Ангел и Дьявол для Каролины

И вдруг – она оттолкнула его. Её дыхание было прерывистым,губы слегка опухшими от поцелуя.

– Хочу увидеть спальню.

В его глазах вспыхнул протест. Он был на грани – его телонапряглось, пальцы сжались в кулаки, будто пытаясь удержать то, что она таклегко отняла. Но через секунду он лишь глубоко выдохнул, приняв её правила.

– Как пожелаете, мисс Спаркс.

Его голос звучал низко, хрипло, с той самой ноткой, котораязаставляла её кожу покрываться мурашками.

Он жестом указал на дверь у дальней стены гостиной. Она развернуласьи направилась туда, чувствуя его взгляд на своей спине – горячий, тяжёлый,полный обещаний.

Она открыла дверь и переступила порог. Пара секунд и он ужестоял рядом, щелчок выключателя и спальня озарилась мягким светом. И мир вокругизменился.

Спальня встретила её холодным великолепием, словно кристалл,выточенный из ночи и льда. Панорамное окно, чёрное как бездна, растворялось втемноте за стеклом, лишь где-то внизу мерцали огни города – далёкие и ненужныездесь. Белые стены не казались стерильными – они дышали теплом приглушенногосвета, падавшего от двух лаконичных светильников по бокам кровати.

А кровать...

Массивная, из чёрного дерева, с вертикальными рейкамиспинки, напоминала то ли тюремную решетку, то ли искусно сделанную клетку длятех, кто добровольно согласился в ней оказаться. Между реек проглядывала втораячасть спинки – гладкая, полированная, без единой резной завитушки, без попыткисмягчить свою строгость. Постельное бельё угольного оттенка переливалось шёлковистымибликами, будто поверхность глубокого озера в лунную ночь.

Ничего лишнего. Ни тумбочек, ни стульев, ни случайныхпредметов – только пространство, дышащее минимализмом и какой-то почтиболезненной чистотой линий.

И тогда она увидела рисунок.

Вся стена напротив кровати была расписана угольнымкарандашом – не фотообои, не печать, а чья-то кропотливая, одержимая работа.Горный пейзаж. Величественный, холодный, застывший в своём неприступномвеличии. Вершина вздымалась к небу острыми гранями, словно клык, готовыйразорвать облака.

Она замерла, пытаясь вспомнить.

– Маттерхорн, – произнес он тихо, всё ещё стоя в дверномпроеме.

Голос его звучал так, будто он не просто назвал гору – априкоснулся к чему-то личному, сокровенному.

Она кивнула.

Да, конечно. Эта европейская вершина была узнаваема с первоговзгляда – её острый профиль, её дерзкий взлет, её одиночество.

Рисунок дополнял комнату, будто был её продолжением – чёрно-белый,как и всё здесь, но в этих штрихах чувствовалась страсть. Кто-то часами выводилэти линии, штрих за штрихом, вкладывая в них что-то большее, чем простоизображение.

Она обернулась к нему. Он стоял в дверях, залитый мягкимсветом из гостиной, его силуэт – чёткий, как контур той самой горы. Спокойный.Уверенный. Ждущий.

И в этот момент комната, казавшаяся сначала такой аскетичной,вдруг наполнилась оттенками – не цветами, нет, а чем-то более глубоким.Отблесками его взгляда, теплом его кожи, шёпотом его дыхания где-то такблизко...

Здесь все было пропитано им. Даже воздух. Даже тишина. Даже эта гора на стене, которая теперь смотрелана них обоих.

– Тебя влекут горы, Дэниел? – голос её звенел игривыминотками, пока глаза скользили по угольному пейзажу на стене.

Он двинулся к ней, каждый шаг – точный, как удар часовогомеханизма.

– Меня влекут красивые формы, – ответил он, и в его голосеплескалась та самая тёмная сладость, что заставляла её кожу вспыхивать.

Он остановился в сантиметре, не касаясь – его дыхание ужеобжигало её губы, но руки оставались в стороне. Он ждал. Ждал, пока она сама недаст то, что он хотел взять.

И она дала.

– На этот раз застежки спереди, мистер Грэм, – её губыизогнулись в лукавой улыбке, а пальцы скользнули по своей блузке, – Похоже, вэтот раз я смогу смотреть тебе в глаза.

Этого было достаточно. Его руки – обычно такие точные, расчётливые– теперь двигались с лихорадочной поспешностью. Пуговицы блузки расстёгивалисьпод его пальцами, как спелые плоды, падающие от лёгкого прикосновения. Тканьсоскользнула с её плеч, обнажая кожу, уже покрытую мурашками от одного толькоего взгляда.

