Вдова драконьего генерала. Лекарка для его наследника

Глава 2. Приговор Северного замка

— Ту, за которой плачет мама.

Слова ребёнка прозвучали так тихо, что Лика сначала решила: ей послышалось. В комнате не было никакой двери в тёмном углу, только тяжёлый гобелен с вытканным драконом, свившимся вокруг башни. Синий огонь в камине погас, и теперь единственным светом оставалось золотое сияние, тонко пульсирующее под кожей на её запястье и на руке маленького Ардена.

Генерал стоял рядом, не двигаясь. Его лицо вновь стало непроницаемым, но Лика чувствовала, что в нём что-то изменилось. Не смягчилось — нет, до мягкости этому человеку было далеко. Скорее напряглось, как сталь перед ударом.

— Арден, — произнёс он ровно. — Посмотри на меня.

Мальчик не послушался. Он продолжал смотреть в тёмный угол, где гобелен едва заметно шевелился, хотя окна были закрыты, а сквозняка в комнате не чувствовалось. Его пальцы всё ещё держали Ликину ладонь. Маленькие, горячие, упрямые.

— Она там, — прошептал ребёнок. — Но дверь не открывается для холодных.

Лика медленно повернула голову к гобелену. Сначала она видела только ткань, старую, тёмную, с серебряными нитями, которые в слабом свете казались острыми, как иней на стекле. Потом ей почудилось, что вытканная башня на рисунке стала глубже, а вокруг её основания проступила тонкая золотая линия.

Будто шов.

Будто скрытый проход, который пытался вспомнить, что когда-то был дверью.

— Не трогайте, — сказал генерал.

Он не повысил голоса, но Лика всё равно замерла. В его тоне было не только приказание. В нём был страх, так тщательно спрятанный, что другой мог бы его не заметить.

Она заметила.

— Я и не собиралась, — ответила она так же тихо.

— Собирались.

— Я смотрела.

— В этом доме слишком часто беда начинается с того, что кто-то просто смотрит.

Лика подняла на него глаза. Ей хотелось спросить, что произошло в этом доме, почему пятилетний ребёнок говорит о плачущей матери, почему её собственная рука откликается на чужую родовую печать и почему все делают вид, будто умершую можно похоронить, а живую — стереть. Но Арден рядом судорожно вдохнул, и все вопросы отступили.

Мальчик качнулся вперёд. Лика успела придержать его за плечо, не притягивая, просто помогая не упасть. Он был лёгкий, почти невесомый под тёплым одеялом, и от этого в груди стало больно. Не от жалости даже — от злости на всех взрослых, которые сумели превратить такого маленького ребёнка в центр суда, страха и шёпота.

— Тише, — сказала она. — Я здесь. Дыши спокойно.

Арден послушался не сразу. Он сделал один неровный вдох, потом второй, затем уткнулся лбом в её ладонь. Это движение было таким доверчивым, что Лика на мгновение растерялась. В её прежней жизни она никогда не была матерью. Не успела. У неё были работа, вечная усталость, недописанные сообщения, покупки на бегу и привычка держаться собранно, потому что иначе всё развалится. А теперь чужой ребёнок держался за неё так, будто она была единственным тёплым местом в огромном ледяном мире.

Генерал сделал шаг к кровати.

Арден тут же напрягся.

Каэль заметил это. Остановился. Пальцы его правой руки сжались, будто он хотел коснуться сына, но сам себе запретил.

Лика увидела этот короткий жест и впервые подумала, что холод этого мужчины может быть не только бронёй против других. Возможно, он носил её ещё и потому, что боялся одним неверным движением причинить боль тем, кого пытался защитить.

— Маленький лорд должен отдохнуть, — дрожащим голосом сказала служанка у двери. — После такого всплеска…

Она осеклась под взглядом генерала и опустила голову.

— Выйдите, — приказал Каэль.

Служанка поспешно поклонилась и исчезла за дверью.

Лика хотела убрать руку, но Арден удержал её.

— Не уходи.

Детская просьба прозвучала почти беззвучно, но в комнате стало от неё тяжелее. Генерал смотрел на сына, и впервые за всё время Лика увидела на его лице не гнев, не подозрение и не презрение. Усталость. Мрачную, глубокую, привычную.

— Я не уйду сразу, — сказала она осторожно. — Но мне нужно понять, что можно, а что нельзя.

Арден поднял глаза.

— Ты не будешь снова холодной?

Вопрос ударил сильнее любого обвинения Совета.

Лика медленно выдохнула.

— Не буду.

— Обещаешь?

