- -
- 100%
- +
Глава первая. Дом с красными шторами
В городе говорили, что дом Аделаиды Лорен построен не из камня, а из чужих признаний и подавленных желаний.
Это было преувеличением, но не слишком большим. Окна первого этажа её особняка закрывали тяжёлые, кроваво-красные шторы. Они были слишком театральными для частного жилища и слишком похожими на бархатный полог огромной бесконечной спальни. Аделаида считала это удачным.
— Всякая жизнь нуждается в декорации, — говорила она, проводя кончиками пальцев по мягкой ткани. — Иначе люди начинают принимать случайность за судьбу, а похоть — за любовь.
В тот вечер она давала приём. Воздух в доме был густым, настоянным на дорогих духах, терпком вине и скрытом, животном напряжении. Аделаида знала: мужчины приходят сюда не за искусством. Они приходят, чтобы она посмотрела на них так, словно они — единственный шедевр в комнате, который ей не терпится раздеть.
Ей было сорок девять. Возраст, когда женщина перестаёт оправдываться за свои желания и начинает ими повелевать. На ней было чёрное платье с глубоким, хищным вырезом на спине, обнажающим бледную, безупречную кожу. Лицо Аделаиды не скрывало её опыта, и именно это делало её неотразимой. В её тёмных глазах читалась уверенность женщины, которая знает о мужском теле всё, и которая ещё не встретила того, кто сможет её удивить.
Она скользила взглядом по толпе, пока не остановилась на нём.
Михаил Ветровский.
Он стоял перед картиной «Женщина у окна», сжимая в руке бокал, к которому не притрагивался. Он был худ, небрежно одет, с тёмными, слегка вьющимися волосами и тем напряжённым изяществом в плечах, которое бывает у людей, привыкших много работать руками. Аделаида почувствовала, как внутри неё, внизу живота, медленно и тяжело зарождается пульс. Её привлекала не просто его молодость. Её возбуждала его сосредоточенность. Он смотрел на холст так, словно собирался его вскрыть.
Она подошла бесшумно, остановившись так близко, что могла уловить его запах: дорогие краски, скипидар, дешёвый табак и острый, мужской пот. От этого запаха у неё слегка перехватило дыхание.
— Плохая реставрация, — сказал Михаил, не оборачиваясь. Он чувствовал её тепло спиной.
Аделаида шагнула ещё на полшага. Её грудь почти касалась его пиджака.
— Простите? — murmured она низким, бархатным голосом, от которого, как она знала, у мужчин подкашивались колени.
— Я сказал, реставрация плохая.
— Это моя картина.
— Тем хуже для картины.
Он наконец повернулся. Его глаза встретились с её. В них не было ни робости, ни желания угодить. В них был вызов. Аделаида почувствовала, как по её коже пробежала горячая волна. Она захотела снять с него эту дешёвую рубашку. Захотела провести ногтями по его ключицам, чтобы проверить, дрогнет ли он.
— Что именно вам не нравится? — спросила она, глядя ему прямо в губы.
— Здесь закрасили первоначальный рисунок, — его голос стал тише, хриплее. — Художник сначала поместил в руку женщины ключ. Потом кто-то решил, что ключ слишком откровенен, и превратил его в тень. Они скрыли суть. Закрыли то, что должно было быть обнажено.
— Вы любите снимать слои, Михаил? — softly спросила Аделаида.
— Я ненавижу фальшь. Я люблю добираться до голого холста. До мяса.
Сзади кто-то громко рассмеялся, но они оба словно оглохли. Воздух между ними сгустился, стал вязким, электрическим. Аделаида представила, как он стоит над ней, как его грубые, сильные руки реставратора касаются её кожи, снимая с неё все защитные слои, всю броню богатства и возраста.
— Хотите заработать? — спросила она, не отводя взгляда от его глаз.
Михаил сглотнул. Его кадык медленно скользнул вниз. Он тоже это чувствовал. Тяготение. Опасность.
— На реставрации?
— На правде. На том, чтобы вскрывать то, что другие прячут.
Она взяла со стола карточку выставки. Её пальцы, унизанные кольцами, коснулись его ладони, когда она передавала ему картон. Кожа к коже. Искра была такой сильной, что Михаил чуть не отдёрнул руку, но удержался. Его пальцы непроизвольно сжались, на секунду удержав её руку в плену. Аделаида улыбнулась одними губами.
