Радость моих серых дней

Высечь бы из сердца – да не получится. Любовь не про боль. Про память. Долгую, иногда вечную. Ценную.

Можно ножом по горлу, можно – пулю в висок, но любовь из сердца – никогда.

Пролог

2000 год.

Лето уже клонится в своему исходу.

Наш отряд идёт по следу. Последнее задание. Повезёт – отправимся домой.

Нужно мразь поймать. Перебежчика. Предателя.

Впереди деревня.

Зачищаем один за другим дома.

Все идут в расход.

Иноверцы. Террористы. Отцы. Деды. Матери. Жёны. Дети.

У нас приказ. Не упустить гада.

Витюша распахивает дверь. Тихомир врывается и расстреливает женщину. Младенец просыпается от шума и заходится в рыданиях.

Тихомир бросается к колыбели. Достаёт нож. Заносит руку.

Я отворачиваюсь.

– Младенца-то не трогай, – говорю брату и слышу безумный чавкающий звук.

– Расслабься. Дело сделано.

Неоправданная жестокость.

– Дом чист, – говорит Витюша. – Идём дальше.

Уходим метров на пять от перекошенного забора.

Слышатся выстрелы.

Тихомир обрушивается на землю. Сквозной в голову.

Падаю рядом с братом.

Раздаётся взрыв.

Витюша отлетает в сторону.

Лучше бы я умер.

Глава 1

Она.

Меня зовут Севиндж, – прохрипела я мужчине.

Или мне так казалось.

Бородач непонимающе уставился на меня, и я попробовала ещё раз.

– Меня зовут Севиндж, – его глаза округлились. Услышал! – Меня похитили.

Больше я ничего не запомнила, потому что действие наркотика, которым меня пичкали каждые два часа, снова началось. Мне оставалось лишь надеяться, что этот огромный бородатый мужчина, который выглядел страшнее похитителей, не бросит в беде молодую девушку.

***

Всю жизнь, сколько себя помнила, я жила в обособленной горной деревушке на тридцать дворов, в семье дядюшки и его жены, воспитывающих меня в строгости мусульманских традиций. Но я не была мусульманкой. Я была обычной светловолосой белокожей девочкой со странным именем – Севиндж Смородина. Я выделялась среди местной ребятни и всегда была предметом насмешек. Оттого строгости в воспитании лишь прибавлялось.

В семнадцать лет я с отличием окончила школу и поступила в университет в большом городе. Там никто не смеялся над моей внешностью или именем, но друзей у меня от этого не появилось – никто не стоял в очереди на звание «лучший друг странной тихони».

Возможно, причина крылась в скромных одеяниях и голове, покрытой платком на свой манер, возможно, в уродливом шраме, что тянулся вокруг моей шеи – белый, рваный, неряшливый – он, словно трещина на фарфоровой кукле, бросался в глаза каждого человека.

Из-за него меня никто не брал замуж! Мне было двадцать, и ни один мужчина, что захаживали в гости к дядюшке, так и не захотел на мне жениться. Я чувствовала себя ущербной, недоженщиной. Даже мои послушание и невинность не стоили ровном счётом ничего!

Дядюшка лишь улыбался и заставлял учиться дальше. Пожалуй, я была единственной девушкой из деревни, кто не только окончила школу, но и пошла учиться дальше. Некоторые мои одноклассницы рожали уже по второму ребёнку.

Я училась уже на третьем курсе факультета иностранных языков. На дворе стоял промозглый ноябрь, и я готовилась к сессии. Как всегда, задержалась в библиотеке. Как всегда, возвращалась в одиночестве. На последнем трамвае.

Мне оставалось три остановки до общежития, когда в пустынный салон вошёл ещё один пассажир.

– В общежитие едешь? – спросил он и улыбнулся.

Молодой парень, примерно моего возраста, в руках несколько учебников.

– Да, в библиотеке задержалась, – посетовала я, поправляя шарф.

Я так боялась, что он увидит уродливый шрам! Глупая, наивная девочка!

– Я с однокурсником готовился, – поделился парень. – Тоже задержался.

– Понятно, – кивнула я и стала смотреть в окно.

Мы подъехали к общежитию и вышли в разные двери. Почти у самого входа в здание гулкие шаги студента нагнали меня.

– Без обид, – серьезно сказал он, и я удивилась.

Наверно, удивление – это последняя эмоция, которая сохранится у меня на долгое время.

Они заберут всё: страх, ужас, тоску, одиночество. А он, мой спаситель и погубитель, – любовь, веру и надежду. Но тогда я удивилась. Но не успела задать вопрос.

