Брошенная жена дракона. Хозяйка сиротского замка

— Проверяющий предлагал.

Вот оно снова. Проверяющий, который улыбался. Проверяющий, после которого Сай перестал выходить.

— И что было потом?

Элмар крепче прижал спящего Руфа.

— Потом двоих забрали.

Тави отвернулась к стене.

Нисса перестала гладить деревянную птичку.

Авелия почувствовала, как осторожное тепло кухни сменилось холодным гневом. Но гнев был бесполезен, если дать ему разлиться. Его следовало превратить в вопрос, в запись, в будущий счёт.

— Их имена? — спросила она тихо.

— Для чего? — Элмар почти оскалился.

— Чтобы я знала, кого искать в бумагах, когда доберусь до них.

— В бумагах их нет.

— Значит, начну с ваших слов.

Он качнул головой.

— Нет.

Авелия кивнула.

— Не сейчас.

Она отступила к двери.

— Ложитесь. Дарон останется в кухне. Я тоже буду рядом.

— Где? — спросила Тави.

— В главном зале, наверное.

Все дети одновременно подняли на неё глаза.

— Нельзя, — сказала Нисса.

— Почему?

— Ночью он становится другим.

— Замок?

Она кивнула.

Элмар положил Руфа на тюфяк и укрыл своим покрывалом.

— Он двигает коридоры, когда темно. Особенно если в доме новый человек.

— Чтобы выгнать?

— Чтобы понять.

Авелия посмотрела в коридор. Там уже сгущались тени, хотя на кухне ещё горел огонь. Каменный Сиротский, похоже, не собирался ждать утра со вторым испытанием.

— Тогда я останусь у вашей двери.

— Зачем?

— Чтобы, если коридоры начнут двигаться, я знала, где вы.

Элмар смотрел на неё долго, почти сердито.

— Вы не должны нас охранять.

— Верно. Должна. Теперь это входит в моё внутреннее управление.

Тави вдруг фыркнула. Нисса спрятала улыбку в деревянную птичку. Даже Элмар моргнул, не сразу решив, можно ли сердиться на такую фразу.

Авелия устроилась в коридоре у стены, завернувшись в плащ. Дарон принёс ей старую скамейку, но она отдала её ему обратно.

— Вам завтра вести лошадей к мосту, если решите уехать. Садитесь вы.

— Я и на полу сидел.

— А я четыре года сидела на креслах, которые мне не принадлежали. Сегодня пол честнее.

Дарон хотел возразить, но увидел её лицо и только покачал головой.

Ночь опустилась на замок не сразу.

Сначала погас последний серый свет в окнах. Потом кухня стала единственным тёплым местом в боковом крыле. Потом где-то вверху закрылась ставня, хотя никто её не трогал. Потом стены начали тихо дышать.

Авелия не спала.

Она сидела у двери бельевой, слушала ровное сопение детей и составляла в голове список на утро: проверить колодец, пересчитать посуду, осмотреть печи, найти кладовые, узнать про Сая, расспросить Дарона о ближайшей деревне, написать первый запрос по попечительскому фонду. В список всё время вмешивались чужие лица: Орвейн у мраморного стола, Лиорса с пальцами на спинке кресла, Гравен Арк, произносящий «состав проживающих не указан» так, будто отсутствие строки могло отменить живых детей.

Она почти задремала под утро — или ей показалось, что под утро, потому что в замке не было часов.

Проснулась Авелия от тишины.

Не от звука. Именно от тишины.

Дверь бельевой была приоткрыта, как и прежде. Изнутри доносилось дыхание детей. Но что-то изменилось. Коридор, где она сидела, стал длиннее. Намного длиннее.

Кухонного света больше не было видно.

Вместо знакомого поворота слева тянулся узкий проход с окнами, которых раньше здесь не было. Справа появилась лестница вниз. Прямо впереди висел гобелен, которого Авелия точно не видела вечером: пустой щит на сером поле, вокруг него семь не зажжённых огней.

Она медленно поднялась.

Плащ соскользнул с плеч.

Дверь бельевой скрипнула.

— Авелия? — прошептала Нисса.

Девочка стояла на пороге, босая, бледная.

— Тихо, — сказала Авелия. — Все внутри?

Нисса обернулась.

И в этот миг из комнаты донёсся испуганный шёпот Тави:

— Руфа нет.

Авелия почувствовала, как сердце ударило в рёбра.

