Врач-попаданка. Невольная жена генерала-дракона

Алина поняла, что умирает, не в тот миг, когда застонал под её руками чужой пациент, и не тогда, когда водитель скорой, выругавшись сквозь зубы, рванул руль в сторону, уходя от грузовика на скользком перекрёстке.

Она поняла это по странной, почти оскорбительной тишине.

Ещё секунду назад мир был из голосов, сирены, рваного света фонарей, запаха крови, мокрой ткани, дешёвого освежителя в салоне и пота, въевшегося в воротник формы. Молодой фельдшер у неё за спиной что-то кричал — кажется, про давление. Пациент хрипел. Машину трясло. У Алины ныли запястья и ломило поясницу после шестнадцатичасовой смены. В глазах то темнело, то вспыхивало белым.

А потом всё разом оборвалось.

Тишина пришла такой плотной, что у Алины заложило уши.

Она даже не сразу поняла, что больше не держит чужую грудную клетку, не отсчитывает компрессии, не думает о том, сколько ещё можно отыграть у смерти. Тело провалилось куда-то вниз, как будто вместе с машиной сорвалось под лёд, но страха не было. Только тяжесть, вязкая, как чёрная вода, и странное чувство, будто её наконец отпустили.

«Ну вот и всё», — устало подумала она без паники, без слёз, без громких последних мыслей.

И в ту же секунду кто-то ударил её по щеке.

Алина рвано вдохнула и закашлялась.

Воздух ворвался в лёгкие не привычной больничной прохладой, а густым, тёплым запахом воска, дыма и чего-то сладкого, приторного, почти удушающего. Её горло обожгло. Голова раскалывалась так, будто череп кто-то изнутри раздвигал пальцами. Она дёрнулась, пытаясь поднять руку, и не смогла.

На запястьях что-то звякнуло.

— Госпожа! — женский голос сорвался на шёпот и тут же на визг. — Госпожа, очнитесь, ради всех святых!

Алина открыла глаза.

Первое, что она увидела, — тяжёлый балдахин цвета старого вина, низко нависший над постелью. Ткань была настолько плотной и богатой, что взгляд сперва зацепился именно за неё, отказываясь принимать остальное. Потом проступили резные столбики кровати, золотистый отблеск канделябров, тёмное дерево, тени на стенах.

И женщина.

Совсем молодая, бледная до синевы, в чепце и сером платье, с руками, судорожно сжатыми у груди. Лицо у неё было не просто испуганное — искажённое настоящим животным ужасом.

Алина моргнула, ещё раз, медленно, пытаясь склеить расползающийся мир.

Не вышло.

Вместо белого потолка станции скорой помощи — какой-то чужой, почти театральный полумрак. Вместо жёсткого матраса — мягкая постель, слишком широкая, слишком дорогая. Вместо привычной тяжести собственного тела — ломота, которая была и знакомой, и совершенно чужой. Бёдра казались шире, грудь — выше, пальцы — длиннее. Даже волосы, прилипшие к шее, были другими: тяжёлыми, слишком длинными.

Она уставилась на свою руку.

Тонкая. Белая. На безымянном пальце тёмно-красный камень в массивной оправе. Ногти ухоженные, овальные, слишком красивые для человека, который полчаса назад — или вечность назад? — вдавливал ладони в грудную клетку умирающего мужика в облеванном свитере.

Алина резко села.

Голову тут же прошила боль. Перед глазами вспыхнули искры, желудок судорожно сжался. Она ухватилась за край постели, не давая себе упасть.

— Воды, — хрипло сказала она и осеклась.

Это был не совсем её голос.

Ниже. Мягче. С чужой грудной хрипотцой, будто до этого женщина долго кричала или плакала.

Служанка метнулась к столику так поспешно, будто ей велели бежать из горящего дома. Кубок звякнул о кувшин. Вода расплескалась на поднос.

Алина поймала своё отражение в высоком зеркале напротив кровати — и перестала дышать.

Из сумрака на неё смотрела незнакомка.