Я лишь почувствовала жжение от укола и провалилась в небытие.

***

– Тише, тише, – сказал парень и подхватил меня за талию. – Вот это ты напилась, сестрёнка!

Я увидела проходящую мимо пожилую пару с собакой, но не cмогла произнести ни слова.

***

– Что это за страшила? – смеялся голос рядом.

Я слышала их, но не могла открыть глаза.

– Бро, я не видел шрама, – оправдывался другой, уже знакомый мне голос.

– Ладно, продадим дешевле, – согласился первый.

***

Я научилась считать в этом безумном, кошмарном сне: ровно до трёх сотен, пока дверь не скрипнет, до двадцати – пока раздаются гулкие шаги, до семидесяти – пока кто-то жарко дышит мне в лицо, до двадцати – пока слышатся шаги и снова скрипит дверь.

Примерно два часа проходит от одного укола до другого, примерно шесть часов – три укола – проходит от одного приёма пищи до другого. Примерно раз в три часа меня выводят из пустой комнаты с матрасом, грубо задирают платье, стягивают белье и усаживают на мокрый ободок унитаза.

Я благодарю своего Бога – не Иисуса или Аллаха – что они не насилуют и не убивают.

Примерно спустя тридцать восемь дней меня переодевают, и мы выдвигаемся в путь.

***

Мои похитители не стесняются говорить при мне, поэтому я знаю их планы: они рассчитывают перевезти меня через три границы и продать в Турции.

Блаженны неведующие.

Таких слов, по-моему, нет ни в одном писании. Но я искренне убеждена в этом утверждении. Страшно ли мне? До жути! Так, что выворачивает наизнанку. Но я не могу позволить себе сломаться.

Я верю, что мой Бог укажет путь, и я должна быть готова.

***

Мы едем в душном вагоне со спёртым воздухом.

Похитители постоянно называют меня братом, шутят и баламутят других пассажиров.

На какой-то из станций один из них купил самогон, и они накачиваются. Перед сном они не забывают сделать очередной укол.

***

Мои похитители крепко спят, а поезд тормозит. В глазах мир уже начинает сужаться до микроскопических размеров. Я знаю – у меня есть примерно четыре с половиной минуты, пока я не потеряю сознание. Половину четверти из которых я уже упустила.

На нетвёрдых ногах я тороплюсь в сторону выхода из вагона и жадно вдыхаю ночной воздух.

– Напьются и выделываются, – шипит мне в след проводница.

Я ухожу от поезда настолько быстро, насколько позволяют скованные от отсутствия движений ноги и помутнённый разум.

Под ярким фонарём на пустой платформе у здания вокзала стоит огромный человек – просто гора мышц и мускулов. Настоящий богатырь. Мужчина дымит себе в бороду и стряхивает пепел на исполинские валенки. Зима, а снега нет. Мы уже на юге. Зачем ему валенки?

Я подхожу к мужчине, чувствуя, что силы покидают меня. Смотрю в его лицо, безразличные жестокие глаза.

– А ну стой! – слышу из окна поезда.

Больше нет сил и возможности тянуть.

– Меня зовут Севиндж, – хрипло говорю я мужчине.

Или мне так кажется.

Бородач непонимающе смотрит на меня, и я пробую ещё раз.

– Меня зовут Севиндж, – его глаза округляются. Слышит! – Меня похитили.

Больше я ничего не запоминаю, потому что действие наркотика, которым меня пичкали каждые два часа, снова начинается. Мне остаётся лишь надеяться, что этот огромный бородатый мужчина, который выглядит страшнее похитителей, не бросит в беде молодую девушку.

Глава 2

Он.

Меня словно сам чёрт дёрнул из леса, словно манил своими сладкими речами: «Тихон, езжай на станцию!»

Я затарился провизией, табаком, лекарствами по мелочи, купил водки, само собой, – скоро Новый год – и уже собирался уезжать, как электричку отменили.

Придётся ждать самую раннюю – шесть часов на вокзале!

Подошёл батумский поезд – чудаки, чего тащатся туда в декабре? Я выхожу на платформу и закуриваю.

Бездумно глотаю дым, вдруг вижу щуплого паренька, что идёт в мою сторону, странно перебирая ногами.

Смотрю в его затуманенный взгляд и понимаю – пьяный или обколотый. Сейчас спросит сигаретку и отчалит вместе с поездом. Если успеет – стоянка три минуты.

Он подходит ко мне и шевелит губами. Совсем юнец. Совсем не в себе. Злится. Закатывает глаза. Голубые, почти прозрачные, на тонкой белоснежной коже лица.