Она не знала, какие клятвы в этом мире считались опасными. Не знала, может ли обычное слово стать частью обряда, ловушкой или цепью. Но перед ней был ребёнок, и он просил не власти, не защиты рода, не невозможного чуда. Он просил, чтобы рядом с ним больше не было холода.

— Обещаю, что не причиню тебе зла, — сказала она. — И не стану притворяться, будто понимаю больше, чем понимаю на самом деле.

Арден будто удовлетворился этим странным для ребёнка ответом. Его пальцы ослабли, веки начали опускаться. Золотая линия на запястье побледнела, но не исчезла совсем.

Генерал молчал до тех пор, пока мальчик не откинулся на подушки. Тогда он тихо произнёс:

— Достаточно.

Лика медленно высвободила руку. В тот же миг синий огонь в камине вспыхнул снова, но уже не ярко, а осторожно, будто боялся потревожить ребёнка. Гобелен в углу перестал шевелиться. Комната вернулась в прежнюю неподвижность, только прежней она уже не казалась.

У двери их ждала Марта. Пожилая женщина стояла так прямо, будто за это время успела собрать себя по кускам. Но, когда её взгляд упал на руку Лики, в лице снова мелькнул страх.

— Лорд Драгомир, — сказала она вполголоса. — Совет требует вашего возвращения в зал.

— Совет подождёт.

— Боюсь, уже нет.

За её спиной в коридоре раздались шаги. Несколько человек приближались уверенно, без спешки, и Лика сразу поняла: это не слуги. Так ходили те, кто привык входить без разрешения.

Генерал коротко посмотрел на сына, потом на Лику.

— Вы останетесь здесь.

— Со мной? — спросила она.

— Под охраной.

— Разумеется, — не удержалась Лика. — А я уже почти решила, что вы начали мне доверять.

Его взгляд стал холоднее.

— Я начал учитывать, что вы опаснее, чем казались.

— Для кого? Для пятилетнего ребёнка, который сам меня позвал?

— Для всех, если вы и правда открываете то, что было запечатано.

Лика хотела ответить, но дверь распахнулась.

В комнату вошёл тот самый мужчина в серебристо-чёрном плаще, который вёл ритуал у алтаря. Теперь при ярком свете она лучше разглядела его лицо: гладкое, бледное, слишком спокойное для человека, вокруг которого рушился собственный обряд. За ним стояли двое мужчин в тёмных камзолах и женщина с высоким воротником, украшенным серебряными пластинами. У всех на висках поблёскивали чешуйчатые узоры.

Совет драконов пришёл за ней сам.

— Лорд Драгомир, — произнёс мужчина, не глядя на Лику. — Вы нарушили порядок ритуала.

— Мой сын позвал на помощь.

— Ваш сын находится под влиянием нестабильной родовой печати. Тем более нельзя было приводить к нему женщину, по вине которой эта печать исказилась.

Лика сжала пальцы. Ей хотелось сказать, что никто её никуда не приводил, а она вообще очнулась здесь меньше часа назад и всё ещё не получила ни одного нормального ответа. Но она удержалась. Чем дольше она слушала, тем яснее становилось: эти люди ждали от неё истерики, оправданий или покорности. Значит, лучше не давать им ни того, ни другого, ни третьего.

— Она не прикасалась к печати без разрешения, — сказал генерал.

Мужчина в плаще наконец повернулся к ней.

— Неужели? А погасший огонь в покоях наследника — тоже случайность?

— Если бы я знала, как это произошло, — сказала Лика, — я бы уже объяснила.

— Потеря памяти снова спасает вас от ответа?

— Нет. Она мешает мне понять, почему все вокруг знают так много и при этом говорят так мало.

Женщина из Совета с серебряным воротником едва заметно усмехнулась.

— Узнаю дерзость Альвардов.

Марта быстро шагнула ближе к Лике.

— Леди перенесла тяжёлый переход через печать. Она плохо помнит события.

— Зато помнит, как спорить, — заметил один из советников.

Генерал повернул голову.

— Если Совет пришёл говорить, говорите. Если обвинять — вернитесь в зал. Я не позволю устраивать суд в комнате моего сына.

В этих словах была такая власть, что даже люди Совета на мгновение умолкли.

Мужчина в плаще сложил руки перед собой.

— Хорошо. Тогда Совет вынесет решение здесь, без лишней торжественности. Ритуал вдовьего отречения не завершён, потому что родовая печать неожиданно откликнулась. Полностью снять брачную связь сегодня невозможно. Но оставлять леди Элианну рядом с наследником в столичном храме — слишком рискованно. Оставлять её без надзора — тем более.

