Подруга дочери. Запретное исцеление

Глава 2

Роман

Дом. Он всегда был полон смеха. Машиного смеха. Звонкого, как колокольчик, заразительного. Потом – ещё и её подружки Верки, такой же озорной и шумной. Теперь – лишь тишина. Гулкая, давящая тишина, нарушаемая только бормотанием Марины или скрипом половиц под моими тяжёлыми шагами.

Увидеть Веру на кладбище… Это было как удар током. Призрак прошлого. Но живой. Выросший. Из девочки-сорванца она превратилась в… в девушку. Стройную, светловолосую. Со шрамом. Этот проклятый шрам. Я видел, как она его прятала. Как стыдилась. Боже, да если бы она знала… Этот шрам – не клеймо вины, это знак того, что она жива. Что Маша успела. Успела спасти… Лучше бы они обе… Нет. Нельзя так думать. Грех.

Она спрашивала про Марину. Что я мог сказать? Правду? Что моя жена живёт в каком-то своём, искажённом горем мире? Что она то плачет днями, то смеётся без причины, то часами сидит в комнате Маши, гладит её платья? Что врачи разводят руками, говорят про “реактивное расстройство”, “тяжёлую депрессию”, предлагают клиники, от которых Марина впадает в истерику? Я не могу. Не могу отдать её туда. Это всё, что у меня осталось. Хоть и тень, но её тень.

Пригласить Веру на чай… Глупость. Импульс. Увидел её – молодую, растерянную, плачущую у могилы – и вдруг захотелось… чего? Отвлечься? Услышать голос, который не искажён болью, от которого не веет замогильным холодом? Увидеть в чьих-то глазах не жалость и пустоту, как в глазах соседей или жены, а просто… жизнь? Наивно. Опасно? Возможно. Но я сказал. И она… она помнит дом. Помнит.

Вечер. Марина в своей комнате, тихо напевает какую-то детскую песенку. Она практически не выходит оттуда. У меня сжимается сердце. Я сижу на кухне, пью холодный чай и смотрю в окно. Синий забор нуждается в покраске. Как и всё остальное. Энергии нет. Ни на что. Только работа, дом, Марина. Беличье колесо отчаяния.

И вдруг – стук в калитку. Негромкий, неуверенный. Я встаю, подхожу к окну. За синими досками – она. Вера. В простом сарафане, с корзинкой в руках. Солнце играет в её светлых волосах. Выглядит… хрупкой.

В груди что-то теплеет. Неожиданный отголосок радости пробивается сквозь пелену горя. Она пришла. Пришла. Словно глоток свежего воздуха в затхлой комнате. Словно луч солнца, пробившийся сквозь свинцовые тучи.

Я смотрю на неё, стоящую у калитки, и чувствую, как что-то внутри меня оживает. Как будто впервые за долгие годы я вижу не только боль и потерю, но и жизнь. Живую, настоящую, которая проходила где-то в стороне все эти годы.

Вера стоит там, в лучах заходящего солнца, и я вдруг понимаю, что это может быть началом чего-то нового. Не исцеления – нет, слишком глубока рана. Но, возможно, небольшим шагом в сторону того, что поможет нам обоим жить дальше. Жить, а не существовать. Возможно, я и не отдавал себе отчёта, как сильно нуждаюсь в этом шаге. И если она пришла, то, возможно, тоже нуждается в этом шаге?..

Я торопливо выхожу во двор, и моё сердце бьётся чаще. Впервые за долгое время я чувствую что-то помимо боли и отчаяния. Впервые за долгое время я надеюсь.

Я распахиваю калитку.

– Роман Андреевич… Здравствуйте. – Голос чуть дрожит.

– Вера. Заходи. – Пропускаю её во двор. – Не ожидал так скоро.

– Я… я испекла пирог. С яблоками. Бабушка подсказала, что вы… что Марина Юрьевна раньше любила яблочный. – Она протягивает корзинку. От неё идёт тёплый, сладкий аромат сдобы. Домашний. Давно забытый.

– Спасибо, – беру корзинку. Руки немного трясутся. Глупо. – Очень… очень мило с твоей стороны. Проходи, садись. На веранде прохладнее.

