Воспитание сердца

1. ИСТОЧНИК И СРЕДОТОЧИЕ

В человеке есть три очага свободы и ответственности: разум, воля и сердце. Разум и воля – исключительно духовные силы. Сердце – сила одновременно духовная и телесная.

Эти три силы тесно связаны между собой. Они могут развиваться только вместе. Если одна из них изолируется, то искажается и искажает весь человеческий организм. Рационализм, волюнтаризм и сентиментализм – это болезни, парализующие человека и делающие его несчастным.

Поскольку сердце – сила не только духовная, но и физическая, оно представляет собой самое сложное и в то же время самое богатое составляющее человеческой личности. Счастье испытывает не разум, не воля, а сердце. Сердце человека – это его сокровенное «я». Человек стóит столько, сколько стóит его сердце.

Сердце есть источник физической и психической жизни. Оно источник также жизни духовной. В этом смысле сердце есть фундамент разума и воли.

Сердце есть фундамент разума: оно интуитивно и непосредственно постигает бытие вещей, исходные данные познания (пространство, время, движение, число), которые нельзя логически доказать, но которые составляют отправную точку рассуждения.

Сердце есть фундамент воли: так же интуитивно и непосредственно оно дает первоначальное направление нашей воле. Сердце осуществляет основной, часто неосознанный, выбор между Творцом и творениями, между Богом и нашими эгоистическими интересами.

Сердце не только чувствует: оно знает и желает.

Человек без сердца, человек с пустым сердцем… такого человека не существует. Сердце, как источник, не может быть пустым: оно всегда чем-то наполнено. В нём есть добро и зло, и если добро уменьшается, мгновенно увеличивается зло.

Сердце – не только источник, но и средоточие. Оно – центр наших устремлений и нашей любви. «Ибо где сокровище ваше, – говорит Иисус Христос, – там будет и сердце ваше».1

Сердце – центр наших отношений с Богом. Бог действует сначала в сердце человека, а потом уже в его разуме или воле. Сердце – это орган общения человека с Богом. Бог ближе к нам, чем мы к себе, Он знает нас лучше, чем мы сами. Один только Бог знает, что происходит в наших сердцах и насколько искренне мы отвечаем на Его призывы.

Сердце занимает привилегированное место в поэзии, литературе, религии (в частности, в Библии). Ему принадлежит особое место в русской традиции: Пётр Чаадаев, Владимир Соловьев, Павел Флоренский – известные философы, которые не только своим творчеством, но и своей жизнью указали на значимость сердца. А вот в истории древнегреческой и западной философии трудно найти главу, где сердце стоит в одном ряду с разумом и волей. К счастью, есть и исключения: святой Августин, Блез Паскаль и Дитрих фон Гильдебранд.

Древнегреческая философия – чудо, уникальное и неповторимое. Идеи Платона позволяют нам соприкоснуться с потусторонним и вечным миром, из которого мы происходим и к которому возвращаемся. Добродетели Аристотеля объясняют нам, что такое настоящий человек и как им стать. И всё же ни Платон, ни Аристотель не рассматривали сердце как духовную сущность, отличную от разума и воли. Хотя Платон и пишет трактаты, посвящённые любви2, его философская система насквозь пропитана интеллектуализмом. Утверждая, что человек, практикуя добродетель, испытывает глубокую радость3, Аристотель, тем не менее, говорит исключительно про интеллект и волю. Согласно Аристотелю, сердце человека ограничено физиологической и психической сферой, т.е. ничем не отличается от сердца представителей иррационального животного мира. У древнегреческого философа сердце не обладает духовной силой, не является духовной способностью личности. Создается впечатление, что древнегреческая философия забрала у сердца духовные атрибуты и передала их воле и разуму.