А потом его губы. Они опускались на неё, как искры, оставляяследы, которые она будет чувствовать завтра – на сгибе шеи, где пульс бился,как пойманная птица; на мочке уха, которую он зажал между зубами, заставив еёвскрикнуть; на ключице, где его язык вычертил линию, по которой её теловспыхнуло, как сухая трава.

Он не просто хотел её. Он хотел запечатлеть себя на ней – вкаждом вздохе, в каждом содрогании, в каждом неконтролируемом движении еёбедер, когда его пальцы впивались в её кожу.

И потом – постель.

Они рухнули на прохладный шелк, и угольные простыни вмигстали горячими под их телами. Его руки – сильные, неумолимые – прижали её, неоставляя шанса на отступление.

Это была не просто страсть. Это было освобождение – всех техвзглядов, что они украдкой бросали друг на друга в переговорных; всех тех слов,что так и не были сказаны; всех тех ночей, когда они оба представляя именноэто.

И теперь, когда его губы нашли её губы, а их тела слились водном порыве, гора на стене наблюдала за ними – холодная, неприступная, и всеже... На мгновение покорённая.

Тишина спальни наполнилась лишь их прерывистым дыханием –тяжёлым, горячим, ещё не успевшим успокоиться после бури страсти. Его губыприкоснулись к её уху, и шёпот, обжигающий, как всполох пламени, прошёлся по еёкоже:

– Даже не вздумай сейчас сбежать. Вечер только начался.

Он поднялся с постели – его силуэт, очерченный мягким светом,казался ещё более рельефным теперь, когда каждая мышца была расслаблена и в тоже время напряжена от недавнего наслаждения. Он двинулся к двери, ведущей, судяпо всему, в ванную – каждый его шаг был плавным, уверенным, будто даже сейчас,в этой интимной наготе, он оставался всё тем же неоспоримым властителемпространства вокруг.

Каролина перевернулась на живот, уткнувшись лицом в подушку,которая всё ещё хранила его запах – смесь дорогого парфюма, кожи и чего-тонеуловимого, что было присуще только ему. Её руки обхватили шелковистую ткань,а взгляд, полуприкрытый тяжёлыми веками, не отрывался от двери.

«Еще один раунд? Почему бы и нет...»

Мысль проскользнула, как кошачья лапа, – игривая, но не лишённаяостроты. Она знала, что вечер и правда только начался... но также знала, чтопозже она уйдет. Это было решено.

И тогда дверь открылась. Её губы сами собой растянулись вулыбке – вид и вправду был шикарный.

Он стоял на пороге, освещенный золотистым светом, вода ещёблестела на его плечах, стекая по рельефу пресса. Его волосы, обычно стольбезупречные, теперь были слегка взъерошены, а в глазах читалось то самое –желание, которое не утихло, а лишь разгорелось с новой силой.

Он не говорил ни слова. Но его взгляд говорил за него –горячий, требовательный, полный обещаний. И она уже чувствовала, как где-товнизу живота снова загорается знакомое тепло... Вечер и правда только начался.

Каролина резко распахнула глаза, когда первые лучи солнца,словно золотые нити, коснулись её лица. Она потянулась с непривычной нежностью,но в следующее мгновение тело напряглось, осознание ударило как ледяной душ – этоне её кровать, не её простыни, не её спальня.

Она резко села, шелковистая простыня соскользнула собнаженных плеч, а взгляд устремился к панорамному окну. Восточная стена,обращенная к восходящему солнцу, превратила комнату в волшебный калейдоскоп.Маттерхорн, вчера лишь угольный силуэт, теперь пылал – розовые и золотые лучииграли на его вершине, словно зажигая ледяную корону. Пейзаж ожил, стал объёмным,почти осязаемым, и на мгновение она забыла, где находится.

«В какой момент я уснула?» – пронеслось в голове. Она жесобиралась уйти!

– Проклятье –сорвалось с губ шёпотом, но даже в этом слове не было настоящей злости.

Глубокий вдох. Что случилось – то случилось.

Она спустила ноги с кровати, прохладный паркет встретилбосые ступни, и направилась к двери в центре стены. Дверь открылась беззвучно,и перед ней возникло небольшое пространство-перекресток: налево – гардеробная,направо – ванная.

Ванная. Она шагнула внутрь, и воздух встретил её свежестью –лёгкий аромат эвкалипта и чего-то древесного, едва уловимый, но стойкий. Комнатабыла залита мягким светом. Стены были выложены крупной плиткой цвета морскойволны, матовые, почти бархатистые на вид. Тёплый пол под ногами, полированныйбетон с едва заметным мраморным узором.