— Завтра в десять утра. Принесите лупу, перчатки и своё дурное мнение.
— А если я не приду?
— Тогда я решу, что вы умнее, чем кажетесь. И трусливее.
— А если приду?
— Тогда я позволю вам коснуться моего... архива.
Михаил выпустил её руку. Его дыхание стало чуть тяжелее.
Аделаида Лорен не боялась отказов. Она боялась только одного: что этот мальчишка с глазами волка откажется от неё бесплатно.
Глава вторая. Три правила и одно исключение
Библиотека пахла старой кожей, воском и тайнами. Солнечный свет сюда почти не проникал, и Аделаида предпочитала полумрак. Он скрывал возраст, но подчёркивал изгибы тела.
Михаил пришёл в десять минут одиннадцатого.
Она ждала его, сидя в глубоком кожаном кресле, закинув ногу на ногу. Разрез чёрной юбки обнажил бедро. Она видела, как его взгляд на долю секунды метнулся к её ноге, а затем, через силу, вернулся к глазам. Аделаида почувствовала прилив жара. Власть над ним уже начинала пьянить.
— Вы опоздали, — сказала она.
— Вы ждали? — он стоял у стола, не решаясь сесть. В его позе была скрытая, пружинистая агрессия.
— Я всегда жду. Это дешевле, чем сердиться. Подойдите ближе.
Он сделал шаг. Ещё один. Теперь он стоял так близко, что она могла коснуться его ремня, просто протянув руку.
— У вас есть правила? — спросил он, глядя на папку с его именем.
— Для всего.
Аделаида медленно поднялась. Она была на высоких каблуках, и теперь её лицо оказалось в опасной близости от его лица. Она видела, как расширились его зрачки.
— Первое, — её голос стал тихим, вибрирующим, почти интимным. — Никто в этом доме не обещает вечности. Страсть конечна. Мы продаём и покупаем только то, что происходит сейчас.
Михаил не отвёл глаз.
— Разумно.
— Второе... — Аделаида подняла руку. Её холодные пальцы остановились в миллиметре от его горячей шеи, над расстёгнутым воротником рубашки. Она чувствовала жар, исходящий от его кожи. — Никто не прикасается к другому человеку без ясного, недвусмысленного согласия.
Она замерла. Воздух в комнате задрожал. Это было высшей формой эротической пытки: предлагать прикосновение, но требовать, чтобы его выпрашивали.
— Вы разрешаете мне коснуться вас, Михаил? — прошептала она, глядя на его губы.
Его челюсть сжалась. Грудь тяжело вздымалась. Он боролся с собой, с инстинктами, с её запахом, который сводил его с ума.
— Нет, — выдохнул он хрипло. — Пока нет.
Аделаида медленно опустила руку. Удовлетворение, острое и сладкое, пронзило её. Он был силён. Его сопротивление было куда эротичнее дешёвой покорности.
— Ещё разумнее, — улыбнулась она. — Третье: деньги, подарки и услуги называются своими именами. Я не покупаю вашу душу. Я покупаю ваше время и ваши руки.
— А четвёртое? — спросил он, не сводя с неё потемневших глаз.
— Четвёртое правило я оставлю для себя.
Она отошла к столу, разрывая эту невыносимую, сладкую близость, и открыла папку.
— Каталогизировать архив. В нём около двухсот картин, писем и набросков. Некоторые документы... очень откровенны. Вы будете касаться моего прошлого. Голыми руками.
Михаил посмотрел на контракт. Сумма была абсурдной. Сумма, которая покупала не просто работу, а преданность.
— Это слишком много.
— Тогда возьмите меньше.
— Вы предлагаете торг?
— Я предлагаю вам не лгать себе. Вы хотите этих денег. Вы хотите войти в мой дом, в мою спальню... в мою жизнь. Признайте это.
Михаил взял тяжёлую серебряную ручку. Его пальцы были длинными, с коротко остриженными ногтями и следами химических реактивов. Руки, которые умели быть нежными и безжалостными одновременно. Аделаида смотрела на его кисть, и её воображение рисовало картины, от которых у неё пересыхало во рту. Как эти пальцы сжимают простыни. Как они скользят по её бёдрам.
Он подписал договор. Резко, с нажимом.
— Я не хочу, чтобы этот договор означал что-то ещё, — сказал он, отбрасывая ручку.
— Он означает ровно то, что вы чувствуете, когда стоите рядом со мной, — ответила Аделаида.
