- -
- 100%
- +
Курс Аверинцева по профессиональным навыкам стал ее звездным часом. Уже через несколько недель одногруппники и одногруппницы Дениса пришли к выводу, что для успешного решения командного задания полезно иметь Морозову рядом. Если остальным было важнее получить хорошую оценку, чем убедиться в своей личной гениальности, то Денису неизменно требовалось подтвердить свои способности; с Катериной он не работал вместе ни разу.
Через пару месяцев у них начался следующий блок занятий с Аверинцевым: по профессиональной этике юриста. Тоже факультатив с добровольной записью. Групп набралось три, Денис попал в ту же, что Катерина и Брестер. Остальных собравшихся он тоже знал лишь шапочно, что не могло не вызывать легкой досады. Все-таки с приятелями Денису было веселее.
Семинары по этике удивили их еще больше, чем занятие по навыкам. Кейсы, которые давал им Аверинцев, нельзя было решить однозначно. Сколько бы студенты ни пытались, результат всегда был один: нет такого ответа, который снимет с них ответственность за принятое решение. Всегда обнаруживалась как минимум одна возможность, что казалась почти столь же правильной, что и другая, и в то же время — столь же неправильной.
Нарушить адвокатскую тайну, чтобы рассказать свидетелю обвинения об угрозе жизни? Каким образом это поможет, если неизвестны исполнитель, время, место, способ, даже сама достоверность полученной информации? Каким образом они при таком недостатке сведений могут быть уверены, что помогут, а не навредят? А что насчет взятых на себя обязательств в качестве защитника и возможных последствий после нарушения этических норм?
Аверинцев заводил их в такие профессиональные и моральные дебри, что бедные второкурсники с распухшими от тяжким дум головами отчаянно мечтали в конце скитаний услышать его вариант правильного решения, но Александр Анатольевич свои личные суждения за редчайшими исключениями держал при себе. Он не скрывал, что в практике выбор придется делать самостоятельно, и лучше бы научиться принимать решения с опорой на свою голову раньше чем кто-нибудь из старших успеет эту голову задурить.
На этике Денис первое время чувствовал себя беспомощным, не догоняющим суть. Прежде он ни о чем подобном не задумывался. Родители и подавно ни разу не озадачивались философскими беседами. Он сомневался, что они сами в своей ежедневной рутине хотя бы иногда мыслями уходили в столь мудреные глубины.
Тогда-то его ушей впервые по-настоящему достигли речи Катерины, объяснявшей свои решения Аверинцеву. Тот не демонстрировал ни излишнего одобрения, ни неодобрения, но кивал с таким вниманием, что несложно был догадаться: в звучавших словах что-то есть.
Денис следил за рассуждениями Катерины, надеясь, что сумеет понять логику чужих мыслей и отыскать в ней способ, который позволит разделываться с этическими дилеммами успешно, потому что сам он терпел поражение за поражением. Аверинцев в любом его ответе находил уязвимость до того значительную, что Денис не мог дальше оставаться спокойным и уверенным в своем решении, тоже начиная видеть в нем недостаточность или даже вредоносность.
В том, как обычно размышляла Катерина, было что-то непривычное, неординарное. Ему потребовалось время, чтобы осознать: дело в ее взгляде на последствия. Для нее цепочка принятия решения не заканчивалась на двух звеньях «сделанный выбор — результат», а продолжалась. Она видела, к чему ведет этот результат. Она всякую ситуацию рассматривала на разных этапах временной линии. Она готова была взять на себя ответственность, распространявшуюся на куда большую область, чем ее сокурсники имели бы смелость узреть.
Денису никогда не приходило на ум, что ответственность за любое действие на самом деле настолько велика. Он никогда не задумывался, что один конкретный выбор одного конкретного человека — лишь костяшка домино. Он никогда не представлял мир как глобальное хитросплетение причинно-следственных связей. Он никогда прежде не осознавал, что он среди прочих существующих в мире людей эти причинно-следственные связи создает.
Он не мог знать, что в будущем, несмотря на все предыдущие попытки, сделанные открытия и появившиеся у него принципы, не сумеет выбрать правильно.