Слишком белая кожа, словно подсвеченная изнутри свечным огнём. Высокие скулы. тёмные, почти чёрные волосы, спутанные после сна или борьбы. И глаза — не её. Большие, вытянутые к вискам, серо-зелёные, с золотыми искрами у зрачка. Красивое лицо, породистое, холодное, из тех, на которые люди сначала смотрят с восхищением, а потом с опаской.

Лицо женщины, привыкшей приказывать. Или ненавидеть.

— Где я? — тихо спросила Алина.

Служанка замерла с кубком в руках и уставилась на неё так, будто это был не вопрос, а новое безумие.

— В ваших покоях, госпожа, — пробормотала она. — В западном крыле… во дворце генерала. Вы… вы не помните?

Дворце.

Генерала.

Алина взяла кубок, хотя пальцы дрожали. Вода оказалась ледяной, с металлическим привкусом. Она выпила жадно, пролив несколько капель на подбородок.

Память пришла не сразу. Не как плавное возвращение, а как удар в висок.

Чужой смех.

Запах духов.

Кольцо на пальце.

Чьи-то злые шепоты за дверью.

Имя — Элирия.

Ещё удар.

Свадьба. Зал, полный света и презрения. Мужчина в чёрном мундире с серебряным шитьём, высокий, неподвижный, красивый так, что на него больно смотреть. Холод в золотых глазах. Чужая ладонь в его руке. Ни слова. Ни улыбки.

Ещё.

Чей-то голос прямо в ухо: «Сегодня ночью. Иначе будет поздно».

Нож.

Кровь.

Алина согнулась пополам, выронив кубок. Металл глухо ударился о ковёр. Служанка вскрикнула и бросилась к ней, но Алина выставила ладонь, останавливая.

— Не трогай.

Сказано было резко, почти автоматически. Девушка отшатнулась.

Алина зажмурилась и медленно втянула воздух. Паника подкатила к горлу, острая и ледяная, но за годы на скорой она научилась главному: истерика не лечит, не спасает, не помогает думать. И если сейчас она сорвётся, лучше не станет.

Она умерла.

Или почти умерла.

Или…

Нет. Варианты про кому, галлюцинации, кислородное голодание и остаточные вспышки умирающего мозга выглядели бы убедительнее, если бы простыня под пальцами не была такой шершавой, если бы боль в висках не пульсировала так реально, если бы в груди не жило это невозможное, чужое знание.

Элирия.

Леди Элирия Вархейм.

Жена генерала.

Ненавидимая всеми.

— Что произошло? — спросила Алина, открывая глаза.

Служанка дрогнула.

— Вы… вернулись из северной галереи, госпожа. Одна. Велели никого не пускать. Потом я услышала шум… а после крик. И…

Она осеклась, глядя куда-то ниже.

Алина проследила за её взглядом.

На подоле тёмно-синего платья, сбившегося на коленях, расплывались бурые пятна.

Кровь.

Не старая. Свежая, только начавшая темнеть.

Холод пробежал у неё вдоль позвоночника.

— Чья? — тихо спросила она.

Служанка побелела ещё сильнее.

— Г-госпожа…

Дверь распахнулась с таким грохотом, что обе вздрогнули.

В комнату вошли сразу трое мужчин.

Первый — в форме дворцовой стражи, с рукой на мече. Второй — пожилой, в тёмной мантии, с сухим птичьим лицом и цепким взглядом лекаря или судьи. Третий был молод, светловолос, красивый той правильной, беспощадной красотой, которая редко идёт добрым людям. На его плаще темнел герб — дракон, сжимающий копьё.

Он вошёл первым, как человек, привыкший открывать любые двери без спроса.

И посмотрел на неё так, словно перед ним сидела не хозяйка комнат, а змея, чудом заговорившая человеческим голосом.

— Леди Вархейм, — произнёс он. — Какая неожиданная живучесть.

Служанка тут же опустилась на колени, едва не ударившись лбом о пол. Алина осталась сидеть.

Инстинкт подсказал: встать сейчас — показать слабость. Опустить глаза — тоже.

Она медленно расправила плечи и посмотрела прямо на вошедшего.