На Западе, до открытия произведений Аристотеля, властителем умов стал блаженный Августин, автор Исповеди. Августин не сомневается в том, что сердце есть духовная способность человека, хотя и отказывается придавать ему то значение, которое придаёт разуму и воле. Тем не менее, начиная с XIII века, открывая для себя труды Аристотеля, в Европе преобладает минималистское понимание сердца. И только в XVII веке Блез Паскаль восстанавливает его полное значение. Однако мышление человека Нового времени по большей части сформировали не труды Паскаля, а работы о методе его современника Рене Декарта. Для Декарта сердце не представляет интереса, потому что оно не в состоянии математически доказать свои познания. Математический разум – единственное, что представляет для него ценность.

Как бы то ни было, западные философы подчеркнули значение интеллекта и воли в жизни человека, а русские мыслители сосредоточили своё внимание прежде всего на его сердце. Это объясняет, почему Запад часто обвинял Восток в сентиментализме, а Восток часто критиковал Запад за его рационализм и волюнтаризм. Однако очевидно, что ни один из этих подходов не даёт истинного представления, если не учитывается элементарный факт: сердце, разум и воля могут работать только вместе. Совершать добро можно только с чистым сердцем, просвещённым умом и сильной волей.

2. СЕРДЦЕ КАК ДУХОВНАЯ СИЛА

Человеческая эмоциональность в её физиологическом и психическом измерениях похожа на животную эмоциональность. Люди, как и животные, испытывают позитивные эмоции, такие как любовь, желание и удовольствие, и негативные эмоции, такие как отвращение, грусть, отчаяние, страх и гнев.4

У животных эмоции не имеют моральной окраски. У человека эмоции хороши с нравственной точки зрения, если они побуждают его к добру; плохи, если толкают ко злу. Гнев (негативная эмоция), который я испытываю, потому что кто-то хочет отнять у меня мою жену, хорош; гнев, который я чувствую, потому что муж замужней женщины отказывается отдать мне свою жену, плох.

Наши добродетели облагораживают наши эмоции, а наши пороки их извращают.

Человек, подобно животному, неизбежно испытывает эмоции физиологического и психического характера. Но в отличие от животного, он может испытывать эмоции более высокого порядка: самоотверженную любовь, глубокую благодарность, искреннее раскаяние, сердечное прощение, деятельное сострадание, праведный гнев перед лицом несправедливости, от которой страдают окружающие.

Легко увидеть разницу между эмоциями физиологического или психического характера, общими для людей и животных, и высокими эмоциями (чувствами) духовной сферы.

Духовное чувство формируется сердцем в ответ на определённые ценности, которые нас восхищают. Эмоция, которую мы испытываем при встрече с добром, нравственным подвигом, красотой в природе или искусстве, – это свободная эмоция. Такая эмоция – результат уверенного «Да!», последствие согласия, часто неосознанного, которое мы даём захватывающему нас добру. Такой ответ внутренне преображает нас и возвышает. Он формирует в нас зачатки добродетели, потому что, прежде чем cтать силой, воспитанной волею, добродетель должна быть ценностью, воспетой сердцем. Прежде чем стать практическим навыком, деятельной способностью, добродетель должна стать для нас благом. Прежде чем её практиковать, надо её желать.

«Человек может развить в себе полноту духовного богатства, к которому он призван, только если он пронизан, пропитан ценностями, которые он постигает, – говорит Дитрих фон Гильдебранд, – только если его сердце взволновано и воспламенено этими ценностями и отвечает на них огнём радости и любви».5

Смиренный человек восприимчив и отзывчив, он свободно покоряется своим благородным эмоциям и не стыдится их.

Духовная эмоциональность трансцендентна: она приобщает нас к реальности, которая больше нас самих. Мы не одухотворяем эмоции физиологического или психического характера. Нет, мы испытываем духовные эмоции, которые расширяют и разжигают наши сердца.