Глава 9
В одном из любимых Леной баров-ресторанов Москвы сегодня был аншлаг: поздний вечер субботы, на сцене хорошо известная в определенных кругах кавер-группа, за окном пусть и середина весны, но без ушедшего за горизонт солнца на улице пока довольно прохладно, и многие совсем не прочь закончить вечернее рандеву за напитками покрепче кофе где-нибудь в тепле. Лена вместе с двумя своими подругами еще с учебы на юрфаке, Аней и Сашей, даже успела немного замерзнуть во время не столь уж долгой прогулки по Тверской.
Последний свободный столик они урвали практически чудом. От выпитых за прошедший час «маргарит» у Лены горели щеки, тело же до сих пор не покинула мелкая дрожь. По сравнению с активно болтающими девчонками ее, может быть, немного развезло от алкоголя, выпитого на полупустой желудок и вымотавшуюся за рабочий день голову, но легкое опьянение, при котором молчать хочется сильнее, чем говорить, было одной из целей сегодняшнего вечера.
Она устала. Она запуталась. Она больше не знала, как ей стоит поступать.
С трудом верилось, что с новогодних каникул едва минуло три с половиной месяца: ей казалось, Сочи, форум, море и ленивое лежание на огромном гостиничном диване вместе с Денисом случились в какой-то другой жизни. Январь принес с собой очень нужную Лене надежду, став первым за долгий и тяжелый прошлый год периодом перемен в лучшую сторону, и она поверила, что действительность их брака наконец медленно, но движется к прогрессу. Она поверила, что Денис хочет что-то исправить. Она поверила, что ее муж по-настоящему хочет быть с ней.
Они впервые за столько лет провели вместе отпуск, и пусть в начале несколько дней с Морозовой, явившейся из неоткуда, и Денисом, замирающем подобному сурку при встрече с хищником, обещали мало хорошего, оставшеюся неделю Лена все чаще чувствовала себя близкой Денису. У них до сих пор получалось легко ладить друг с другом, хотя она искренне боялась, что после затянувшегося периода отстраненности и замкнутости со стороны Дениса, находиться вместе подолгу будет непросто. Но они… ладили. Как-то совершенно естественно и просто.
Лена печально усмехнулась, поднеся к губам бокал. С Денисом всегда было легко, когда он того желал. Жаль, что чаще его желанием оставалось зарыться в работе с головой. Она должна была признать, что в последние недели в этом стремлении он превзошел сам себя.
— Ленусик, — Саша резко, словно ей только что ударили в голову два бокала вина, забеспокоилась, прекратив свой рассказ о работе на новом месте. — Ты не с нами. — Слова она протянула с капризной интонацией.
Аня закивала в согласии, продолжая цедить свой коктейль. Лена послала подругам извиняющуюся улыбку.
— Простите, девочки. Задумалась.
Саша хотела было что-то сказать, но Аня ее опередила:
— Лен, случилось что-нибудь? Ты сегодня и правда невеселая. — Тревога в ее голосе была неподдельной. — Все хорошо с Денисом, в студии?
Покачав головой, Лена поспешила успокоить обеих, теперь пристально за ней наблюдавших, подруг:
— Все хорошо. — Она улыбнулась как можно радостнее. — В студии все отлично: учеников прибавилось, я сегодня семь уроков отвела, можете себе представить. Далеко не все мои ученики сразу поют как ангелы. — Саша и Аня рассмеялись. Лена поспешила добавить: — Да и с текилой на голодный желудок нелегко оставаться трезвой. — Теперь они посмеивались уже втроем.
Саша со значением покачала головой:
— Семь занятий в день, а? Помнишь, как ты начинала с трех учеников в месяц?
Лена кивнула.
Конечно, она помнила. Как почти все, кого она знала, крутили пальцем у виска, когда она все-таки решила бросить юрфак и еще раз попробовать поступить в Гнесинку на эстрадно-джазовое отделение. Как затем никто из них не верил, что она в качестве преподавателя по вокалу сможет заработать себе на достойный уровень жизни. К ее счастью все эти люди были неправы и, вероятно, мало что знали о стоимости занятий у действительно компетентных педагогов.
Сразу после окончания одиннадцатого класса Лена пыталась поступить в Гнесинку, но провалилась на втором туре отборочных, и ее уверенность в себе из-за этой неудачи значительно пострадала. Сейчас она, зная ситуацию изнутри, прекрасно понимала, что не пройти в тройку избранных, поступивших на бюджет в главную музыкальную академию страны — событие, далекое от провала, но для нее семнадцатилетней все происходящее казалось трагедией.