Она вошла в бельевую. Элмар уже стоял у пустого тюфяка Руфа, белый как мел. Покрывало было откинуто, на полу виднелись маленькие следы босых ног. Они вели к стене.

Не к двери.

К стене, где вечером стоял ящик с детскими вещами. Теперь ящика не было. На его месте темнел низкий проход, такой маленький, что взрослому пришлось бы ползти.

— Он проснулся, — прошептала Тави. — Руф иногда ходит за голосом, если замок зовёт.

Элмар бросился к проходу.

Авелия успела схватить его за рукав.

— Нет.

Он дёрнулся так сильно, что ткань затрещала.

— Пустите!

— Ты застрянешь там с ним.

— Это Руф!

— Именно поэтому ты останешься с Ниссой и Тави.

— Вы не понимаете!

— Понимаю, что если ты исчезнешь следом, мне придётся искать уже двоих.

Глаза мальчика сверкнули яростью.

— Вы взрослая. Вам легко оставаться!

Эти слова попали точно в невыкрикнутое, о котором говорила Нисса. В ту самую часть Авелии, которая четыре года оставалась, терпела, молчала и называла это долгом. Но сейчас речь была не о прошлом.

Сейчас в стене исчез маленький ребёнок.

Авелия опустилась на колени перед проходом. Изнутри тянуло холодом и пылью. Где-то далеко, очень далеко, послышался всхлип.

— Руф, — позвала она негромко. — Это Авелия. Ты меня слышишь?

Ответа не было.

Только ещё один всхлип.

Авелия сняла плащ, потому что в нём она точно застрянет. Отдала фонарь Элмару.

— Держи свет у прохода. Если стены начнут двигаться, говори вслух всё, что видишь. Не кричи. Просто говори.

Элмар смотрел на неё так, будто всё ещё не верил.

— Вы полезете?

— Да.

— Там тесно.

— Я заметила.

— Там может закрыться.

— Тоже заметила.

Нисса вдруг подошла ближе и вложила в ладонь Авелии свою деревянную птичку.

— Он любит её, — прошептала она. — Руф пойдёт на стук крыла.

У птички действительно одно крыло болталось на нитке и тихо постукивало по деревянному боку.

Авелия взяла игрушку очень осторожно.

— Верну.

— Не обещайте, если не знаете, — напомнила Нисса.

Авелия встретила её взгляд.

— Тогда скажу иначе. Я буду держать её крепко.

И полезла в проход.

Камень сразу сжал плечи. Пришлось двигаться медленно, на локтях, стараясь не думать о том, что за спиной остаётся свет. Проход пах старой пылью и холодным железом. Никакой сырости, никакой живой земли — только камень, который помнил слишком многое и не собирался объяснять свои правила.

— Руф, — позвала она снова. — Постучи, если слышишь.

Тишина.

Авелия постучала деревянным крылом птички.

Тук.

Тук.

Тук.

Из темноты впереди донёсся слабый ответный звук. Не стук. Скорее шорох.

— Хорошо, — сказала она, хотя не знала, слышит ли её малыш. — Я иду.

Проход повернул. Авелия ударилась плечом о выступ и едва не выронила птичку. Стиснула зубы, переждала вспышку боли и поползла дальше. Где-то позади Элмар говорил ровным напряжённым голосом:

— Стена не закрылась. Свет есть. Нисса держит дверь. Тави не плачет.

— Я не плачу! — сердито донеслось дальше.

Авелия почти улыбнулась, но тут проход резко пошёл вниз.

Она соскользнула на локтях, удержалась за каменный край и замерла. Впереди появилась щель, за ней — крошечная комната или ниша. Там, в сером свете, сидел Руф.

Он прижал колени к груди и смотрел на стену перед собой. На его рукаве белела свежая нитка Тави.

— Руф, — мягко сказала Авелия.

Мальчик повернул голову.

Глаза у него были широко раскрыты, но он не плакал. Будто уже выплакал всё по дороге.

— Он сказал, мама там, — прошептал Руф.

У Авелии перехватило дыхание.

Она не знала, кто была его мать. Жива ли. Помнил ли он её лицо или только голос, который замок зачем-то повторил в темноте. Не знала, был ли это злой обман, испытание или память стен, не умеющая отличать утешение от боли.

Но знала, чего нельзя говорить.

Нельзя сказать «тебе показалось».

Нельзя сказать «не выдумывай».

Нельзя сказать «мамы там нет», даже если это правда. Ребёнок, который пошёл в стену за голосом, слышал не ложь. Он слышал надежду, ставшую ловушкой.