— А вы, должно быть, явились с соболезнованиями? — спросила она.

Слова вышли сами. Слишком острые. Не совсем её, но и уже не вполне чужие.

Светловолосый мужчина на миг замер, будто не ждал ответа в таком тоне. Потом его рот дёрнулся.

— У вас удивительно хорошее настроение для женщины, которую вот-вот обвинят в убийстве.

Служанка пискнула.

Алина не шевельнулась.

Внутри всё сжалось в тугой узел, но лицо осталось спокойным.

— Если хотите обвинять, — сказала она, — начните с того, чтобы объяснить, кого именно я якобы убила.

Тишина после этих слов стала вязкой.

Пожилой мужчина отвёл взгляд. Стражник нахмурился. А светловолосый шагнул ближе.

— Генерал Рейнар Вархейм при смерти, — произнёс он негромко. — Его нашли в северной галерее. С ножевой раной. Рядом — вас. С оружием в руках.

Слово «вас» прозвучало как плевок.

В памяти Алины снова вспыхнуло: каменный коридор, тяжёлое дыхание, чёрный мундир на полу, чужая кровь на пальцах. Но картинка была рваной, неполной. Слишком мало. Недостаточно, чтобы понять.

— Он жив? — спросила она прежде, чем успела подумать.

И тут впервые увидела, что удивление бывает не только на женских лицах.

Светловолосый мужчина сузил глаза.

— Какая трогательная забота.

— Он жив? — повторила Алина.

— Пока да, — сухо ответил пожилой. — Но ненадолго, если не случится чуда.

Врачебный инстинкт оказался быстрее страха.

— Мне нужно к нему.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как трещит фитиль в ближайшей свече.

Светловолосый мужчина расхохотался коротко и безрадостно.

— Вот это наглость. Вы действительно решили довести дело до конца собственными руками?

— Если бы я хотела его убить, — сказала Алина, — я бы не спрашивала, жив ли он.

— Вы можете лгать.

— Могу. Но сейчас не лгу.

Он сделал ещё шаг. Теперь между ними оставалось меньше вытянутой руки. От него пахло холодом улицы, кожей и злостью.

— Вы не подойдёте к нему, — процедил он. — Никогда больше.

Алина подняла глаза на пожилого мужчину.

— Вы лекарь?

Тот помедлил, но кивнул.

— Главный лекарь дома Вархеймов.

— Тогда ответьте честно. Вы уже сделали всё, что могли?

Сухое лицо дёрнулось.

Значит, да.

Значит, почти ничего не помогло.

— Какая у него рана? — быстро спросила Алина. — Куда ударили? Глубина? Кровопотеря? Он в сознании? Лихорадка? Судороги? Дыхание ровное?

С каждым словом лица мужчин менялись.

Сначала — раздражение.

Потом — недоверие.

Потом — то особое замешательство, которое появляется, когда человек ждёт от тебя одного, а получает совсем другое.

— Откуда вы… — начал лекарь и замолчал.

Потому что правильного ответа здесь не было.

Алина и сама не могла его дать.

Она не была этой женщиной. Но она была врачом. И если где-то за этими дверями истекал кровью живой человек, она не могла сидеть на постели и ждать, пока её поведут на казнь.

— Либо вы ведёте меня к нему, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — либо потом всю оставшуюся жизнь будете думать, что дали ему умереть из-за своей ненависти ко мне.

Светловолосый резко схватил её за локоть.

Не слишком сильно, но с такой яростью, что служанка ахнула.

— У вас не будет оставшейся жизни, Элирия.

Имя, сказанное им, прозвучало как приговор.

Алина вскинула подбородок.

— Тогда вы ничего не теряете.

Их взгляды сцепились.

Она не знала, кто он. Брат? Друг? Соратник генерала? Но знала точно: этот человек ненавидел Элирию давно, глубоко и не без причин. И всё же за злостью в его глазах сейчас жил другой страх — не за справедливость, не за честь рода, а за того, кто умирал по ту сторону стен.

Он боялся потерять Рейнара.

И это был единственный мост, по которому она могла сейчас перейти.