Свободное сердце – сердце, умеющее отвечать «Да!» трансцендентным ценностям. Чтобы ответить «Да!», сначала нужно услышать призывы добра и красоты. Для этого нужно смирение. Человек, исполненный гордыни, не прислушивается к запредельной реальности. Он убеждён, что в мире нет ничего более великого, чем он сам. Гордыня – самое большое препятствие в процессе воспитания сердца.

Когда сердце отвечает на призыв ценностей, нужно подключить к нему разум и волю. Однако ценности попадают к нам через сердце. Достаточно понаблюдать за поведением маленьких детей: они воспринимают ценности одним только сердцем. Воспитание сердца начинается в материнской утробе, задолго до воспитания ума и воли. И следы, оставленные в личности воспитанием сердца, гораздо глубже, чем следы, оставленные воспитанием ума или воли.

Человек больше совокупности своих знаний или того, что подвластно его воле. Его бытие выходит далеко за пределы его поступков. Бог одаряет сердце смиренного человека гениальными прозрениями, возвышенными чувствами, святыми эмоциями.

Глубины сердца и глубины подсознания – это разные вещи. Глубины сердца – глубины мистические, глубины общения между Творцом, творениями и сотворённым миром. Глубины подсознания – глубины исключительно психические, индивидуальные, непередаваемые.

Может так случиться, что в течение более или менее длительных периодов нашей жизни сердце уже не откликается на призывы красоты и блага. Оно холодно и сухо. Испанский мистик шестнадцатого века, святой Хуан де ла Крус, называет подобное испытание «тёмной ночью чувств и ощущений».6

Это испытание – бесспорно, важный экзистенциальный опыт. Оно очищает нас от всяких примесей сентиментализма: мы больше не наслаждаемся нашими эмоциями, потому что у нас больше нет эмоций. Но желание войти в «тёмную ночь чувств и ощущений» – безумие! Бог не сотворил человека, чтобы впоследствии лишить его эмоциональной жизни. Обычный путь самосовершенствования – это путь царя Давида: «Сердце моё и плоть моя восторгаются к Богу живому!»7

Наша способность восхищаться добром и красотой – это сила, а не слабость на пути к совершенству.

Иоанн Павел II, первый в истории папа-славянин, обладал столь необычным эмоциональным потенциалом, что один из моих друзей, известный профессор антропологии, однажды сказал мне: «Это самый “эротичный” папа двадцатого века!» Естественно, он имел в виду платонический Эрос, – эмоцию, возникающую от соприкосновения с земной красотой и возносящую человека к красоте небесной.

Иоанн Павел II не боялся своих эмоций, потому что научился открывать в красоте творений красоту самого Бога.

Нам не следует бояться своих эмоций. Любить людей или вещи любовью, несовместимой с любовью Божией, – вот, чего надо бояться. Только Бог в силах защитить нас от эмоциональных искажений, вызванных похотью. «Люби – и делай, что хочешь», – говорит нам блаженный Августин.8 Прежде, чем делать, что хочешь, тебе надо убедиться, что любишь в истине, а не во лжи. Для этого нужна искренность – с Богом, с собой, с окружающими.

«Сердце чистое сотвори во мне, Боже».9 Очищение сердца – это процесс, который никогда не заканчивается, подобно тому, как никогда не заканчивается процесс подчинения нашего разума и нашей воли разуму и воле Бога.

1. РАЦИОНАЛИСТ

Есть сердца, удушенные разумом: рационалисты. Есть сердца, удушенные волей: волюнтаристы. Ещё есть сердца, удушающие разум и волю: сентименталисты.

Сердца, удушенные или удушающие, – сердца неуравновешенные.

Бывает, что сердце подавлено интеллектом. Например, есть люди, для которых жизненные ситуации – всего лишь повод к умножению их познаний. Таких людей ничто не затрагивает, не волнует, не умиляет. Они вечные зрители. Их ведёт любопытство. Они не способны отвечать на жизненные ценности ни радостью, ни грустью, ни сочувствием, ни любовью. Их интересует исключительно интеллектуальный анализ. На самом деле они настолько дистанцируются от объекта своего анализа, что неспособны проникнуть в него, а следовательно – и познать его.

