- -
- 100%
- +
Свет фар на мгновение выхватывает поворот в тёмный переулок, и я резко бью по тормозам, едва улавливая на периферии зрения что-то. Ещё не знаю, что именно, но торможу и медленно сдаю задом, вглядываясь в темноту.
Худая, мелкая фигура – едва различимый тёмный силуэт в непроглядной черноте ночи – с обессиленной злостью дубасит чем-то тяжёлым по крыше и лобовому стеклу низкого спорткара, стоимостью примерно в пятьсот моих зарплат.
На мгновение крепко зажмуриваюсь. Устал невыносимо. Но в следующее – уже покидаю душный салон и быстрым движением головы разминаю шею. А потом уверенно направляюсь вглубь пустынного переулка.
Зачинщик беспредела не обращает на меня никакого внимания, и вскоре, абсолютно незамеченный, я подхожу ближе и различаю в обезличенном силуэте девушку. Молодая, не больше двадцати навскидку. Узкие тёмные – скорее, тёмно-серые, чем чёрные – джинсы, чёрная толстовка, капюшон прикрывает лицо. Но не может спрятать пышную копну кудрявых волос какого-то странного цвета. Это всё, что мне удаётся пока разглядеть.
Она заносит руку с кирпичом в очередной раз, вкладывая в силу удара остатки боевого духа, и в этот момент я громко и чётко произношу:
– Стоять на месте, руки за голову! Полиция!
На секунду она действительно замирает. Я сую руку в карман, чтобы достать ксиву, но она… швыряет кирпич в мою сторону и бросается наутёк.
Едва увернувшись от летящего в меня предмета, я чертыхаюсь и бросаюсь в погоню.
Она шустрая, чёрт возьми. Мелькает между мусорных баков, ныряет в арку. Мой возраст, тесный пиджак и уставшие после многокилометровой рабочей вылазки в лес ноги – не лучшие союзники в спринте по ночным задворкам. Адреналин бьёт в виски, гонит кровь быстрее.
За шумом собственного зашкаливающего пульса слышу её тяжёлое дыхание, быстрое шарканье кроссовок по асфальту. Она оглядывается, капюшон слетает, и в тусклом свете одинокого фонаря я вижу эти волосы. Не просто странные – ярко-розовые. Как у той панк-певицы… забыл, как зовут. Контраст с черной толстовкой – кричащий.
– Стоять! – рявкаю я, укорачивая дистанцию.
Она видит: ей уже не удастся ни убежать, ни скрыться, ни улизнуть от меня. И вдруг девчонка резко тормозит, разворачивается ко мне лицом. Глаза огромные, испуганные и одновременно злые. Напоминает загнанного, но готового защищаться кролика. Смешная и нелепая. Дыхание неровное, грудь высоко вздымается под толстой тканью.
– Руки за голову! – повторяю я, уже вплотную подбираясь к ней, доставая удостоверение. – Майор полиции Громов. Вы задержаны. Предъявите документы.
Она молчит. Смотрит на ксиву, потом на меня. Злость в глазах медленно сменяется… чем? Вызовом? Упрямством? Я ловлю её запястье – тонкое, хрупкое, как и вся она.
Девчонка дёргается, но я крепко сжимаю свой улов.
– Документы, – настаиваю я, глядя прямо в эти огромные, теперь уже скорее испуганные, глаза. – Имя. Фамилия.
– Стася, – выдыхает девушка, глядя куда-то мимо моего плеча. Голос ниже, чем ожидал, хрипловатый после пробежки.
– Полностью.
Она закатывает глаза, но бормочет:
– Станислава. Станислава Сафронова. Документов нет. Оставила дома.
Сафронова. Знакомая фамилия, но это ничего не значит. Только в городе Сафроновых – пруд пруди, а уж сколько по стране – не счесть. Времени, сил и желания гадать, кому из многочисленных Сафроновых она родственница, нет. Зато есть разбитый спорткар и сопротивление при задержании. Плюс попытка метнуть в меня кирпич. Очаровательная картина.