Пожилой лекарь кашлянул.

— Милорд Кайден… возможно, стоит…

— Нет.

— Если генерал всё равно умирает, — тихо, но твёрдо сказал старик, — лишняя пара рук уже не изменит худшего. А если… если леди действительно заметила что-то, чего не заметили мы…

Кайден резко повернулся к нему.

— Вы в своём уме?

— Я в том возрасте, милорд, когда предпочитаю сомнение упрямству.

Несколько секунд никто не двигался.

Потом Кайден медленно разжал пальцы на её локте.

— Хорошо, — проговорил он так, будто каждое слово царапало ему горло. — Вы пойдёте. Но если это ловушка, если вы попытаетесь хоть что-то…

Он не договорил.

Не нужно было.

Алина уже встала с постели. Ноги слегка подломились — не от страха, от слабости чужого тела, непривычного и будто несколько часов назад пережившего сильнейший удар. Она ухватилась за резной столбик кровати и выпрямилась.

— Мне нужен чистый стол, горячая вода, крепкий свет, иглы, нити, ткань и всё спиртное, какое есть в доме, — сказала она на ходу.

Мужчины уставились на неё, как на безумную.

— Спиртное? — переспросил лекарь.

— Крепкое, — отрезала Алина. — Не для него. Для рук, игл, ткани. И ещё ножницы. Если у вас есть что-то для обезболивания — хорошо. Если нет, не тратьте время.

Кайден мрачно усмехнулся.

— Она и правда сошла с ума.

— Можете обсудить это позже, — бросила Алина.

Они вышли в коридор.

И мир окончательно перестал быть сном.

Длинная галерея тянулась в обе стороны под сводчатым потолком. По стенам шли тёмные панели, между которыми висели гобелены с драконами, битвами и гербами. Пол блестел от полировки. Воздух был холоднее, чем в спальне. Где-то далеко звучали торопливые шаги, приглушённые голоса, звон металла.

Дворец жил тревогой.

Им попадались люди — слуги, стража, женщины в дорогих платьях, — и каждый, увидев Алину, отшатывался или застывал. Кто-то поспешно кланялся, но чаще на неё смотрели так, будто она уже была мертва, просто ещё об этом не знала.

Ненавистная жена генерала.

Хорошее, должно быть, было у Элирии прошлое, если даже сейчас, на грани беды, никто не спешил к ней с сочувствием.

Внутри неприятно кольнуло чужим чувством — смутной, давней обидой, почти детской, загнанной так глубоко, что она стала ядом. Алина резко выдохнула.

Не сейчас.

Коридор свернул налево, потом ещё раз. У двустворчатых дверей стояли четверо стражников. При виде Кайдена они распахнули створки, и в лицо Алине ударил тяжёлый запах крови.

Этот запах был знаком. Почти родной. И именно он почему-то помог ей окончательно собраться.

Большая спальня утопала в свете. Свечей здесь зажгли столько, что пламя отражалось в металле, стекле и мокром от пота лице лежащего на постели мужчины.

Рейнар Вархейм.

Даже раненый, он казался слишком большим для этой комнаты.

Широкие плечи, чёрные волосы, разметавшиеся по подушке, жёсткая линия рта, резко очерченные скулы. На голой груди и перевязанном боку темнела кровь. Одеяло было отброшено. Кожа отливала не обычным теплом живого тела, а странным золотистым жаром, словно под ней тлели угли.

У изголовья стояли двое: юноша-слуга с тазом и женщина лет сорока в строгом платье, бледная, но собранная. Наверное, домоправительница или камеристка. Они оба резко повернулись на звук шагов.

И оба побелели, увидев Алину.

— Милорд, — тихо проговорила женщина, обращаясь к Кайдену, — что она здесь делает?

— То, что не должно вас касаться, — огрызнулся он.

Но Алина уже не слушала.

Она подошла к постели и, не спрашивая разрешения, наклонилась над раненым.