Она взяла лист. Их пальцы снова соприкоснулись. На этот раз Михаил не отдёрнул руку. Он поймал её взгляд, и в его глазах больше не было холода. Там был голод. Тёмный, первобытный, пугающий их обоих.
— Теперь вы мне принадлежите, Михаил, — тихо сказала она.
— Никому не принадлежу, — ответил он, делая шаг к ней, нарушая все мыслимые границы личного пространства. Его губы оказались у самого её уха. — Но я с удовольствием позволю вам думать, что это не так. Пока вы платите.
Аделаида закрыла глаза, вдыхая его запах. Она поняла, что совершила ошибку. Она хотела купить мальчика. А впустила в дом мужчину, который собирался раздеть её до самого дна. И самое страшное — она хотела этого больше всего на свете.
Глава третья. Молодой человек в чужом пальто
В первые три дня Михаил почти не разговаривал.
Он работал в архивной комнате, куда солнечный свет проникал лишь после полудня, и сортировал бумаги, фотографии, письма и эскизы. Его движения были осторожны, но не благоговейны. Он обращался с прошлым как с больным человеком: без страха, однако не без уважения.
Аделаида наблюдала за ним из соседней комнаты.
Она умела ждать. Этому искусству её научили не любовники, а картины. Картина может молчать годами, прежде чем обнаружит под верхним слоем чужую руку. Человек обычно выдаёт себя быстрее, но зато умеет лгать убедительнее.
На четвёртый день Михаил пришёл в чужом пальто.
Пальто было слишком широким в плечах, с потёртыми пуговицами и запахом табака. Аделаида увидела его в холле и сказала:
— Вам не идёт.
— Мне холодно.
— Это не оправдание.
— Это причина.
— Вы могли купить другое.
— Я не мог.
— Не могли или не захотели?
— Разве существует большая разница?
— В вашем возрасте — да.
Михаил снял пальто и повесил его на спинку стула.
— Вы всё время говорите о возрасте.
— Я всё время слышу, что должна его стыдиться. Приходится напоминать окружающим, что я уже привыкла.
— Я не говорил, что вам следует стыдиться.
— Вы пока вообще ничего обо мне не говорили.
— Я работаю.
— Работа — самый приличный способ прятаться.
Он посмотрел на неё.
— Вы тоже прячетесь?
— Разумеется. Я прячусь за откровенностью. Это самый надёжный костюм.
В этот день они впервые обедали вместе. На столе были рыба, хлеб, зелёный салат и бутылка вина. Аделаида выпила немного, Михаил отказался.
— Вы не пьёте?
— Иногда.
— Сегодня не тот день?
— Сегодня я не хочу терять контроль.
— Скучная привычка.
— Вам бы понравилось, если бы я потерял контроль?
Она поставила бокал.
— Мне нравятся люди, которые сами решают, когда его потерять.
Михаил не ответил.
Из сада донеслась музыка. Лев упражнялся на скрипке, упрямо повторяя одну и ту же фразу. В ней было что-то жалкое и вызывающее одновременно.
— Он вам нравится? — спросил Михаил.
— Лев?
— Да.
— Он талантлив.
— Я не об этом.
— Тогда сформулируйте лучше.
— Вы тянетесь к мужчинам, которых можно изменить?
Аделаида улыбнулась.
— Нет. Я тянусь к мужчинам, которые думают, будто их нельзя изменить.
— Это одно и то же.
— Только для человека, который ещё не пробовал.
— А вы меняете людей?
— Иногда они меняются рядом со мной. Это приятнее.
— Потому что тогда можно считать себя причиной.
— Причины всегда переоценивают. Люди меняются по собственным причинам, а потом ищут виноватого или спасителя.
Михаил положил вилку.
— Вы покупаете их время.
— Иногда.
— И думаете, что покупаете их добровольно?
— Я думаю, что каждый взрослый человек обязан знать, что продаёт.
— А если он не знает?
— Тогда он ещё не созрел для сделки.
— А если ему нужны деньги?
— Деньги нужны всем. Это не делает человека безвольным.
— Но делает его уязвимым.
— Уязвимость не отменяет достоинства. Иначе бедным пришлось бы запретить принимать подарки, а богатым — получать любовь.
— Вы называете любовью то, что оплачиваете?
— Нет. Я называю любовью то, что не могу оплатить.
Она сказала это без улыбки.