– Прекрасно, – говорю я сухо, доставая наручники. – Станислава Сафронова, вы задержаны по подозрению в умышленной порче имущества. Имеете право на один телефонный звонок. Поехали.
Она не сопротивляется, когда щёлкают стальные браслеты. Просто стоит, опустив голову, розовые кудри падают ей на лицо. Кажется, дрожит. Плачет? Или это мне только кажется?
От неё исходит запах – дешёвый табак, коим пропахла толстовка, что-то сладковато-алкогольное, видимо, модные клубные коктейли, и… что-то неуловимо-лёгкое, цветочное, девчачье. Хмурюсь и подхватываю её под локоть. Веду к машине. По пути нам не попадается никто.
Придерживаю голову, чтобы не зашиблась, пока впихиваю на заднее сиденье. Пальцы на мгновение утопают в мягких шёлковых кудрях, и девчонка вздрагивает. Торопливо убираю руку и хлопаю дверцей так, что стекло тоненько дребезжит.
Везу в отделение. Она молчит всю дорогу, прижавшись к дверце, глядя через тёмное стекло на мелькающие огни редких фонарей, веселящихся прохожих, гаснущие окна домов.
К концу поездки салон моего авто наполняется въедливой цветочной сладостью, от которой сводит скулы и становится практически нечем дышать. Я то и дело бросаю взгляд в зеркало заднего вида, но она – Стася – не смотрит на меня. И только, когда я паркуюсь у отдела и снова поднимаю взгляд, она затравленно, словно только что поняла, чего натворила, смотрит прямо мне в глаза.
– Приехали, – хмуро говорю ей.
В отделе – вполне предсказуемый и ожидаемый цирк. Поздний вечер пятницы, погожий летний день. Самое время для всяческих приключений и недоразумений. Ненавижу пятницу…
Дежурный, сержант Михалюк, или попросту Михалыч, как его называют все кому не лень, выпучивает глаза при виде меня, а потом переводит взгляд на розововолосую арестантку. Опера из ночной смены, оформляющие ночных жриц, лениво переглядываются, усмехаются.
– Что, майор Гром, по ночам нянькой подрабатываешь?
Я игнорирую этих балагуров.
– Оформляй задержание, – киваю Михалычу. – Умышленная порча имущества, группа лиц по предварительному сговору отсутствует, но стоимость ущерба явно крупная. Спортивный Ламборджини или что-то в этом роде. Сопротивление при задержании. – Отвожу Стасю в сторону от любопытных ушей. – Твой звонок. Одному человеку. Быстро. Решай, кому звонить.
Она смотрит на меня, и в её глазах мелькает что-то вроде паники. Тяжело сглатывает.
– Отцу, – тихо говорит она. Достаёт из кармана джинсов новенький блестящий айфон, смотрит на экран и вдруг кривит лицо так, как будто сейчас расплачется. – Можно… можно телефон? Мой сел.
Вздыхаю, протягиваю свой служебный. Набирает номер дрожащими пальцами. Подносит трубку к уху. Я отхожу на пару шагов, но слышу всё.
– Пап? – её голос вдруг становится тонким, детским. – Это я… Стася. Я… в полиции. Меня задержали. Нет! Нет, я не пьяная! Я… машину разбила. Чужую. Да, дорогую. Пап, прости… – Она замолкает, внимательно слушая, и лицо её бледнеет. Даже сквозь розовые пряди видно, как оно напрягается. – Но он же…! – пытается она вставить, но её перебивают. Голос в трубке – мужской, низкий, хрипловатый – ревёт так, что я слышу каждое слово даже на расстоянии:
– Ты совсем охренела, Стаська?! Машину?! Дорогую?! Я тебе сейчас… Где?! В каком отделении?! Сиди и не дергайся, слышишь?! Сиди! Будь послушной! Я через двадцать минут буду! И чтоб ни одного выкрутаса там, поняла?!