Рана была в правом боку, чуть ниже рёбер. Повязки насквозь промокли. Кровь сочилась не фонтаном, но упорно, медленно, опасно. Кожа вокруг была горячей. Дыхание — неровным, поверхностным. На виске выступил пот. Ресницы не дрогнули. Он был без сознания.

— Когда его ранили? — спросила Алина.

— Чуть больше часа назад, — ответил лекарь. Он уже подошёл ближе, и в голосе его, помимо скепсиса, зазвучало профессиональное напряжение.

— Кровь останавливалась?

— Ненадолго.

— Лезвие вынимали?

— Да.

Алина прикрыла глаза на секунду. Конечно вынимали. Потому что почти все так делают. Потому что кажется правильным немедленно вытащить нож, а не держать его, пока раненого не подготовят. Потому что в панике думают о железе, а не о сосуде, который оно может затыкать.

— Кто вынимал?

Молчание.

Кайден ответил первым, с вызовом:

— Я.

Она посмотрела на него и ничего не сказала. Не время.

— Он приходил в сознание?

— На несколько мгновений, — тихо сказала женщина у изголовья. — Потом снова ушёл. Жар поднимается.

Алина коснулась пальцами шеи генерала, нащупывая пульс.

Сильный. Но слишком быстрый.

Она склонилась ниже. Почувствовала жар его кожи, запах крови и мужского тела, услышала тяжёлое дыхание. На миг мелькнула нелепая мысль: этот человек должен был смотреться внушительно верхом на драконе, в доспехах, среди пламени и войска. Не так. Не беспомощно. Не под её ладонью.

Но сейчас он был просто пациентом.

А значит, живым.

— Все лишние — вон, — сказала Алина.

Женщина у изголовья оскорблённо вскинулась. Кайден шагнул вперёд.

— Вы забываетесь.

— Нет. Это вы теряете время. Мне нужен воздух, пространство и тишина. Останется лекарь, тот слуга и… вы.

Она посмотрела на Кайдена.

— Вы достаточно сильны, чтобы удержать его, если придётся.

Он хотел возразить. Это было видно по его лицу. Но, возможно, впервые за весь этот безумный вечер кто-то приказал ему не из политической вежливости, а потому, что так было нужно. И в этой уверенности оказалось что-то, чему даже он не смог сразу воспротивиться.

Женщина вышла, поджав губы. Стража прикрыла двери.

Алина развернулась к слуге:

— Горячую воду. Много. Чистую ткань. Быстро.

К мальчишке будто вернулась способность двигаться, и он сорвался с места.

— Повязки снять, — велела она лекарю.

— Но кровотечение…

— Я вижу. Снимать.

Старик подчинился.

Алина вымыла руки в принесённой воде так тщательно, как только могла в этих условиях, потом велела облить крепким вином иглы, ножницы и собственные пальцы. Лекарь наблюдал за ней с растущим изумлением, но, к его чести, не мешал. Только один раз пробормотал:

— Это бессмысленно…

— Нет, — отрезала она. — Это шанс, что он не умрёт от горячки, даже если переживёт ночь.

Кайден стоял у постели, скрестив руки на груди. Он не сводил с неё взгляда — тяжёлого, недоверчивого, злого. Но больше не спорил.

Когда повязки сняли, стало видно хуже.

Рана была неровной, глубокой. Удар нанесли не в лобовой схватке, а, скорее, сбоку, между движениями. Словно били быстро, точно и знали, куда. Кровь выступила свежо. Мышцы живота подрагивали. На коже уже начинало расползаться воспалённое покраснение.

— Держите его плечи, — тихо сказала Алина.

Кайден нахмурился.

— Он без сознания.

— Пока.

Она взяла чистую ткань, смочила вином и осторожно приложила к краям раны.

Рейнар дёрнулся так резко, что даже кровать скрипнула.

Его глаза распахнулись.

Золотые.

Не карие с янтарным оттенком, не светло-медовые. Настоящее густое золото, как расплавленный металл в жаровне.

На секунду Алина замерла.

В этих глазах не было ни слабости, ни мутности тяжелораненого. Только боль, ярость и такая живая сила, что стало ясно: человек с таким взглядом не должен был никому принадлежать. И уж точно не ей.