Главная деталь – ванна. Не просто ванна, а утопленная в полпрямоугольная чаша из чёрного оникса, такая глубокая, что казалось, будто онанаполнена не водой, а самой ночью. По краю – тонкая медная окантовка, ужеслегка потускневшая от времени, добавляющая тепла холодному камню.

Душ отделяла стеклянная перегородка – не просто лист стекла,а цельное полотно с едва заметным узором, напоминающим морозные узоры. Лейка –массивная, хромированная, с широкой платформой, на которой можно былоразместиться вдвоём.

Один строгий умывальник, прямоугольный, из того же чёрногооникса, что и ванна. Над ним – зеркало во всю стену, в тонкой медной раме. Наполочке под ним – всего три предмета: флакон парфюма – тёмное стекло, чёрнаякрышка, лаконичная этикетка; деревянная мыльница с куском мыла, от котороговеяло кедром; стальная бритва с ручкой из эбенового дерева – опасная, острая,как и её хозяин.

Белоснежные, пушистые полотенца были сложены стопкой наподогреваемой полке.

Каролина подошла к умывальнику, её отражение в зеркале былослегка размытым – растрёпанные рыжие волосы, следы от подушки на щеке, губы,слегка припухшие от вчерашних поцелуев.

Она глубоко вдохнула и повернула кран. Вода хлынула, сначалаледяная, заставляя её вздрогнуть, но быстро став тёплой, почти обжигающей. Онаумылась, смывая остатки ночи, но зная, что некоторые следы не сотрёт никакаявода.

Ванная, как и спальня, дышала им. Каждая деталь, каждыйматериал, каждый запах – всё говорило о Дэниеле. О его вкусе, его контроле, егострасти к совершенству. И, стоя здесь, Каролина понимала – что бы ни случилосьдальше, эта ночь уже изменила всё.

Гардеробная встретила её строгим порядком и роскошнойпростотой. Пространство, вытянутое в длину, было залито мягким светом, льющимсяиз скрытых за потолочными карнизами LED-лент. Стены, обитые тканью глубокогографитового оттенка, создавали ощущение кокона – приватного, почти интимного.

Костюмы. Они висели безупречными рядами, словно солдаты напараде – чёрные, как полночь в безлунную ночь; серые, как лондонский туман; тёмно-синие,напоминающие глубины океана. Каждый на своем месте, каждый на деревянныхвешалках одинаковой формы.

Рубашки. Разложенные на полках с математической точностью.Белоснежные – хлопок высочайшей пробы, шелковистые на ощупь. Серые – лён,дышащий и благородный, с едва уловимой текстурой. Чёрные – атлас,переливающийся, как крыло ворона. И несколько синих – от небесного дополуночного оттенка.

Несколько футболок для бега, сложенных с армейскойаккуратностью. Штаны из той же дышащей ткани, что были на нем вчера – серые,свободные. Все – функциональное, дорогое, без ярлыков, но узнаваемое по крою.

На отдельной вешалке – два пальто: одно чёрное, прямое, безединой лишней детали; другое – серое, с едва заметной текстурой кашемира. Рядом– ветровки для пробежек, лёгкие, словно вторая кожа.

Внизу ряды безупречных оксфордов и лоферов – чёрных,коричневых, двух оттенков синего. И несколько пар беговых кроссовок – последниемодели, чистые, будто никогда не касались асфальта.

Каролина провела пальцами по вешалкам, ткань шепталась под еёприкосновениями. Выбор пал на чёрную атласную рубашку – она скользнула врукава, ощущая, как прохладный шелк ласкает кожу. Пуговицы она застегнуланебрежно – ровно настолько, чтобы сохранить достоинство, но оставить намек.Грудь дышала свободно, линия декольте змеилась соблазнительной тенью.

Последний взгляд в зеркало. Отражение улыбнулось ей –немного чужое в этой мужской одежде, но от этого ещё более манящее.

Дверь в гостиную манила. Она потянулась к ручке...

Гостиная плавно перетекала в кухню, и Каролина замерла намгновение, наблюдая за ним. Дэниел стоял у плиты, его спина в белоснежнойфутболке, чуть свободной, но всё равно обрисовывающей каждый рельеф мышц, былаобращена к ней. Он двигался у плиты с той же уверенностью, с какой велпереговоры – точные, выверенные движения, будто даже приготовление завтракабыло для него стратегией.