Щелчок. Она медленно опускает трубку, не глядя на меня. Губы плотно сжаты, но нижняя, более пухлая, чуть дрожит. Молча протягивает телефон обратно. Я беру его.
– Садись, – говорю я, указывая на скамейку в коридоре. – Жди. Твой отец, я так понимаю, едет.
Проходит не двадцать, а все сорок минут. За это время Михалыч, мечущийся между нами и развесёлым трио проституток, успевает замучить её анкетными данными, я наскоро составляю рапорт. Она сидит, сгорбившись, розовая голова опущена, смотрит в пол и не смеет поднять взгляда. Кажется, пытается стать невидимкой.
– Майор, может, договоримся? – обращается ко мне одна из жриц платной любви, когда ей, по всей видимости, надоедает общаться с операми.
– Гражданка Теряева, майор Гром у нас – человек уважаемый, не по этой части. Не прельщают его дамы с улицы, тем более, платные, – ржёт как конь капитан Ерощук.
– Жаль, – вздыхает неугомонная. – Уж такому красавчику я б и забесплатно дала!
Девки хихикают, но я привычно не обращаю внимание на гомон приёмника. Бросаю взгляд на Стасю – она смотрит на меня с улыбкой. Доброй, нежной, прекрасной, от которой у меня перехватывает дыхание. И даже осознание, что её веселят слова проститутки, не может охладить внезапного наваждения, охватившего меня.
Силком отвожу от неё взгляд и беру в руки её анкету.
“Сафронова Станислава Станиславовна, полных лет 18, место рождения – город Москва”. Стася. Станислава. Отец её, сразу видно, непростой человек. И тщеславный. Иначе зачем, спрашивается, девчонку мужским именем, в честь себя любимого, называть?
Почему-то на память приходит мой однокашник, Стас Сафронов, но я отмахиваюсь от этой мысли, как от назойливой мухи. Не бывает в жизни таких совпадений!..
Наконец, продажных девок отправляют в обезьянник, опера убираются восвояси, патрулировать улицы ночного города да блюсти закон и порядок. А спустя некоторое время в дверях дежурки появляется фигура. Высокий, плотный мужчина в дорогом, но слегка помятом костюме. Лицо красное от гнева или быстрой езды. Он окидывает взглядом помещение, цепляется за розовые волосы дочери и…
Наши взгляды встречаются. Его гневное лицо вдруг искажается в гримасе полнейшего изумления. Глаза округляются.
– Гром?! – вырывается у него хрипловатый возглас. – Артём Громов?! Ты?! Серьёзно?!
Я вглядываюсь. Черты… Да. Конечно. Широкое лицо, знакомый разрез глаз, только морщин прибавилось, да щеки отяжелели. И голос…
– Стас? – неуверенно произношу я. – Сафронов? Это… твоя дочь?!
Станислав Сафронов, мой одноклассник, тот самый, которого я только-только вспоминал, с которым мы когда-то гоняли мяч во дворе и списывали друг у друга алгебру, а ныне, судя по всему, весьма успешный человек, закатывает глаза к потолку, а потом громко, неожиданно хохочет. Звук гулкий, нервный, звонко отражается от бетонных стен, выкрашенных синей краской.
– Ну вот, Стаська, – он подходит к дочери, всё ещё смеясь, но в смехе уже слышится бешенство. – Поздравляю! Устроила мне встречу выпускников по-своему! Разбила машину и угодила прямиком к моему старому другу! – Он поворачивается ко мне, протягивает руку. Крепко жму. Рука Стаса сильная, чуть влажноватая. – Артём, старина! Сколько лет, сколько зим! Ты… в полиции служишь? Вот это поворот!
– Да, как видишь, – развожу руками. – Майор Громов, к вашим услугам.
Он оглядывает мой пиджак, усталое лицо, потом снова свою дочь в наручниках. Смех окончательно сходит на нет. Взгляд мужчины становится жёстким.