Авелия протянула деревянную птичку.

— Нисса дала мне это для тебя.

Руф посмотрел на игрушку.

Однокрылое птичье тельце тихо качнулось в её руке.

— Она сломана, — сказал он.

— Зато вернулась.

Он молчал.

— Как и ты сейчас вернёшься, если позволишь мне помочь.

— Там был голос.

— Я знаю.

— Он звал.

— Иногда дом помнит тех, кого мы очень хотим услышать. Но память — не всегда дверь, в которую надо идти ночью босиком.

Руф опустил взгляд на свои ноги, словно только теперь понял, что замёрз.

Авелия не могла развернуться в проходе. Не могла просто взять его на руки. Между ними была узкая щель, через которую пролез бы ребёнок, но не взрослый. Значит, нужно было уговорить его двигаться самому.

— Руф, послушай меня. Элмар ждёт у входа. Тави сердится, потому что ты испачкал зашитый рукав раньше, чем она успела им похвастаться. Нисса отдала свою птичку и теперь, наверное, делает вид, что ей не страшно.

— А вы?

Вопрос был таким тихим, что Авелия почти не услышала.

— А я застряла в стене и очень рассчитываю, что ты покажешь мне, как отсюда выбраться.

Малыш моргнул.

Потом вдруг шмыгнул носом.

— Вы большая.

— Именно. Очень неудобно.

— Большие не лезут за маленькими.

Авелия почувствовала, как камень под локтями стал холоднее.

Вот оно. Самое главное правило, которому их научили.

Большие не лезут за маленькими.

Большие зовут, считают, забирают, закрывают двери, улыбаются, открывают кладовые, но не лезут в тесноту, не пачкают платья, не рискуют за теми, у кого нет фамилий.

— В этом доме будут лезть, — сказала она.

Руф смотрел на неё долго.

Потом протянул руку к птичке.

В тот же миг стена за его спиной дрогнула.

Щель, через которую он должен был пролезть к Авелии, стала уже.

— Руф, быстро, — сказала она, сохраняя голос спокойным только усилием воли.

Он испугался и замер.

— Я не могу.

— Можешь. Сначала птичка ко мне. Потом рука. Потом плечо боком.

Стена снова скрипнула.

Авелия услышала крик Элмара сзади, но не разобрала слов. Проход у её ног будто сдвинулся. Каменный Сиротский больше не просто показывал. Он требовал выбора от неё тоже.

Она могла отползти назад. Сказать, что проход закрывается. Позвать Дарона, попытаться найти другой путь. Сохранить себя, чтобы утром продолжить разумно и правильно.

А Руф останется за стеной один.

Авелия резко просунула руку в щель до плеча. Камень сжал рукав, ткань затрещала.

— Руф, смотри на меня.

Мальчик поднял глаза.

— Сейчас ты возьмёшь мою руку. Я не обещаю, что не будет страшно. Будет. Но ты полезешь на мой голос. Не на тот, который зовёт из стены. На мой. Понял?

Он кивнул.

— Скажи вслух.

— На ваш.

— На мой.

— На ваш голос, — прошептал Руф и вцепился в её пальцы.

Авелия потянула.

Не резко. Сначала только помогла ему лечь на живот, потом направила плечо, потом подтянула ближе. Камень царапал её руку через ткань, Руф всхлипывал, где-то позади Элмар повторял: «Свет есть, свет есть, свет есть», будто если перестанет, темнота победит.

Щель стала ещё уже.

— Руф, выдыхай, — сказала Авелия. — Как будто дуешь на горячую кашу.

— Она не горячая.

— Завтра сделаем горячее.

— Правда?

— Если найдём больше крупы.

— Это не обещание?

— Это хозяйственный план.

Он вдруг тихо фыркнул сквозь слёзы.

И в этот момент плечо прошло.

Авелия потянула сильнее, чувствуя, как что-то в её рукаве рвётся окончательно. Руф выскользнул из щели прямо ей под грудь. Она прижала его одной рукой, другой упёрлась в пол и начала пятиться назад.

Проход не отпускал.

Камень будто стал ниже. Дышать было трудно. Руф цеплялся за неё, дрожал всем телом, но не кричал.

— Элмар, говори! — крикнула Авелия, забыв запрет.

Коридор вокруг тут же отозвался низким гулом.

Она замерла.

Нельзя кричать.