Лика почувствовала, как внутри всё сжалось.

Вот оно. Приговор.

— Совет постановил, — продолжил он, — до окончательного разбирательства отправить леди Элианну Альвард в Северный замок Драгомиров. Формально она сохраняет статус вдовы при живом муже, но лишается права распоряжаться имуществом, носить знак супруги главы рода и появляться при дворе без сопровождения.

— Вы отправляете меня в его дом? — спросила Лика, не удержавшись.

— В дальний родовой замок, — поправила женщина с серебряным воротником. — Туда, где стены помнят клятвы лучше людей. Там ваша печать либо погаснет, либо проявит истинную причину своего отклика.

Прозвучало красиво. Почти благородно.

Но Лика услышала другое: её увозят подальше от свидетелей.

Генерал, похоже, услышал то же.

— Северный замок закрыт с прошлого месяца.

— Именно поэтому он подходит, — сказал мужчина в плаще. — Там меньше посторонних глаз.

— Там крыло наследника.

— Маленький лорд поедет вместе с вами.

В комнате стало так тихо, что потрескивание камина показалось оглушительным.

Каэль не двинулся, но Лика увидела, как изменилась линия его плеч. Ещё мгновение назад он был просто опасным. Теперь — смертельно.

— Нет.

Одно слово. Низкое, спокойное, окончательное.

Советник не отступил.

— Печать наследника откликнулась на неё. Мы все это видели. Разлучение может быть опаснее присутствия.

— Мой сын не станет частью ваших проверок.

— Ваш сын уже часть родовой беды, лорд Драгомир. Как и эта женщина. Вы можете сколько угодно презирать её, но огонь признал связь там, где её не должно было быть. Если вы откажетесь подчиниться, Совет будет вынужден временно ограничить ваши права хранителя до выяснения обстоятельств.

Марта тихо ахнула.

Лика не знала местных законов, но по лицу генерала поняла: угроза была серьёзной. Не пустой. У него могли отнять не просто должность или власть. У него могли отнять сына.

И весь зал, весь ритуал, все унижения вдруг предстали под другим углом. Лику не просто объявляли вдовой. Её превращали в рычаг. В повод давить на генерала. В удобную виновницу для любой беды, которая уже случилась или ещё случится.

— Вы решили всё заранее, — сказала она.

Советник перевёл на неё взгляд.

— Осторожнее, леди Элианна.

— Зачем? Я ведь уже без прав, без имени и под надзором. Осталось только запретить мне думать вслух.

Женщина из Совета подняла бровь.

— Очень смело для той, кто не помнит даже собственной вины.

— Именно поэтому я и хочу её узнать, а не подписывать всё, что мне кладут под руку.

— Вам никто ничего подписывать не предлагает.

— Конечно. Здесь предпочитают печати и ритуалы. Так выглядит солиднее.

Марта чуть слышно прошептала:

— Леди…

Но Лика уже не могла остановиться. Она была напугана, растеряна, у неё болела голова, чужое платье сдавливало грудь, а чужой мир с первых минут пытался решить за неё, кем она была, что сделала и где теперь будет жить. Ещё немного — и её просто понесёт течением. А она слишком хорошо знала: стоит один раз позволить другим говорить за тебя, потом собственный голос придётся выцарапывать обратно.

Генерал неожиданно шагнул перед ней, закрывая от Совета половиной плеча.

— Довольно. Она поедет в Северный замок.

Лика резко посмотрела на него.

— Что?

Он не обернулся.

— Под моей охраной. Арден поедет тоже, но останется в моём крыле. Ни один человек Совета не приблизится к нему без моего разрешения.

Мужчина в плаще чуть склонил голову.

— Это разумно.

— Это не согласие с вами, Вейран. Это способ не дать вам увезти моего сына отдельно.

Вейран.

Лика запомнила и это имя.

Советник улыбнулся краем губ.

— Как пожелаете, лорд Драгомир. Выехать следует до рассвета. Чем дольше печать находится в столичном храме, тем больше слухов появится.

— Слухи появятся в любом случае, — сухо сказал Каэль.

— Но ими можно управлять. Официально будет объявлено, что вдова отправлена в Северный замок для завершения траурного срока и очищения имени рода.

Лика сжала зубы.

Очищения имени рода.

Как ловко они выбирали слова. Не пленница — вдова. Не ссылка — траурный срок. Не надзор — безопасность. Не страх — порядок.

— А если я откажусь ехать? — спросила она.

Вейран посмотрел на неё с почти искренним любопытством.

— Вы предпочитаете вернуться в зал и завершить ритуал без защиты лорда Драгомира?