– Артём, извини за это… представление, – говорит он, понижая голос. – Дочка… сложный период. Выпускные, поступление… Голова забита чем угодно, кроме умного. – Он бросает на Стасю убийственный взгляд. – Думаю, мы можем обойтись без протоколов? Ущерб я, конечно, покрою полностью. В десятикратном размере, если надо. Выпусти её, пожалуйста. Я беру на поруки, обещаю со всей строгостью провести профилактическую беседу… с конфискацией. – Он пытается шутить, тяжело вздыхает и добавляет ещё тише: – Ну никак нельзя ей сейчас светиться в уголовных делах, пойми. Ей поступать на дипломатический, там прознают – это конец всему.
Я смотрю на Стасю. Она сидит, отвернувшись, но я вижу, как напряжена её спина, как сжаты кулаки в наручниках. Глупость? Да. Отчаянная, дурная. Но наличие реального злого умысла? Сомневаюсь. Просто хулиганство на почве… чего? Протеста? Стресса? Первой любви? Неважно. А Стас… Старый друг. Пусть и не виделись сто лет.
Вздыхаю. Киваю Михалычу.
– Снимай. – Обращаюсь к Стасе: – Встать. – Наручники сняты. Она потирает запястья, не глядя ни на кого. – Выпускаю тебя под ответственность отца, – говорю я строго, глядя прямо на неё. Она всё же нерешительно поднимает взгляд. В нём – смесь стыда, злости и… любопытства, что ли. Смотрю прямо в её огромные глаза, нереально голубые, и добавляю стали в голос: – Но это первый и последний раз, Станислава. Следующее подобное приключение – и никакие папы не помогут. Поняла?
Она едва заметно кивает.
– Спасибо, Артём, – Стас хлопает меня по плечу. – Очень выручил. Надо как-нибудь встретиться, пропустить по стаканчику, вспомнить старину! Я сейчас тут подолгу бываю, по делам завода. Дай номер, позвоню!
Обмениваемся телефонами. Он берёт дочь под локоть, довольно крепко стискивая в ручище её тонкую руку, и ведёт к выходу, уже на ходу что-то негромко, но очень жёстко выговаривая. Она идёт, опустив голову, розовые кудри пружинят и качаются. Дверь за ними закрывается.
В дежурке повисает тишина. Пахнет бумагой, пылью и остатками её странного запаха – цветов, табака, молодости и глупости.
Михалыч фыркает:
– Ну и парочка, майор. Папаша-то, я гляжу, крутой. А дочка – взрыв на фабрике розовых жвачек.
Я пожимаю плечами, дочитывая рапорт. Усталость накатывает с новой силой. Конец смены. Наконец-то. Но в голове крутится: “Стася Сафронова... Дочка Стаса... Уже восемнадцать. Розовые волосы… Такой ещё ребёнок! Но этот взгляд – злой, испуганный, любопытный, осознанный, мудрый. И этот запах – лёгкий, цветочный, чуть сладковатый, въедающийся в самую глубину сознания.”
Глава 2. Стася
В жизни случаются чёрные и белые полосы. Осознание этого приходит ко мне только сейчас, когда я сижу в наручниках в полицейском участке, склонив голову перед суровым мужиком, который поймал меня за хулиганством.
Раньше вся моя жизнь была одной сплошной белой полосой. Дорогой папочка, владелец сталелитейного завода, обеспечил мне вполне безбедную жизнь, полную вечеринок, дорогих подарков и путешествий заграницу.
Когда началась чёртова чёрная полоса и как я докатилась до жизни такой? Наверное, после смерти мамы. Боль разрывала изнутри, и я пошла вразнос. Но до настоящих преступлений, в принципе, так ни разу и не доходило. Ровно до этого момента. До тех пор, пока я не встретила мажора, Никиту Смехова, который оказался полным идиотом, подлецом и обманщиком.
В памяти ещё свежо ощущение, как кирпич грел мне руку. Ох, как восхитительна была моя месть! И как жаль, что не увидела сама и мне приходится только представлять обалдевшее лицо этого ублюдка, который ничего уже не сможет сделать, потому что меня забрали раньше, чем он успел заметить сигнал тревоги на своем новомодном брелоке. Потому что был слишком занят заглатыванием языка своей шалавы!..