В те дни ей никто — даже ее преподавательница по вокалу в родном городе — не подумал объяснить, что в мире высокой конкуренции побеждает тот, кто после отказов пытается лишь сильнее прежнего.
Ее родители, ничего не знающие о творческих сферах деятельности, тем не менее в один голос твердили, что музыка не профессия, и денег с ее помощью не заработаешь, если у тебя их изначально нет. Разницы между шоу-бизнесом и иными областями работы для музыкантов они не знали, и слова Лены о том, что на эстраду она не собирается, их не успокаивали. Зато успокоили ее провалившиеся вступительные.
Конечно, никто не позволил Лене ждать год до следующих экзаменов; пришлось выбирать среди обычных специальностей обычных ВУЗов. Юрфак оказался тычком пальцем в небо. Уже позже Лене стало ясно, что у нее есть неплохие способности к пониманию мира юриспруденции: учеба шла легко, иногда даже интересно, но, к сожалению, нельзя было развивать в себе юридическое мышление без умерщвления эмоциональной чувствительности. По крайней мере у нее не получилось.
Сначала Лене думалось, что она сумеет легко переключаться между двумя версиями себя: одна, рациональная и трезвомыслящая в самых тяжелых ситуациях, с холодной головой на плечах слушает об очередном жестоком убийстве и неосуществленном правосудии; другая, нежная, тонко-чувствующая, поет баллады о любви с бегущими мурашками по коже и разрывающимся от боли о выдуманной на три минуты льющейся мелодии истории любви. Это был отличный план для совмещения разных сфер жизни, но не осуществимый.
Чем дольше Лена ходила на пары, играя в успешную будущую адвокатессу, тем более черствой она становилась. То, что раньше трогало до глубины души, уже не вызывало прежней реакции. Песни пелись сухо, мертво. Лена чувствовала, что начинает терять прежнюю себя, что ей все тяжелее вспомнить, в чем заключалось ее прежнее «я».
Осознание было достаточным ужасающим, чтобы не побояться лишиться финансовой поддержки родителей и очередного провала на вступительных. На середине третьего курса Лена забрала из университета документы, нашла на оставшиеся полгода до летних вступительных испытаний подработку, чтобы вернуться к занятиям с педагогом и подготовиться.
Ни разу после она не пожалела, что, наконец, послушала только себя, а не других.
Аня, будто угадывая ее мысли, подняла бокал, предлагая тост:
— Давайте выпьем за нынешний и будущий успех! И за решительную готовность к переменам ради лучшего!
Лена осушила свой бокал до дна.
Вечер плавно переходил в ночь, опьянение растекалось в Лене затуманенностью в голове и расслабленностью в теле. Куражащиеся на сцене музыканты успешно отвлекали ее от мучивших до этого вечера проблем, пусть она все еще не могла до конца погрузиться ни в текст песни, ни в содержание оживленно-громкой болтовни Саши и Ани о неожиданном весеннем параде бывших в соцсетях. Сознание с трудом стремилось по привычке зацепиться за идущие кругом мысли о Денисе, об их браке, о том, что происходило с ними сейчас. Или скорее с ним?
Все изменялось прямо на ее глазах. Их общий дом словно потерял одного из своих жильцов. Тишина и пустота комнат — не редкость и прежде — теперь ощущались каждой клеточкой тела, каждым неожиданным шорохом, каждым темным уголком, будто из стен и мебели медленно, капля за каплей утекали те признаки, что всегда позволяли чувствовать присутствие Дениса, даже когда сам он был очень далеко.
Лена больше не удивлялась тому, что за последний месяц ее муж уже несколько раз ночевал на работе, хотя ни разу за предыдущие года он не оставался в офисе на всю ночь, всегда возвращаясь в их квартиру, даже если сон в его планы не входил. Она больше не пыталась разобраться в том, что происходит. Она больше не задавала вопросы обеспокоенным голосом, устав слушать бессодержательные оправдания.