Французский писатель Эрнест Ренан, автор мирового бестселлера Жизнь Иисуса (1863) – один из тех людей, чьё сердце подавлено разумом. Ренан не интересуется объектом познания: он интересуется познанием объекта. Он не интересуется Христом: он интересуется познанием Христа. Тайна Христа доступна ему не более, чем тайна жизни и мироздания. Гипертрофия интеллекта делает его сердце непроницаемым. Он не может уловить суть вещей. Одержимый познанием Христа, Ренан хочет «демистифицировать» Евангелия, но, «демистифицируя» Евангелия, он бессознательно воспроизводит Иисуса по своему образу. В своём воображении он разрабатывает легенду, в которую сам же в итоге и верит – «своего рода “Прекрасная Елена” христианства»,10 как скажет Марсель Пруст. Интеллект Ренана душит сердце, а сердце, бунтуя, порождает исключительно сентиментальный рассказ, пригодный лишь для «беззубых стариков, всему предпочитающих реповое пюре»11.

Как справедливо отмечает русский философ Павел Флоренский, «суть гениального мировосприятия – проникновение в глубь вещей, а суть иллюзорного – в закрытии от себя реальности».12 Ренан скорее прячется от Христа, чем пытается проникнуть в Его тайну. «Переделать» Христа, «перестроить» Его – лучший способ защититься от Него.

Вглядимся в «Христа на кресте» кисти Веласкеса. Лик Распятого частично скрыт за ниспадающими волосами. Бой был тяжёлым. Сын Человеческий мёртв, но Он всё ещё говорит с нами. Иисус говорит, что нам не следует бояться боли, потому что боль – пробный камень любви. Ренан, удушенный тем, что сам называет интеллектом, не позволяет своему сердцу удивляться, волноваться, увлекаться. Он считает себя слишком зрелым, слишком взрослым и просвещённым для такого упражнения.

Посмотрим на «Тайную вечерю» Джотто. Голова апостола Иоанна покоится на груди Христа. Ученик, которого любил Иисус, погружается в безбрежное море божественного милосердия. Каждый изливает своё сердце в сердце другого. Ренан прячется, не даёт себе прельститься чудом.

Вместо того, чтобы подняться до уровня Бога, Ренан низводит Бога до своего уровня, «переделывает» Его по ничтожным меркам своего выхолощенного сердца. В итоге благородный Христос Евангелия становится «симпатичным» Христом Эрнеста Ренана.

Бывает, что интеллектуалы с незаурядными способностями осознают несоразмерность места, которое занимает интеллект в их жизни. Хороший пример тому – французский философ Жак Маритен, родившийся в протестантской семье в Париже, и его жена Раиса Уманцова, родившаяся в еврейской семье на берегу Дона.

В 1901 году во время учёбы в Сорбонне Раиса и Жак почувствовали себя опустошёнными, задушенными преобладавшим в те годы сциентизмом13. Раиса вспоминает: «Мы тогда решили ещё на некоторое время довериться неизвестному; мы собирались отдать должное существованию как опыту, который предстоит получить, в надежде, что наш яростный призыв к смыслу жизни получит отклик, что новые ценности проявятся столь ясно, что полностью увлекут нас за собой и избавят от кошмара пагубного и бесполезного общества. Если же этот эксперимент не удастся, решением будет самоубийство; самоубийство – прежде, чем накопится пыль прожитых лет, прежде, чем иссякнут наши молодые силы. Мы решили свободно уйти из жизни, если невозможно будет жить по истине».14

Под влиянием писателя Шарля Пеги и философа Анри Бергсона, Жак и Раиса начали раскрывать смысл своего существования. Но великим освобождающим потрясением стало для них чтение в 1904 году Бедной женщины