Сдерживаю улыбку, которая так и норовит расползтись на губах. Ненавижу самоуверенных мажоров, которые пытаются сделать из меня идиотку!
Мельком поглядываю на копа, который меня арестовал. Я могла бы много ему наговорить, потому что точно знаю, что папашка меня отмажет. Но у меня в ушах гремит звероподобный рёв отца – кажется, в этот раз я действительно сильно переборщила. Поэтому я молчу. Лишь скольжу взглядом по статной крепкой фигуре. По ладным узким бедрам, по широким плечам, по симпатичному загорелому лицу. Майор Гром, как его назвали в отделе, красивый мужик…
Это отмечают даже размалеванные девицы в коротких юбках, проститутки, а одна, совсем потеряв совесть, кидает на него жадный взгляд. Хотя я и улыбаюсь её словам о майоре, от мысли о том, что возможно меня посадят в тот же обезьянник, куда отправили и этих девиц, бросает в дрожь.
“Надеюсь до этого не дойдет… В конце концов, “ламба” не такая уж дорогая, позапрошлого года выпуска. Смех да и только! Никитос получил по заслугам!”
Не сдержавшись, тяжело вздыхаю. По заслугам, это да, только вот как это объяснить? Суровый мент, ясное дело, не будет вникать в проблемы какой-то девчонки, которая в порыве ярости разбила стекло машины своего бойфренда! А отец – тем более, даже слушать меня не захочет. Отмазать отмажет, но дома, наверняка запрёт. Пригрозит лишить банковской карты и непременно наследства, но думаю, что эти слова останутся на уровне угрозы.
Время течёт медленно. От скуки делаю вид, что переживаю за себя, а сама рассматриваю красивого майора.
“Может, попроситься к нему стажироваться? Интересно, как быстро он поддастся моему обаянию? Всё же я девчонка видная…”
Мои размышления прерывает появление отца. Он в такой ярости, что внутри меня что-то сжимается от страха. Однако положение невольно спасает красавчик майор, на которого отец кидает мрачный взгляд.
И тут же по отделу разносится его удивленный голос:
– Гром?! Артём Громов?! Ты?! Серьезно?!
“Неужели они знакомы?..”
В итоге меня отпускают, потому что Гром оказывается давним другом моего отца. Что, конечно, не избавляет меня от гнева отца. Он почти волоком тащит меня в свой черный “гелик”.
– Садись! – рявкает.
Покорно приземляю свою пятую точку на заднее сиденье, отец устраивается рядом. Водитель поворачивает ключ зажигания, и машина медленно трогается.
– Ну? – громогласно начинает отец и прибивает меня к месту тяжёлым взглядом. – Поздравляю, Станислава. Ты превзошла саму себя. Дорогую машину. В центре города. На глазах у… у майора полиции, боже ж ты мой! – Он бьет ладонью по консоли, разделяющей нас. “Бам!”, и я вздрагиваю. – Ты хоть понимаешь, что натворила?! Что это за выкидоны, объясни мне, пожалуйста?!
Складываю руки на груди и хмуро отвечаю:
– Этот гандон Никитос крутил сразу с двумя. Или их, то есть нас было даже больше. И сегодня я застукала его с какой-то шваброй в клубе! Оказалось, что она – его девушка. Тоже. Такого я терпеть не стала, поэтому ударила по самому дорогому, что у него было, – презрительно ухмыляюсь. – По старой “ламбе”, которую он просто обожает!
– Во-первых, не выражайся, – цедит отец сквозь зубы. – А во-вторых… Что за Никитос? Ты с ним встречалась что ли?
Закатываю глаза. Папаша так сильно занят, что даже толком ничего не знает обо мне. Да и куда ему! Он так привык, что я торчу в лондонском интернате, что никак не привыкнет к моему существованию в его размеренной жизни теперь, когда я успешно выпустилась и вернулась домой.