Она осторожно проходит в дом, оглядывается. Вижу, как её взгляд цепляется за знакомые детали – старые часы, тикающие с каким-то надрывным упорством, фотографии на стене, каждая из которых – осколок прошлого. На одной – мы с Мариной, молодые, счастливые, Маша лет пяти, у меня на плечах. Вера быстро отводит глаза, словно боится, что прошлое оживёт и поглотит её целиком.

Мы проходим через кухню, сразу в раскрытые двери веранды. Здесь действительно свежее, и воздух пропитан ароматом сирени, шиповника, других цветов, запахом травы, нагретой на солнце. Ставлю корзинку на стол, накрытый старой выцветшей клеёнкой с подсолнухами – той самой, что мы покупали на рынке тем последним летом. Теперь – словно в прошлом веке. В прошлой жизни.

– Чай согреть? Или холодный компот? – спрашиваю у своей гостьи, отвлекаясь от накатывающих мрачных дум.

– Чай, пожалуйста. Если не сильно затруднительно.

Ставлю чайник. Неловкое молчание. Я достаю пирог. Он румяный, аппетитный, с золотистой корочкой. Разрезаю – яблоки пахнут корицей, ванилью и… домом. Теплом, уютом, счастьем.

– Бабушка твоя не обманула. Пахнет отлично, – пытаюсь шутить, но голос звучит натянуто, словно струна, готовая порваться.

– Надеюсь, на вкус тоже отлично, – она робко улыбается. Шрам при этом чуть тянет кожу у глаза, но я стараюсь не смотреть туда. Не хочу заставлять её нервничать.

Наливаю чай. Садимся. Молчим. Пробую пирог. Действительно хорош. Воздушный, с приятной кислинкой, тающий во рту.

– Очень вкусно, Вера. Спасибо.

– Рада, что понравилось. – Она отпивает чай, смотрит куда-то в сад, где буйная растительность и давно уже нет порядка и уюта. – У вас… всё так же. Только сирень разрослась.

– Да… – вздыхаю. – За всем не уследишь. Работы много. Да и… – обрываю себя. Не надо про Марину. Не сейчас.

Ещё глоток чая. Тишина снова начинает давить, словно бетонная плита. Я смотрю на Веру, на её тонкие пальцы, сжимающие чашку, на шрам, который она так старательно прячет под волосами, и вдруг понимаю – она такая же потерянная, как и я. Может быть, даже больше.

– Помнишь, – начинаю я неожиданно для себя, – как вы с Машкой в самый дождь полезли на крышу сарая за котёнком? А лестница завалилась?.. – указываю взглядом на перекошенный сарай, где в моей памяти до сих пор видны следы от их детских ног на старом шифере.

Глаза Веры расширяются, потом в них вспыхивает тёплый огонёк, такой живой, такой настоящий. То, что я давно не видел ни у кого – ни у соседей, ни у врачей, ни – тем более – у Марины. То, что я почти забыл сам – искра жизни, не потушенная горем. Словно солнце выглянуло из-за туч после долгой непогоды.

– Ой, помню, конечно! Мы промокли до нитки! А вы нас потом отчитывали, что крыша старая, провалиться могли! А котёнок… – она смеётся, лёгкий, почти девичий смех ласкает слух, словно дивная мелодия. Прекрасный. В нём столько жизни, столько энергии, что я невольно расслабляюсь, оттаиваю. – Котёнок сам потом слез, когда дождь кончился!

– Ага! А вы тогда сидели, как две мокрые курицы, и ревели, что он не слезет! – Я тоже не могу сдержать улыбку. Картинка встаёт перед глазами так ярко, словно это было вчера: две перепачканные, мокрые насквозь девчонки, плачущие под проливным дождём. Как же давно я не вспоминал этот случай! Как же давно не позволял себе просто… улыбаться. – А потом Машка придумала, что это не котёнок, а принц, заколдованный злым джинном, и мы его спасали, рискуя жизнью! И заставила ведь меня лезть на эту крышу под ливнем… Правда, он больше испугался меня, забился между старыми досками и утеплителем, но Машка всё равно посчитала миссию выполненной. Главное, что не под дождём! – рассказываю я, чувствуя, как тепло разливается в груди. Как же легко становится от этих воспоминаний!