Ответ был ясен.

У неё не было выбора. Только разные формы клетки.

— Я поеду, — сказала Лика. — Но не потому, что признаю вашу правоту.

— Ваше признание не требуется.

— Вот это я уже поняла.

Вейран задержал на ней взгляд. Не злой. Оценивающий. Будто она была не женщиной в траурном платье, а вещью с неизвестным свойством, которую пока не решили — сломать или использовать.

— Северный замок умеет задавать вопросы лучше Совета, леди Элианна. Надеюсь, вы выдержите его ответы.

После этих слов он развернулся и вышел. Остальные последовали за ним. Дверь закрылась не громко, но Лика всё равно почувствовала, будто перед ней захлопнулась решётка.

Марта тут же подошла к кровати, проверяя, не проснулся ли Арден. Мальчик спал беспокойно, прижимая руку к груди. Тонкая золотая линия на его запястье то тускнела, то снова проступала под кожей.

Генерал стоял у двери, не сводя взгляда с сына.

— Вы довольны? — спросила Лика.

Он медленно повернулся.

— Осторожнее с тоном.

— Я проснулась на похоронах, меня назвали предательницей, вдовой при живом муже, угрозой ребёнку, а теперь отправляют в замок под охраной. Какой тон вы считаете подходящим для такой ситуации?

— Тот, который поможет вам прожить дольше.

— Замечательно. Значит, в вашем мире выживают только молчащие?

— В моём мире выживают те, кто понимает, когда слова становятся оружием против них самих.

Это было сказано без злобы. И оттого прозвучало хуже. Не как упрёк, а как опыт.

Лика устало провела рукой по лбу и тут же почувствовала, как мешает тонкая сетка траурной вуали, приколотая к волосам. Ей захотелось сорвать с себя всё это — платье, перчатки, кольцо, чужое имя, чужую вину. Но вместо этого она заставила себя дышать ровно.

— Что меня ждёт в Северном замке?

— Стены. Стража. Метель. И меньше людей, готовых растерзать вас ради красивой речи.

— Утешительно.

— Я не утешаю.

— Я заметила.

Он подошёл ближе. Не резко, но пространство между ними снова стало слишком маленьким. Лика не отступила. Она уже поняла: стоит отойти — он сочтёт это страхом, стоит сделать шаг вперёд — вызовом. С этим мужчиной любое движение превращалось в знак.

— Вы будете жить в западном крыле, — сказал он. — Не покидать его без разрешения. Не входить в покои Ардена ночью. Не приближаться к родовому огню. Не разговаривать со слугами о том, что произошло в храме. Не пытаться бежать.

— А дышать можно по расписанию или как получится?

В его глазах мелькнуло раздражение.

— Я говорю серьёзно.

— Я тоже. Вы перечисляете запреты так уверенно, будто я уже виновна.

— Для меня вы не невиновны.

Лика замолчала.

Эти слова оказались неожиданно болезненными. Не потому, что она ждала от него доверия. Глупо было бы ждать доверия от мужчины, который считал её причиной беды своего сына. Но всё равно внутри поднялась горячая, почти детская обида. Её бросили в чужой мир без объяснений, а первый человек, который мог хоть что-то знать, смотрел на неё как на преступницу.

— Тогда зачем вы закрыли меня от Совета? — спросила она тише.

Генерал не ответил сразу.

— Потому что Совет охотится не только за вами.

— За Арденом?

— За всем, что может дать власть над моим домом.

— И я теперь тоже часть этого?

Он посмотрел на её запястье.

— После того, что произошло у кровати сына, — да.

Лика опустила рукав, скрывая знак. Ей стало неуютно от его взгляда. Не женского смущения — нет. Скорее от ощущения, что её тело теперь стало картой, на которой другие читают дороги, неизвестные ей самой.

— Я не просила этой связи.

— Но она появилась.

— И что, если я действительно ничего не помню?

— Тогда вам придётся вспомнить.

— А если нечего вспоминать?

Он шагнул ещё ближе.

— Не играйте со мной, леди Элианна.

Имя опять ударило, как чужая пощёчина.

— Не называйте меня так.

Генерал замер.

Лика сама поняла, что сказала лишнее. Слишком резко. Слишком лично. Но слово уже прозвучало.

— Как же мне вас называть? — спросил он очень тихо.

Она могла бы назвать своё настоящее имя. Лика. Просто Лика. Сказать — и, возможно, наконец почувствовать, что хоть что-то осталось её собственным. Но рядом спал Арден, за дверью ходили люди Совета, а на её пальце всё ещё было чужое кольцо.