– Меня зовут Севиндж, – говорит, и я удивляюсь. Ни разу не слышал такого имени.

Но вот он продолжает, и мне не до веселья:

– Меня похитили.

Ребёнок вырубается. Сколько ему – лет шестнадцать? За ним уже бежит кавказец лет тридцати.

– Эй, брат, – кричит он и пытается поднять тело. – Ну напился, ну не вовремя.

Он делает вид, что ничего страшного не произошло, но только парень ему такой же брат, как я – отец.

– Погоди, мил человек, – останавливаю жестом я.

– Что? – возмущается он. – Брат напился, а поезд сейчас уйдёт.

– Чем докажешь, что брат?

– Мамой тебе клянусь! – крестится тот, а сам пятится.

Из здания вокзала выходит полицейский. Кавказец пускается бежать. Запрыгивает в свой вагон. Поезд уходит.

– Что у тебя, Тихон? – лениво тянет сержант.

– Отдыхай, – киваю я. – До утра присмотрю, а там видно будет.

Сержант закуривает и ухмыляется:

– Бабу тебе надо, Тихон. Засиделся ты в своём лесу.

– У тебя забыл спросить, – огрызаюсь я, подхватываю на плечо паренька и иду в зал ожидания.

Парень такой лёгкий, несуразный. Без сознания. Спит как убитый.

Скидываю тулуп и накрываю им щуплое тело. Заболеет – возись потом с ним!

***

К утру мой подопечный всё ещё не приходит в себя. Сержант умоляюще смотрит на меня – не хочет проблем под конец смены, и я снова надеваю тулуп и подхватываю паренька на плечо. Беру сумки, сажусь в последнюю дверь последнего вагона электрички, и мы едем в горы.

На конечной остановке я снова повторяю манипуляции, выхожу и три часа пробираюсь по знакомым тропам.

На цепи возле дома заходится лаем пёс.

– Заткнись, Полкан! – цыкаю я и отпираю ржавый замок.

Укладываю паренька на единственную кровать в единственной комнате, затапливаю печку и думаю, какого лешего творю безумства.

Грею баню, готовлю обед. Моюсь. Парюсь. Тяну время.

В доме жара, а странный гость в беспамятстве, спит беспробудным сном в зимней одежде.

Нехотя стягиваю с него шапку – странные колтуны и шишки на голове, снимаю маленькие, словно игрушечные, ботинки, плотные спортивные штаны. Недобрый знак – паренёк-то в колготках! С сомнением расстёгиваю молнию на олимпийке и чертыхаюсь – под кофтой нет майки или футболки, там миниатюрный белый хлопковый лифчик!

А был ли мальчик?

***

Боюсь ложиться спать рядом с ней. Проснётся – испугается.

Севиндж. Что за имя такое? Странное, не славянское. А внешность – напротив. С удивлением разглядываю её: хрупкая, тонкая, того и гляди – сломается пополам, не починишь. А на шее шрам – откуда? Кто тронуть посмел неженку?

Сразу воспоминания недобрые лезут в голову. Отсекаю их и отворачиваюсь.

Откупориваю бутылку, залпом выпиваю стакан и обедаю.

Больше суток не спал, в сон клонит. Да боюсь гостью упустить – заплутает с испугу в лесу, даже Полкан не отыщет.

Так и сижу за столом, не смея шевельнуться.

***

Что-то мягкое, невесомое касается моего плеча. Открываю глаза – сумерки в доме. Часов восемь. Утро или вечер?

Гостья моя испуганно смотрит, глаза огромные, что два блюдца.

– Спасибо, – с чувством произносит она.

Её голос охриплый и звучит слишком тихо.

– Спасибо! – она обнимает меня, и от неожиданности я замираю.

Её сердце бьется подобно пташке о прутья клетки. Колибри.

– Спасибо, – шепчет она. – Спасибо! Вы не представляете, что вы для меня сделали.

Она плачет. Её слёзы отпечатываются на моём лице, на шее, пропитывают кофту на плече.

Я осторожно обнимаю её плечи и усаживаю на колени, утешаю, как умею – неуклюже глажу своими огромными ручищами по тонкой спине, боясь причинить вред.

Спустя некоторое время она отстраняется. Спина выпрямляется, лицо заостряется. Она неуверенно улыбается и шепчет:

– Извините.

– Севиндж? Тебя так зовут? – отчего-то так же тихо шепчу я.

– Да, меня зовут Севиндж, – кивает она.

– А я – Тихон. – представляюсь я. – Кушать хочешь?

– Очень.

– Хорошо. Сейчас будем ужинать. Или завтракать. Смотря, какое сейчас время суток.