– Не бери в голову, я уже отомстила этому придурку. Меня интересует другое…
– Что?! Что тебя может интересовать больше поступления в МГИМО?! – орёт на меня папочка. – Ты хоть понимаешь, что если о твоих выкрутасах узнают там, то плакала твоя учёба и будущая карьера?!
Ну вот. Снова начинается старая песня на заезженной пластинке.
– Папа!!!
– Что – папа?! Стася, на кону твоё будущее, а ты так беспечно готова просрать его из-за какого-то… Никитоса?
Имя моего несложившегося парня звучит из уст отца как ругательство.
– Он разводил меня на секс, папа, а сам, как оказалось, уже встречался с другой. Наверное, тебе было бы спокойнее, если бы я ему дала и стала очередной жертвой его развода! – фыркаю я, ловя в зеркале взгляд водителя.
– Мне было бы спокойнее, – выплёвывает побагровевший отец. – Если бы ты думала о поступлении, а не о парнях! Маленькая ещё, чтобы заниматься всякими глупостями! Сначала МГИМО, потом замужество, а уж потом…
– До свадьбы ни-ни? Ты серьёзно, пап?! Скажи ещё, что вы с мамой не по залёту поженились!
– Закрой рот! – рявкает он. – Я всё сказал! Ослушаешься – запру дома на ближайшие пять лет! Приставлю охрану – и никакой тебе частной жизни, поняла?! Даже на парах будут сидеть по обе стороны! Я уважаемых людей не для того за тебя просил, чтобы ты всё похерила за одно лето! Ты представляешь, что будет, когда это всплывет?! Когда комиссия увидит в твоем личном деле “задержана за умышленную порчу имущества”?! Ты думаешь, они с тобой церемониться будут?! С таким “послужным списком”, дорогая, тебя в дворники не возьмут, не то что в МГИМО!
Его слова бьют, как плетью. По самому больному. По этому проклятому МГИМО, куда он меня уже записал, так просто, как будто сдал вещь в багаж – точно так же, как отправил меня в лондонскую ссылку после смерти мамы. По его вечной заботе о моём “имидже”, “резюме”, “будущем”. Как будто у меня нет и не может быть своего мнения! Как будто я – его проект, а не живой человек!
– Ну, как всегда, пап! Ты такой молодец, всё за меня решил… – говорю с обидой. – А у меня спрашивать не пробовал? Хотя бы раз? Не думал, что я вообще не хочу быть дипломатом, или юристом-международником, или еще какой-нибудь пафосной шелупонью, не хочу учиться в МГИМО?.. Нет?
– Да что ты, Стась! – недобро усмехается он. – Не хочешь в МГИМО? А куда же ты хочешь поступать со своим блестящим образованием одной из лучших школ Великобритании?! В ПТУ на швею-мотористку?!
– Да я… – теряюсь на мгновение. Но тут же выпаливаю: – Да я, может, вообще хочу поступить в полицейскую академию и стать копом! Вон, как этот твой одноклассник, майор Гром!
Между нами повисает пауза. Я слышу, как гудит мотор, вижу, как мимо проносятся фары редких встречных машин. Мельком бросаю взгляд на папу: он медленно качает головой, а затем, к моей глубокой обиде, начинает громогласно хохотать, похлопывая себя по животу, по ляжкам, запрокидывая голову. Это даже не похоже на смех, скорее, на звук, полный беспросветного презрения.
– Ха! Ха-ха-ха! – его хохот режет уши. – Ну насмешила ты меня, Стаська!
– А что смешного-то? – хмуро интересуюсь я.