Он рванулся, но Кайден навалился на него всем весом, удерживая за плечи.

— Тихо, — резко бросила Алина. — Если хотите жить — лежите смирно.

Глупая фраза. Почти смешная. Но она сработала.

Рейнар ещё несколько секунд смотрел на неё, дыша сквозь зубы, потом его взгляд сузился.

Он увидел её лицо.

Узнал.

Что-то тёмное, опасное мелькнуло в его зрачках.

— Ты, — выдохнул он.

Голос был низким, сорванным, но от него по коже почему-то пошёл холод.

— Да, я, — ответила Алина, не отводя глаз. — И у вас есть два пути: либо вы сейчас позволяете мне работать, либо умираете назло всем присутствующим.

Кайден ошеломлённо уставился на неё.

Лекарь тихо втянул воздух.

А у губ генерала вдруг дрогнуло что-то похожее не то на гримасу, не то на тень смеха.

— Наглая… — прохрипел он.

— Живая, — уточнила Алина. — В отличие от вас через четверть часа, если будете тратить силы на разговоры.

Он смотрел на неё ещё миг — долго, пристально, будто пытался пробить взглядом кожу, лицо, кости и добраться до самой правды, которую она сама не понимала.

Потом едва заметно кивнул.

Этого хватило.

Алина склонилась над раной, заставляя себя не думать ни о его глазах, ни о том, что на неё смотрят сразу двое мужчин, каждый готовый в любой момент счесть её чудовищем.

Работать.

Только работать.

Она очистила края раны, насколько это было возможно, быстрыми уверенными движениями. Кровь снова усилилась. Генерал зашипел сквозь зубы. Кайден удерживал его, и на виске у того выступила вена — то ли от напряжения, то ли от злости.

— Ещё ткань, — бросила Алина.

Слуга подал.

Лекарь, словно забыв о собственном статусе, уже сам следил за её руками и выполнял короткие распоряжения. В какой-то момент он несмело спросил:

— Вы хотите… сшить?

— А что, предлагаете читать над ним молитвы?

— В некоторых случаях они полезнее…

— Не в этом.

Рейнар шумно выдохнул. То ли от боли, то ли от смешка.

Алина начала шить.

Не идеально — условия были дикие, игла непривычная, нити грубые, свет дрожал. Но руки помнили. Руки знали. Всё остальное в мире могло сойти с ума, но это — нет.

Прокол, стянуть, не слишком туго.

Ещё.

Ещё.

Держать края.

Следить за дыханием.

Не дать себе отвлечься на то, что под пальцами горячая кожа мужчины, которого, возможно, только что пытались убить его же люди. Или его жена. Или женщина, в теле которой она застряла.

— Кто нашёл его? — спросила Алина, не поднимая головы.

— Я, — ответил Кайден.

— Он был один?

— Да.

— А я?

Молчание.

— Вы стояли рядом, — сказал он наконец. — На коленях. Ваши руки были в крови. Нож лежал возле вас.

— Я держала рану?

— Возможно.

— Или вырывала нож, — жёстко отрезал он.

— Возможно.

Алина сделала ещё один стежок.

— Кто-нибудь видел сам удар?

— Нет.

— Значит, пока у вас только удобная версия.

— Удобнее не бывает.

— Для вас, — тихо сказала она.

Он ничего не ответил.

Когда последний стежок лёг на место, Алина на миг закрыла глаза. Не потому, что устала, хотя тело уже начинало дрожать от слабости. Потому что именно сейчас, на границе работы и страха, на неё наконец навалилось всё разом.

Она мертва.

Или была мертва.

Она в чужом теле.

В чужом мире.

В комнате, где от одного её неверного слова зависит, доживёт ли она до утра.

А её ладони всё ещё пахнут вином и кровью.

— Чистую повязку, — сказала она, заставляя голос не дрогнуть. — Менять часто. Если начнётся сильный жар — вода, прохлада, не кутать. Ему нужен покой. И никто не будет пускать сюда толпу рыдающих родственников, советников и идиотов с полезными мнениями.