В первый раз получив от Дениса сообщение (сообщение! даже позвонить он не осмелился), Лена была крайне удивлена, однако и не подумала волноваться. Действительно, внезапный аврал возможен, и без поездки домой Денис успеет сделать больше. Действительно, Лена предпочла бы одну ночь провести в одиночестве, чем пару часов в тревожных переживаниях о том, что Денис рискует заснуть за рулем.
Один эпизод не значил ничего, но с тех пор она успела подружиться с пустотой их новомодной, сияющей свежим ремонтом квартиры, особенно тоскливой по ночам. Иногда Лене казалось, что мир вокруг обернулся другим: мрачный и угрюмый, он отворачивался от нее, не имея ни малейшего желания объяснить, что и где разваливается прямо сейчас. И почему.
Нельзя было и дальше не замечать, что Денис взял в привычку возвращаться из офиса около полуночи, когда Лена уже заканчивала приготовления ко сну. Она не могла позволить себе нарушить режим и следующим днем сипеть во время урока: певческий голос требовал здорового восьмичасового сна, независимо от того, хотела Лена побыть с собственным мужем хотя бы чуть дольше получаса или нет.
Почти ежедневно они, едва пересекаясь, расходились вновь, и связь, что всегда на том или ином уровне существовала внутри их отношений, ослабевала после каждого быстрого, бестолкового разговора о делах, где еще яснее просматривалась нелепость их нынешней действительности, как бы упорно они вдвоем ни притворялись. Лена — боясь разрушить хрупкое, но все-таки равновесие, а Денис… если бы она только знала, чем руководствовался Денис…
Он даже не пытался заполучить хотя бы немного ее времени: ему всегда требовалось что-нибудь доделать, дописать, дочитать и т.д. и т.п. Отговорки, позволявшие найти ему подходящее извинение, удачно правдоподобные, чтобы нельзя было подумать, будто причина — неожиданный и невероятно важный аврал на работе, а не его стремление свести их общение к минимуму.
Сначала Лена растерянно, будто за стороны, следила за происходящим. Затем, нервничая, переживала, пыталась понять и злилась, натыкаясь на стену безответного вежливого равнодушия. После проснулись подозрения, но им не было ни единого подтверждения: она не так давно невзначай поделилась своими мыслями с Ларой,но та могла лишь подтвердить, что несколько раз, задерживаясь в офисе допоздна, все равно уходила предпоследней — в кабинете Дениса продолжал гореть свет.
Не было никаких любовниц, в существование которых, зная Дениса, Лена никогда всерьез не верила. Просто ее муж — настала пора это признать — ее избегал.
Зажмурившись на мгновение и с силой прижав ладони к лицу, забывая о риске испортить макияж, Лена разозлено потрясла головой. Она пришла сюда пообщаться с подругами, развеяться, поздравить Сашу с прохождением испытательного срока; очередной виток страданий и жалости к себе в расписание вечера не укладывались.
— Лену-у-у-сик? — Это снова была Саша. К счастью, слишком пьяная, чтобы по-настоящему что-то заподозрить. — Все хорошо?
— Да. Да, конечно, — неестественно выпрямившись, Лена, сидя на бархатном диванчике, уже во второй раз за несколько часов лгала. — Просто голова немного плывет.
Она не могла сказать правду. Язык не поворачивался. Да и сил на подобные признания не осталось. Когда-то давно она все рассказала Ларе, но Лара была и всегда будет ее самой близкой подругой, почти старшей (пусть они и одногодки) сестрой, какой у Лены, выросшей в компании младшего брата, никогда не было.
Лара умела слушать и умела понимать сложные, противоречивые чувства и решения, очень редко осмеливаясь критиковать или поучать там, где никто этого не просил. Ларе можно было доверить свою самую глубокую, самую сильную боль, не боясь, что она начнет из лучших побуждений ковыряться в незажившей ране.
Девчонки… девчонки были другими. Лена знала, какой будет их вполне искренняя, но такая предсказуемо жалостливая по отношению к ней реакция. Лене не нужны были ругательства в сторону Дениса или сочувствующие причитания. Легче от них не становилось, а проблемы не решались. Она хотела отвлечься, значит, сделает усилие и сосредоточится на происходящем сейчас.
— Мы сегодня здесь, чтобы твой карьерный рост отпраздновать, Саш, а ты все еще не рассказала, какие у тебя впечатления! — Лена, наконец, вспомнила, о чем собиралась разузнать еще в самом начале вечера.