— Пока никак, — ответила она. — Если каждое имя здесь означает чей-то приговор, я лучше обойдусь без имени.

Каэль смотрел на неё долго. Потом произнёс:

— Вы слишком хорошо защищаетесь для женщины, которая ничего не понимает.

— А вы слишком хорошо нападаете для человека, который хочет услышать правду.

На этот раз он не ответил. Только отвернулся к сыну.

Марта, всё это время молчавшая у кровати, подняла голову.

— Лорд Драгомир, если выезд до рассвета, маленького лорда нужно подготовить к дороге. Леди тоже. Она в ритуальном платье. Так нельзя ехать на север.

— Займитесь.

— Мне потребуется доступ к её комнатам.

Лика едва заметно напряглась.

Её комнаты. Комнаты Элианны. Место, где могли быть ответы или новые ловушки.

Генерал заметил и это.

— Вы пойдёте с Мартой, — сказал он. — Возьмёте только необходимое.

— А если среди моих вещей есть что-то важное?

— Тогда Марта это увидит.

— То есть вы приставляете ко мне надзирательницу.

Марта обиделась, но промолчала.

Каэль сказал:

— Я приставляю к вам единственного человека в этом доме, который сегодня пытался удержать вас от смерти.

Лика невольно посмотрела на пожилую женщину. Та отвела глаза, и в этом движении было слишком много усталой правды.

— Хорошо, — сказала Лика. — Я пойду с Мартой.

— И ещё.

Она уже взялась за край плаща, чтобы не запутаться в платье, но остановилась.

Генерал говорил негромко, чтобы не разбудить сына, и от этого каждое слово стало тяжелее.

— В Северном замке вы будете под моей защитой, пока не докажете, что опасны для Ардена. Но не перепутайте защиту с доверием. Один шаг в сторону, одна попытка скрыться, один разговор с теми, кто придёт от Совета, — и вы потеряете последнее, что у вас осталось.

Лика медленно повернулась к нему.

— И что же у меня осталось?

Его взгляд скользнул к спящему ребёнку.

— Право находиться рядом с тем, кто почему-то вам верит.

Она ничего не ответила. Не потому, что нечего было сказать. Просто в этот раз он попал точно.

Марта вывела её из комнаты боковым коридором. За дверью стояли двое стражников с чёрными плащами и серебряными застёжками. Они поклонились генералу, но на Лику посмотрели без уважения. Один — с подозрением, второй — с откровенным страхом.

Значит, так теперь будет всегда.

В коридорах храма стало оживлённее. Где-то отдавали приказы, скрипели сундуки, хлопали двери. Ночь за окнами густела, метель билась о стекло белыми ладонями. Лика шла за Мартой и пыталась запомнить дорогу, но храм оказался похож на каменный лабиринт. Каждая арка — как пасть, каждый поворот — как чужая мысль, каждая тень — как шёпот за спиной.

— Не сердите его, — вдруг сказала Марта.

Лика усмехнулась без радости.

— Сложно не сердить человека, который уже решил, что я виновата.

— Лорд Драгомир решил меньше, чем мог.

— Это должно меня успокоить?

Марта остановилась у узкой лестницы и обернулась. Впервые её лицо стало не строгим, а почти человеческим.

— Если бы он поверил Совету до конца, вы бы не вышли из ритуального зала.

Лика почувствовала неприятный холод между лопаток.

— Меня хотели убить?

— Здесь не используют таких слов.

— А что используют?

— Отречь. Очистить. Погасить связь. Вернуть роду покой.

Лика горько усмехнулась.

— В вашем мире красивые слова делают страшные вещи приличными.

Марта посмотрела на неё странно.

— Не в нашем, леди. Во всех.

На это Лика не нашла ответа.

Комнаты Элианны находились в другом крыле храма. Не спальня — временные покои, приготовленные для ритуала. На резной ширме висело несколько платьев, на столе стояла шкатулка, рядом лежали перчатки, гребни, свёрнутые ленты и маленькое зеркальце в серебряной оправе. У окна — дорожный сундук, ещё пустой.

Лика подошла к зеркалу и замерла.

Собственное чужое лицо смотрело на неё из глубины потускневшего стекла. Светлые волосы, бледная кожа, тонкая шея в чёрном вороте, глаза — её глаза, только в непривычной оправе. Не Элианнины, подумала она вдруг. Глаза точно были её. В них не было ни холодного расчёта, о котором говорил генерал, ни привычки к власти, ни уверенности женщины, выросшей среди драконов и Советов. В них были усталость, злость и упрямое желание не исчезнуть окончательно.