Она улыбается. Так, словно нашла пятитысячную купюру. Улыбается и не встаёт с моих колен. Потом смущается, подскакивает и тупит взор. Скромная.

Я смотрю на неё, и на душе становится тепло. Севиндж.

Глава 3

Она.

В новом месте пахло домом: не моим, где я выросла, не комнатой общежития, но я чувствовала себя в безопасности.

В комнате было тепло, запах смолистых дров, костра и дыма окутывали меня, а ещё здесь пахло берёзами, вкусной пищей и мужчиной.

От постели, от подушки, даже от тонкой простыни, что накрывала мои ноги веяло пряным мускусом.

Я не спешила открывать глаза, оценивая обстановку.

Огромный хозяин этого дома маялся, старался не шуметь. Исчез на некоторое время, снова появился. Снял с меня вещи похитителей. Я замерла от страха, когда он расстегнул кофту и разглядывал моё бельё. Хорошо, что под штанами остались колготки. Я бы со стыда сгорела!

Мужчина деликатно застегнул молнию и задумался. Я боялась того, что может сделать со мной этот огромный человек. Но он не сделал. Пока. Возможно, его тоже отталкивал мой шрам или останавливало бессознательное состояние. Я не знала.

Я наблюдала за ним несколько часов. Мужчина держался поблизости, но вдалеке, устало осматриваясь по сторонам своим хмурым, цепким взглядом. То и дело запускал руку в густую бороду. Смотрел на меня. Много.

Он выходил на улицу на пару минут несколько раз и возвращался, пропахший табаком.

Мужчина сел за стол, выпил с размаху стакан водки и пообедал. Разомлел и заснул. Опустил голову на руки, сложенные на столе, и заснул крепким исполинским сном.

***

Я открываю глаза и изучаю комнату. Огромная, обычная. Холостяцкая. Я никогда прежде не бывала в гостях и не оставалась в одной комнате с мужчиной. Никогда.

Я разглядываю своего спасителя: во сне его лицо разгладилось, кроме густой поросли волос и не осталось ничего пугающего. Только его массивное туловище, руки-кувалды и ноги-башни. Великан!

Я тихо встаю и повязываю вокруг талии простыню – наподобие длинной юбки, оправляю кофту, скрывая шрам. Зачем, если мужчина уже видел? Видел не только шрам, – спохватываюсь я и краснею.

Задумчиво расплетаю косу, что колосится вплотную вокруг моей головы. Волосы запутались, растрепались. Раздираю пальцами спутанные пряди. Бросаю затею и заплетаю тугую косу снова, теперь на одну сторону.

Я хочу помыться, хочу в туалет и очень сильно хочу есть. Но это всё меркнет перед чувством благодарности к этому огромному, похожему на медведя, незнакомцу.

Я даю ему поспать, он, должно быть, тащил меня на руках от самой станции. Высовываю нос из дверей – на улице снежно и морозно, кругом лес, огромная лохматая собака на цепи с любопытством приоткрыла огромные жёлтые глаза и смотрит на меня. Решает, представляю я опасность или нет. Ведёт носом. Зевает со скуки. Закрывает глаза и спит дальше.

Метрах в десяти стоит перекошенная банька, рядом с ней деревянный туалет и сараюшка с дырявыми стенами.

Я нерешительно выхожу из тёплого дома и бегу до туалета. Огромные ели и сосны кажутся мне опасными, как чудовища, тянущие ко мне свои безобразные лапы с длинными острыми когтями. Собака, чувствуя мой страх, подбирается и лениво выбирается из будки. Провожает меня желтоглазым взглядом, деликатно тявкает, когда я плотно прикрываю дверь, радостно виляет хвостом, стоит мне появиться снова.

Бегу до дома, отряхиваю снег с ботинок, открываю тяжёлую дверь и врываюсь в тепло. Дышу на замёрзшие пальцы, снимаю куртку и ботинки и устраиваюсь на краю кровати.

***

Когда живот начинает болеть от голода, тихо подхожу к столу и пью воду из металлической кружки мелкими глотками. Ледяная вода хоть и вкусная, родниковая, но лишь раздражает стенки желудка, и мой живот недовольно урчит.

Я решаю разбудить хозяина, неудобно есть без его разрешения.

Осторожно кладу ладонь на его плечо могучее, и он, встрепенувшись от моего робкого прикосновения, открывает глаза.

Спросонья он теряется и изумлённо смотрит на меня. Его тёмные глаза с оливковым отливом выглядят пугающе, но почему-то мне не страшно. Хотел бы причинить боль – уже надругался бы, времени было предостаточно.