— Да-да-да! — Аня согласно закивала головой, несколько громче приличного выражая свой интерес к наметившейся теме разговора. — Ты же теперь с Богдановым и Аверинцевым работаешь! Где байки о великих и ужасных?
Они рассмеялись, сразу понимая, кто в этой паре профессионалов самый ужасный.
Сергей Сергеич Богданов преподавал у них Теорию государства и права — самый главный и самый сложный для первокурсников предмет. Стараниями старшекурсников и даже некоторых преподавателей личность Богданова была окружена такими устрашающими историями о его строгости и требовательности, что на пары к нему большинство студентов до самого конца второго семестра заходили с подгибающимися от ужаса ногами.
Лена подозревала, что Сергей Сергеич намеренно поддерживал свой образ, то ли от скуки забавляясь испугом желторотых птенцов, то ли целенаправленно воспитывая в своих учениках психологическую стойкость. Вероятно, одно ничуть не исключало другого.
Забыть, как на январском экзамене Богданов устроил им три тура испытаний без сохранения заработанной на предыдущем этапе оценки, было невозможно. Из лениной группы процентов семьдесят ушли после первого этапа, согласившись на первые «удовлетворительно» в пестревших высокими оценками зачетках.
Лена, вместе с тремя другими смельчаками, дошла до последнего испытания, где выбор стоял между заветной записью «отлично» и путевкой на пересдачу. Богданов, явно про себя посмеиваясь, глядя на их перепуганные лица, вопреки самым мрачным ожиданиям первокурсников, задал им один-единственный вопрос на размышление. Вне тем билетов. «Отлично» тогда получили все.
— Я же лишь юрист, куда мне до контакта с великими мира сего, — отвечая, Саша попыталась закатить глаза, но получилось только наполовину: наверное, в ее состоянии подобные средства выразительности становились немного болезненными. — Я их не видела еще даже.
— Жа-а-а-аль, — Аня протянула с искренней печалью в голосе. — Интересно, как у Сергей Сергеича дела.
— Да, правда интересно встретить кого-нибудь из преподавателей спустя столько лет, — Лена подтвердила, задумчиво гадая, вспомнит ли ее кто-нибудь из бывших наставников или нет: она ведь совсем немного проучилась. — А как тебе сама фирма? Коллектив?
— Неплохо. — Саша в своей привычной манере не пожелала демонстрировать лишних восторгов о других. — Адекватов больше, чем неадекватов. Работать можно.
Лена улыбнулась. Да, похвалы от Саши не услышишь.
— Еще партнер у нас новый. Ну, скорее старо-новая.
Аня и Лена переглянулись, недоумевая, о чем речь.
— У нас в Питере филиал еще, — объяснила она, заметив их непонимание. — Видимо, решила вернуться. Говорят, раньше она в Москве работала. Там мутная какая-то история. Никто ничего не знает, а сплетни ходят. Как обычно, короче. Вы слышали, наверное, про эту адвокатшу, — она демонстративно поморщилась; Лена поняла, что кто бы эта «адвокатша» ни была, Саша приязнью к ней не воспылала. — Морозова Катерина. Титулованная особа… — С заметной завистью Саша перечисляла названия премий, конкурсов и прочих заслуг, но Лена едва ли могла понять отдельные слова сквозь гул бьющегося то ли в горле, то ли прямо в голове сердца.
Морозова. В Москве.
Вернулась, вернулась, вернулась.
Глава 10
Затхлый, постаревший за прошедшие годы воздух бил по осязанию при каждом вдохе — судорожно-поверхностном, торопливо-жадном, истосковавшемся. От одного взгляда в глубь забыто-знакомых стен, обклеенных устаревшими обоями в крупный цветочный паттерн, грудную клетку сдавило припоминанием; давно утерянное родство с местом, что всегда оставалось единственным настоящим домом, отдавалось медленно накатывающей болезненной тяжестью в теле.
Еще на пути к родному городу, она почувствовала, как неторопливо, с мучительной оттяжкой расходятся старые раны, чье существование на расстоянии легко отрицалось ею много лет подряд. Вид нетронутого временем, но очевидно покинутого хозяевами дома царапал сердце и жег глаза.