– Да! – Вера смеётся уже громче, запрокидывая голову. Её смех, такой искренний, такой заразительный, словно разбивает невидимую стену, которая столько лет окружала меня. – И мы ещё неделю ходили героинями! Искали потом следующее задание!

Вспоминаю, как после мы втроём сидели на кухне, как Маша хохотала, рассказывая, как они с Верой чуть не свалились с крыши. Как Марина ворчала, но делала это с улыбкой. Как мы все вместе придумывали новые приключения, новые игры. Как жизнь была наполнена смыслом, радостью, любовью.

Мы смеёмся. И этот смех – настоящий, лёгкий, свободный. Как глоток чистой воды в пустыне. Как первый вдох после долгого погружения под воду. И мы вспоминаем. Вспоминаем Машу. Её проказы, её фантазии, её безудержную энергию. Как они с Верой красили соседского пса в зелёный цвет на первое апреля. Как устроили “цирк” во дворе и чуть не спалили занавес. Как собирали “секретики” под стеклышками. Каждая история – как луч света, пробивающийся сквозь мрак, как глоток свежего воздуха в душном помещении.

– Да… – шепчет Вера. – Я всё помню. Словно только вчера было. И помню, как после каждой нашей проказы вы ругались, но всё равно давали нам по мороженому.

– Точно, ругался и смягчал ругань угощением. Иногда это происходило так часто, что я всерьёз начинал опасаться, не разболеетесь ли вы ангиной!

Впервые за долгое время улыбаюсь, смеюсь по-настоящему. До боли в скулах с непривычки.

– А помните, – продолжает Вера, – как вы учили нас кататься на велосипеде? И как мы с Машкой вечно падали, а вы каждый раз говорили, что настоящие герои не боятся синяков и ссадин, а потом обрабатывали их зелёнкой и дули, чтобы не щипалось?

Я киваю, чувствуя, как горло сдавливает спазм. Как же давно я не вспоминал эти моменты. Как же давно не позволял себе просто… жить.

– Да, – шепчу я. – Помню.

И впервые за долгое время ставшая привычной тишина дома не давит. Сейчас она наполнена воспоминаниями, теплом и чем-то ещё – может быть, надеждой? Светом? Верой?..

Говорим мы оба. Я – больше, чем говорил за последние пять лет. Словно слова, которые я столько времени держал в себе, рвутся наружу, освобождая место для чего-то нового. Она – оживляется, жестикулирует, забывая на время о шраме, о стеснении. Её глаза светятся тем же озорным огоньком, что и у Маши. И я вдруг понимаю – они действительно были как сёстры. Такие одинаковые. Такие непохожие. Но очень близки. И сейчас, несмотря на наше веселье, я вижу в глубине озёр её глаз ту же глухую тоску, что сидит во мне. Она тоже скучает.

Сидя напротив Веры, я чувствую, как что-то внутри меня меняется. Как будто впервые за долгое время я вижу не только боль и потерю, но и жизнь. Живую, настоящую, с ароматом свежей выпечки и блеском искренних слёз в глазах. С этим тёплым смехом, который возвращает меня в те дни, когда всё было возможно, когда будущее казалось бесконечным, когда моя девочка была жива.

И пусть это всего лишь мгновение, но оно наполняет меня надеждой. Надеждой на то, что жизнь может продолжаться. Что боль может утихнуть, пусть и не исчезнет совсем. Что воспоминания могут быть не только источником страданий, но и источником счастья.

Чай остывает. Пирог съеден. Солнце клонится к закату, окрашивая веранду в золотистые тона. Я смотрю на Веру. На её оживлённое лицо, на сияющие глаза. В них нет той тяжёлой вины, что была на кладбище. Есть тепло. Есть жизнь. И что-то внутри меня, давно замёрзшее, начинает потихоньку оттаивать. Это… приятно. Опасно, но приятно. Словно первые весенние лучи пробиваются сквозь вековые льды.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.