— Я здесь, — донёсся голос мальчика, сорванный, но уже тише. — Свет есть. Нисса держит дверь. Тави ругается. Дарон хочет ломать стену.

— Пусть не ломает.

— Он уже понял.

Авелия почти смеялась бы, если бы могла вдохнуть глубже.

Она двигалась назад медленно, считая каждый толчок локтями. Руф стал помогать — упирался коленями, старался не висеть на ней, хотя сил у него было мало. Наконец впереди появился свет. Не яркий, дрожащий, но настоящий.

Элмар лежал у прохода на животе, вытянув фонарь как можно глубже. Лицо у него было мокрым, хотя он, скорее всего, потом сказал бы, что это пыль.

— Давай его, — хрипло сказал он.

Авелия подтолкнула Руфа вперёд.

Маленькие руки подхватили малыша — Элмар, Тави, Нисса все разом, мешая друг другу, вытаскивая, ощупывая, сердясь и почти плача. Авелия выбралась последней. На пол она скорее выпала, чем выползла.

Несколько мгновений она просто лежала на холодных плитах и смотрела в потолок бельевой.

Потолок был на месте.

Дверь была на месте.

Ящик с детскими вещами снова стоял у стены, будто никуда не исчезал.

Каменный Сиротский молчал.

Потом Руф вырвался из рук Элмара и вдруг прижался к боку Авелии.

Неловко. Сильно. Всем маленьким дрожащим телом.

Она не сразу поняла, что он обнимает её.

Не из благодарности даже.

Из проверки: настоящая ли.

Авелия медленно подняла руку и положила ему на спину. Не сжала. Не удержала. Просто дала понять, что здесь.

Элмар стоял рядом, белый, злой и потрясённый.

— Вы могли уйти, — сказал он.

— Могла.

— Но не ушли.

— Нет.

— Почему?

Авелия села, прислонившись к стене. Рука болела, платье было в пыли, волосы выбились из причёски окончательно. От прежней жены герцога, пожалуй, не осталось ничего, кроме осанки, и та сейчас держалась на упрямстве.

Она посмотрела на детей: на Руфа, который всё ещё цеплялся за неё; на Ниссу с пустыми руками, потому что птичка осталась у малыша; на Тави, сердито вытирающую глаза рукавом; на Элмара, который изо всех сил пытался не поверить слишком быстро; на серую нитку у дальнего тюфяка, где, возможно, в темноте слушал Сай.

— Потому что дом начинается не с ворот, — сказала Авелия. — И не с печати Совета. Дом начинается там, где маленького не оставляют одного в стене.

Никто не ответил.

Но где-то за дверью коридор снова стал коридором. Кухонный свет появился вдалеке, тёплый и слабый. По стене бельевой медленно прошла серебристая линия и остановилась у порога, как тонкая нить.

Нисса всхлипнула.

— Он запомнил.

— Что?

Девочка посмотрела на Авелию.

— Что вы вернулись.

Элмар медленно опустился на пол напротив. Он всё ещё не улыбался. Не расслаблялся. Не доверял до конца.

Но когда Руф уснул, прижавшись к Авелии, мальчик не забрал его сразу.

Это, как поняла Авелия, было не меньше, чем открытые ворота.

Позже, когда дети снова улеглись, когда Дарон молча поставил у двери кружку тёплой воды и ушёл, когда замок перестал шевелиться и ночь стала почти обычной, Авелия достала из кармана свой сложенный список.

Руки дрожали от усталости, но она всё же развернула бумагу.

Первая строка осталась прежней:

«Узнать, кто просит не открывать ворота».

Ниже она медленно написала вторую:

«Не позволить Совету забрать детей без фамилий».

Потом подумала и добавила третью:

«Найти главную кладовую. Но не открывать, пока не пойму, чего они боятся».

За стеной кто-то тихо шевельнулся.

Из темноты у дальнего тюфяка, где лежала серая нитка, прозвучал почти неслышный мальчишеский голос:

— Если вы откроете её неправильно, замок вспомнит всех, кого у него забрали.

Авелия не повернула головы резко. Не испугала голос вниманием.

Только спросила так же тихо:

— Ты Сай?

Молчание длилось долго.

Потом голос ответил:

— Для записей — нет.

Авелия посмотрела на тёмное окно, на щель, закрытую доской, на детей, спящих в бывшей бельевой, и на свой список, который уже перестал быть просто хозяйственным.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда не для записей.

Каменный Сиротский за стенами молчал.

Но это молчание больше не было пустым.