На некоторое время разговор прекратился.
Аделаида заметила, что Михаил смотрит на её руки. Не на лицо, не на платье, не на украшения. На руки — сухие, тонкие, с заметными прожилками. Руки реставратора, хотя она почти не работала с кистью последние двадцать лет.
— Вы хотите спросить, почему я не скрываю возраст? — сказала она.
— Нет.
— Тогда спросите что-нибудь другое.
— Почему вы меня наняли?
— Вы уже спросили.
— Вы не ответили.
— Это не значит, что ответа нет.
— Значит, он вам не нравится.
Аделаида откинулась в кресле.
— Вы напоминаете мне одного человека.
— Кого?
— Себя, когда я была моложе.
— Вы были такой же неприятной?
— Нет. Я была гораздо приятнее. Поэтому меня чаще обманывали.
Вечером Михаил продолжил работу до поздней ночи. Когда он уходил, Аделаида стояла у лестницы. Он надел чужое пальто, затянул шарф и пошёл к двери.
— Михаил, — окликнула она.
Он обернулся.
— Завтра возьмите из шкафа синее пальто. Оно вам подойдёт.
— Я не могу принять подарок.
— Это не подарок. Это часть рабочего гардероба.
— Значит, вы уже нашли способ обойти третье правило.
— Нет, — сказала Аделаида. — Я просто нашла более красивую формулировку.
Он покачал головой и вышел.
Аделаида подошла к окну.
Через несколько минут Михаил появился на улице. Он шёл в чужом пальто, чуть сутулившись, словно хотел стать незаметнее. В свете фонаря его фигура казалась моложе, чем была.
Аделаида отвернулась.
Ей не нравилось, когда желание начиналось с жалости.
Но она знала: чаще всего именно так оно и начиналось.
Глава четвёртая. Покупка, которой нельзя совершить
Лев пришёл к Аделаиде в полночь.
Он не звонил в дверь. Он стучал так, словно требовал у дома признания.
Аделаида спустилась сама. На ней был длинный халат цвета тёмного вина, а волосы оставались распущенными. Она не любила показываться гостям в таком виде, но Лев не был гостем. Гости приходили по приглашению. Лев приходил потому, что ему некуда было идти.
— Что случилось? — спросила она.
— Я вам нужен?
— Этот вопрос обычно задают люди, которые уже знают ответ.
— Мне нужны деньги.
— Это более честно.
— Мне нужны не просто деньги. Мне нужно, чтобы вы дали их сейчас.
— Сколько?
Лев назвал сумму.
Аделаида не изменилась в лице.
— Что вы сделали?
— Ничего.
— Тогда почему должны?
— Я подписал договор.
— С кем?
— С человеком, который обещал устроить мне выступления.
— А теперь?
— Теперь он говорит, что я должен заплатить за неустойку.
— Вы читали договор?
Лев усмехнулся.
— Я играл на скрипке, а не занимался юриспруденцией.
— Это не ответ.
— Я был уверен, что всё получится.
— Это ещё хуже.
Она пропустила его в холл. Лев был бледен, под глазами лежали тени. Он держал скрипку в футляре, будто та могла защитить его от людей.
Михаил спустился сверху, услышав голоса.
— Вы всё ещё здесь? — спросил Лев.
— Он работает, — сказала Аделаида. — В отличие от некоторых.
— Я пришёл не за лекцией.
— Вы пришли за деньгами. Лекции входят в стоимость.
Лев поставил футляр на стол.
— Я продам скрипку.
Михаил посмотрел на него.
— Не делайте этого.
— А что мне делать?
— Разобраться в договоре.
— Пока я буду разбираться, меня найдут.
— Кто?
— Люди, которым всё равно, умею я читать или нет.
Аделаида велела слуге принести документы. Через десять минут перед ней лежал контракт. Она прочла его внимательно, затем ещё раз.
— Вы должны неустойку, но сумма завышена. Этот пункт можно оспорить.
— Через суд?
— Возможно.
— У меня нет денег на суд.
— У меня есть.
Лев посмотрел на неё.
— В обмен на что?
Вопрос прозвучал вызывающе, но голос его дрогнул.
Аделаида почувствовала знакомое удовольствие. Она любила мгновение, когда деньги появлялись в разговоре и все прочие приличия сгорали, как тонкая бумага.
— В обмен на право нанять адвоката, — сказала она.
— А потом?