Он скептически смотрит на меня:
– Стать копом?! Ты?! Стасик, милая, ты в своем уме?! Это что, новый перфоманс?! После розовых волос и разбитых машин решила поиграться в ментов?! – Он ударяет рукой по коленке с резким, громким хлопком, и я вздрагиваю. – Да ты посмотри на себя! Ты же… ты же ребёнок! Истеричка, которая не может справиться с обманом какого-то сопляка и разбивает чужие тачки! Какой из тебя полицейский?! Таких, как ты, там жрут на завтрак! Или ты думаешь, там всё сказочно прекрасно? Там – грязь, кровь, дерьмо, Стаська! Нищенская зарплата! Риск каждый день! Да ты даже представления не имеешь насколько тяжела такая работа. Ты для этого в Англии училась? Я столько денег в тебя вбухал, чтобы ты… работала сутками напролёт за копейки и с ежесекундной опасностью для жизни?! Ты – девочка, которая выросла с золотой ложкой во рту. Привыкла, что папа приедет и вытащит тебя из любого дерьма. А на службе не будет папы, Стаська, папа не заберёт тебя со штурма террористов, с засады на серийного маньяка... Даже от эпитетов коллег, которых ты будешь раздражать одним своим существованием, папа тебя не убережёт. Ты совсем не знаешь жизни…
Каждое его слово как удар тупым ножом. “Ребенок”. “Истеричка”. “Деньги вбухал”, новые нравоучения, словно мне до сих пор пять годиков…
Он абсолютно меня не слышит. Не желает слышать. И никогда даже не пытался. После смерти мамы… Он просто закидывал меня деньгами, подарками, няньками, устраивал в лицеи и гимназии, загружал дополнительными занятиями, а потом – и вовсе за границу отправил. А теперь хочет засунуть в МГИМО, как в дорогую престижную клетку.
– Ну так узнаю! – вяло огрызаюсь я.
– Ты не понимаешь, о чём говоришь, Стась, – насмешка окончательно сходит с его лица, отец серьёзно смотрит на меня. – Полиция не просто штаны в отделе просиживает, она разбирается с преступлениями, возится с проститутками, охотится за наркоманами и убийцами. Тебе такая работа не по плечу. – Он тяжело вздыхает и подытоживает: – Ты слишком самоуверенна и наивна, если считаешь, что я позволю тебе отчебучить нечто такое. Этому не бывать, и не действуй мне больше на нервы.
– Ну пап!.. – шиплю, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, но я их глотаю. Злюсь на себя за предательскую влагу, за то, что не могу совладать с эмоциями. – Ты ничего не понимаешь! Ни-че-го! И никогда не понимал!
– Я понимаю, что ты гробишь свое будущее! – рявкает он в ответ. – И я этого не допущу! Ты поступишь в МГИМО. Точка. А про полицию забудь. Это блажь. Очередной детский каприз. Пройдёт!
“Точка”. Как всегда. Его слово – закон. Его решение – истина в последней инстанции. Как жаль, что мамы давно нет и некому больше смягчить его, перевести дурацкие мужланские приказы на человеческий язык.
– Ты… ты никогда меня не поддерживаешь, не воспринимаешь всерьёз! – вырывается с обидой. Признаться, я бы не так остро реагировала на отказ и даже бы смирилась с ним, если бы отец не насмехался надо мной. А теперь… теперь добиться своего любой ценой становится делом чести!
– Покричи мне ещё, мелюзга, – отмахивается от меня, как от назойливой мухи отец. – Я всё сказал. Лучше отучись в престижном университете и не страдай всякой блажью. И не дергай меня по всяким глупостям! Мне ещё нужно дело с этой машиной уладить!
– А знаешь что? Купи этому сопляку новую! У меня порой ощущение возникает, что ты к чужим людям лучше относишься, чем к родной дочери!
Выпалив эту гневную тираду, я все же спешу заткнуться, пока отец окончательно не вышел из себя. Остаток пути я больше не произношу ни слова. Отворачиваюсь к стеклу. Смотрю, как за окном мелькают уродливые коробки спальных районов этого душного, провинциального городка. В голове – белый шум ярости и бессилия. И лицо майора Громова. Его спокойный, твёрдый голос: “Стоять на месте! Полиция!” Его руки, которые так крепко – но справедливо – защёлкнули наручники. Его усталые глаза, которые смотрели на меня, а не сквозь меня, как всегда смотрит папа.