Она выросла в этой квартире в сталинке на Фрунзенской набережной, она каждый день ходила в школу неподалеку, а затем — в университет, шесть дней в неделю проезжая свою любимую станцию метро, где так часто, но всегда неожиданно, после выезда из туннеля, слепило стоявшее над Москвой-рекой солнце; она возвращалась сюда по вечерам со своей первой работы, она примеряла свадебное платье, стоя перед трюмо в этой самой прихожей, где стояла и сейчас.
Теперь ее окружали коробки, сумки и чемоданы. Пумутневшие зеркала трюмо, слои пыли на мебели, источающаяся стенами тоска вперемешку с истекшим временем, пронзительно ощутимая покинутость, какая всегда заметна в оставленном без людей жилье. Катя не нашла в себе сил дать объявление с предложением о съеме — ни когда только уезжала из Москвы, ни после, даже в те месяцы и недели, когда денег на многое не хватало.
Она и сама не знала, почему категорически не желает видеть в этой квартире посторонних людей, почему лишь мысль о том, что кто-то другой начнет двигать мебель, менять декор, застилать кровать в спальне своими простынями, расставлять на кухне свою посуду, создавать внутри прошедшей жизни новую, вызывала в ней паническое неприятие. Бывая в Москве по нескольку раз за год, она все равно ни разу здесь не появилась, предпочитая ночевать у переехавших в пригород еще в годы ее студенчества родителей.
Квартира, очевидно, требовала уборки, затевать которую ради пары суток было просто нецелесообразно, как и покупать еду и нужные в ежедневном обиходе предметы. К тому же незапланированный, пусть и короткий, визит к родителям стоил раннего подъема утром, которого можно было бы избежать, останься она в центре. Оставаться не хотелось.
Дискомфорт от затянувшейся неподвижности, наконец, вынудил Катю сдвинуться с места. Разувшись (может, и не стоило: спустя столько лет она едва ли могла вспомнить, мыла ли полы перед отъездом), она медленно пошла вперед, по пути везде зажигая свет. В мыслях она редко возвращалась к последним прожитым здесь годам, и сейчас со странным, пробегающим холодком по внутренностям удивлением, осознавала, что помнит далеко не все.
Вопреки ее ожиданиям, на кухне не было настенных часов — только свидетельство в виде гвоздя, оставшегося вбитым в скрытый под обоями бетон; в зале кресла разместились слева от дивана, а ей почему-то помнилось, что должно быть по креслу с обеих сторон; в спальне на прикроватном столике больше не стояла в тонкой золотой рамке миниатюрная акварель с пасторальным пейзажем.
Одним летом много лет назад, Катя, убегая из Сухого фонтана у Новой Третьяковки, вдруг зацепилась взглядом за одну из множества выставленных у лавочников картин и не смогла пройти мимо. Она обожала эту акварель и, переехав в Питер, долго искала ее среди вещей, но так и не нашла. Оказалось, здесь ее не было тоже.
В кармане брюк завибрировал телефон. Катя, коротко взглянув на экран, улыбнулась имени звонившего и подняла трубку.
— Привет!
— Привет новоявленным, или лучше сказать: староявленным — москвичкам! — задорно произнесли в ответ. Катя рассмеялась. — Как добралась?
— Вполне неплохо. Я уже с полчаса в квартире.
— Быстро ты, я думал, поймаю тебя на пороге. Чем в таком случае занимаешься?
Катя осмотрелась вокруг и опустилась на кровать, застеленную видавшим лучшие годы покрывалом, внезапно почувствовав неподъемную усталость.
— Да вот собираюсь с силами, чтобы вещи распаковать. Если не начну сегодня, то не начну никогда. Завтра на работу, круг замкнется, — пошутила она. — Сам знаешь.
— О да, Катерина Сергеевна, ваша страсть к работе всем хорошо известна.
Закатив глаза, Катя ответила, подражая высокопарному тону собеседника, но добавив притом побольше сарказма:
— Ваша страсть к работе, Юрий Романович, тоже всем хорошо известна.
«Юрий Романович» хмыкнул.
— Туше.
— То-то же, — проговорила она довольно. — Ладно, пойду я трудиться на благо чистоты и хозяйственной устроенности. Увидимся завтра.
— Давай-давай. Мы со старичками очень ждали твоего возвращения.