— Потом вы вернёте мне деньги.
— А если не смогу?
— Тогда не вернёте.
— И будете ждать?
— Нет. Буду напоминать.
— Только напоминать?
— Лев, вы слишком часто смотрите на мир как на комнату с одним выходом.
Он сжал руки.
— Вы хотите сказать, что помогаете мне без условий?
— Нет. Я никогда не помогаю без условий. Я просто стараюсь, чтобы условия были видны.
Михаил взял договор.
— Здесь есть ещё пункт о передаче прав на ваши будущие выступления.
— Я знаю.
— Тогда вы не просто должны деньги. Вы отдали ему всё.
Лев отвернулся.
Аделаида встала и подошла к футляру со скрипкой.
— Сколько она стоит?
— Не трогайте.
— Я спросила не вас.
Лев резко шагнул вперёд.
— Не надо.
— Я могу купить её, — спокойно сказала Аделаида. — Потом отдам вам в аренду на тех же условиях.
— Вы хотите купить мою скрипку?
— Я хочу купить вещь, которая принадлежит вам. Не вас.
— А если вы потом скажете, что и я вам принадлежу?
— Тогда вы напомните мне о правилах.
— Вы всё время прячетесь за правилами!
— Потому что без них люди прячутся за чувствами. Это гораздо опаснее.
Лев открыл футляр. Скрипка была старой, с потёртым лаком и маленькой трещиной возле подбородника.
— Она от деда, — сказал он.
— Значит, вы не хотите её продавать.
— Нет.
— Тогда мы не будем покупать её.
Аделаида взяла телефон и набрала номер адвоката. Через пять минут она договорилась о встрече утром и внесла деньги на счёт.
— Я верну, — сказал Лев.
— Возможно.
— Я не хочу быть вашим должником.
— Тогда станьте моим клиентом.
— А если я не хочу быть и клиентом?
— Тогда станьте человеком, которому однажды помогли. Это неприятный, но переносимый статус.
Лев долго смотрел на неё. Его лицо было молодым, но выражение — старым. Аделаида поняла, что этот вечер привлёк её не меньше, чем любой красивый мужчина, вошедший в её дом с уверенной улыбкой.
Не красота была важна.
Важен был момент, когда человек обнаруживал: его свобода не исчезла, но теперь требует усилий.
— Вы останетесь до утра, — сказала она.
— Почему?
— Потому что вы дрожите.
— Я не дрожу.
— Тогда вам нечего бояться гостевой комнаты.
Он хотел возразить, но промолчал.
Михаил всё ещё стоял у лестницы.
Когда Лев поднялся наверх, он сказал:
— Вы получили то, что хотели.
Аделаида посмотрела на него.
— Что именно?
— Благодарность.
— Благодарность — самый дешёвый из человеческих товаров.
— Но вы всё равно его купили.
Она посмотрела на закрытый футляр.
— Нет, Михаил. Я купила время. Человека купить нельзя.
— Вы сами в это верите?
— Сегодня ночью — да.
— А завтра?
Аделаида улыбнулась.
— Завтра будет другая цена.
Глава пятая. Бал в гостинице
Отель «Империал» в эту ночь казался не зданием, а живым, дышащим организмом, чьим сердцем был снятый Аделаидой пентхаус на последнем этаже. Здесь, над спящим городом, воздух был другим: густым, настоянным на дорогих сигарах, терпком шампанском и том тяжёлом, электрическом флёре, который всегда сопровождал Аделаиду Лорен.
Она стояла у панорамного окна, за которым мерцали огни ночного города, и позволяла себе роскошь быть просто женщиной, наблюдающей за своим отражением в стекле. На ней было платье из тяжёлого изумрудного шёлка, которое больше походило на искусно задрапированную воду. У него не было спины. Глубокий, дерзкий вырез начинался у самого затылка и нырял вниз, открывая позвоночник и ямочки над бёдрами, оставляя кожу беззащитной перед прохладой кондиционеров и горячими взглядами гостей. Ткань облегала её бёдра и грудь так плотно, что при каждом вдохе казалось, будто платье вот-вот уступит натиску её тела. Аделаида знала, как она выглядит. Она знала, что каждый мужчина в этой комнате уже мысленно провёл ладонью по её обнажённой спине, и это знание грело её лучше любого алкоголя.
Но сегодня она ждала не мужского восхищения. Она ждала одного взгляда.
Михаил Ветровский стоял в дальнем углу зала, у колонны, покрытой тёмным мрамором. Он был в чёрном костюме, который сидел на нём чуть слишком свободно — одежда, купленная по необходимости, а не по любви. В руке он сжимал бокал с виски, но не пил. Он смотрел на неё. Не на её платье, не на её украшения, а на то, как она движется, как она повелевает пространством, даже просто стоя неподвижно. Его взгляд был тяжёлым, почти осязаемым. Аделаида чувствовала его на своей обнажённой спине, словно прикосновение горячих губ. От этогоphantom-ного касания у неё сладко заныло внизу живота.
— Мы готовы начать, мадам Лорен? — тихо спросил распорядитель вечера, появляясь за её спиной.
Аделаида медленно повернулась. Зал, наполненный тридцатью избранными гостями — художниками, музыкантами, молодыми хищниками и стареющими меценатами, — мгновенно затих.
— Начнём, — произнесла она. Её голос, низкий и бархатный, легко преодолел расстояние. — Сегодня мы не будем говорить об искусстве. Искусство — это лишь способ оправдать то, что мы чувствуем на самом деле. Сегодня мы сыграем в правду.
Она прошла в центр зала, где был расставлен круг из глубоких бархатных кресел. Гости заняли места. Михаил остался стоять у колонны, скрестив руки на груди. Он был единственным, кто не подчинился её негласному приказу сесть, и эта маленькая революция заставила соски Аделаиды затвердеть под тонким шёлком.
— Правила просты, — продолжила она, опускаясь в кресло и элегантно закидывая ногу на ногу. Разрез платья обнажил бедро почти до самого верха. Она заметила, как несколько мужчин непроизвольно сглотнули. — Я задам один вопрос. Вы должны ответить на него честно. Ложь в этом кругу наказуема: лжец покидает отель пешком, без пальто и без кошелька. Вопрос таков: что бы вы купили, если бы деньги перестали существовать как концепция? Что бы вы приобрели, если бы единственным ограничением была ваша совесть?
Тишина в зале стала вязкой. Это была её любимая игра. Она обнажала души быстрее, чем стриптиз.
Первым заговорил молодой поэт с лихорадочным блеском в глазах.
— Я бы купил чужую бессонницу, — выдохнул он. — Я бы заплатил за то, чтобы каждую ночь спать сном человека, который никогда не знал сомнений. Чтобы его покой стал моим.
Аделаида улыбнулась.
— Вы хотите украсть чужое неведение, милый. Это не покупка, это паразитизм. Но красиво.
Следующей была танцовщица, чьё тело было инструментом, доведённым до совершенства.
— Я бы купила право разрушить чью-то идеальную семью, — сказала она, обводя зал вызывающим взглядом. — Я бы купила одну ночь с мужем самой добродетельной женщины в городе. Не ради любви. А ради того, чтобы утром она увидела в его глазах то, что видела бы я. Я бы купила её крушение.
В зале пробежал нервный смешок. Аделаида почувствовала, как по её коже пробегает горячая волна. Её возбуждала эта откровенная, животная жестокость. Она перевела взгляд на Михаила. Он не улыбался. Его челюсть была сжата, а глаза потемнели. Ему не нравилось это. Ему не нравилось, как она упивается чужими пороками. И это делало её ещё более влажной.
— А вы, Лев? — обратилась она к двадцатитрёхлетнему скрипачу, который сидел, нервно теребя манжету рубашки.
Лев поднял на неё глаза, полные обиды и страсти.
— Я бы купил ваши руки, Аделаида.
Зал замер.
— Мои руки? — переспросила она, медленно поднимая ладони и рассматривая свои тонкие пальцы с тёмным камнем на безымянном.
— Я бы купил право на то, чтобы они касались только меня. Чтобы вы забыли, как ощущается кожа других мужчин. Я бы купил вашу память о них и стёр бы её.
Это было собственнически. Это было наивно. И это было невероятно эротично. Аделаида медленно облизнула губы.
— Ты хочешь купить мою историю, Лев. Но история — это единственное, что нельзя отчуждить.
Она поднялась с кресла и медленно пошла по кругу. Её бёдра покачивались в такт неслышимой музыке. Она останавливалась за спиной каждого гостя, касаясь их плеч кончиками пальцев, оставляя за собой шлейф из мурашек и тяжёлого парфюма с нотами уда и чёрной орхидеи.