– Спасибо! – благодарю я.

Я не перестаю это повторять, пока сдерживаемый долгими днями заточения страх не изливается в потоке моих горьких слёз.

Мужчина притягивает меня к себе, и мне кажется, в целом мире нет места безопаснее этого – на его широкой, твёрдой, как гранитная плита, груди.

Внезапно меня поражает осознание того, что воспитанным девушкам не пристало искать утешение в объятиях постороннего мужчины, и я отстраняюсь, скрывая неловкость.

– Извините. – дрожащим голосом говорю ему.

– Севиндж? Тебя так зовут? – шепчет он мне в лицо.

– Да, меня зовут Севиндж.

– А я – Тихон. – говорит мужчина. – Кушать хочешь?

– Очень.

– Хорошо. Сейчас будем ужинать. Или завтракать. Смотря, какое сейчас время суток.

Сейчас вечер, хочу сказать я. Но слова застряли где-то глубоко в горле. Я не могу скрыть улыбки, не могу отвести взгляда от его лица. Вовсе он не пугающий. Он… мужественный, горячий и настоящий.

Понимаю, как нелицеприятно эта картина выглядит со стороны – огромный, взрослый мужчина и маленькая, хрупкая девочка на его коленях, – и торопливо поднимаюсь, пряча глаза.

Глава 4

Он.

Девчоночка жадно набрасывается на еду. Как бы не стошнило. Она такая миниатюрная, ладная. Её щёки наливаются румянцем, глаза благодарно сияют.

– Спасибо, – улыбается она.

– Пожалуйста, – отвечаю.

Мне интересно услышать её историю, но торопить не стану. Сама расскажет, когда будет готова. Единственное, что хочу знать немедля, это её возраст, о чём и спрашиваю.

– Мне двадцать лет, скоро двадцать один, – она задумчиво считает что-то, – какое сегодня число?

– Двадцать шестое декабря, – отвечаю и зачем-то поясняю. – Новый год скоро.

– Новый год, – шепчет она и закусывает губу.

Думаю, опять сырость разведёт, но она берёт себя в руки и смотрит прямо мне в глаза. Прямо в душу.

– Тихон, а мы ёлку поставим?

Мы?.. Я рассчитывал, что она за пару дней оклемается. Придёт в себя, расскажет мне всё, и я решу, что делать дальше. Смотрю на неё, и как поступить, не знаю.

Девчонка мне в дочери годится, а мысли в голове рождает совсем не отцовские. И вообще… Не нужно мне проблем. Раз её похитили, значит, в розыске давно. Ещё, чего доброго, на меня повесят – кандидатура я подходящая.

– Вы же не выгоните меня? – спрашивает девчонка и кладёт свою маленькую ладошку на мою руку. – Я не могу пока… Пожалуйста.

Зараза! Смотрит на меня своими бездонными глазами, выкорчёвывая сердце плоскогубцами слов.

– Оставайся пока, – рассерженно кидаю, – а там видно будет.

Чувствую, не доведёт до добра моя бесхребетность. Нужно было оставить на вокзале на попечение ментов. Но дело сделано, сидит, вот, на меня смотрит и улыбается. Ладонь с руки не убирает. Словно на зуб пробует границы вседозволенности.

– В лес одна не ходи, заплутаешь. Волки там. Браконьеры. Всякое в лесу случиться может. Тропы все на одно похожи, не туда свернёшь – не смогу найти.

– Хорошо, Тихон, – вздыхает она.

– Помыть тебя надо бы, баню пойду разогрею, остыла уже.

Она краснеет и отводит взгляд. Словно я сам её мыть буду!

Выхожу из дома, тяжело дыша. Дурёха, сама не зная, будит во мне зверя голодного. Давно у меня женщины в руках не было, а в доме – никогда.

***

Нерешительно замираю за дверью. Нашёл полотенце почище да вещи поприличнее. Не может же она ходить завёрнутая в простыни.

Стучу. Слышу тихий шорох. Отпирает.

Пугливая. Прижимает к груди простыночку. Даже не думает, что лампа за спиной прекрасно просвечивает то, что надо. И что не надо – тоже.

Хмурюсь.

– На-ка тебе вещи кой-какие, что было. Уж не серчай, женских не водится. Но попробую раздобыть.

– Спасибо, – шепчет она. – Вы очень добры ко мне.

Протягивает руку. Миллиметр за миллиметром белая ткань открывает её молочное тело. Она не замечает. А я делаю вид, что не смотрю.

Берёт из моих рук стопку барахла и быстро закрывает дверь.

***

Почёсываю бороду, думая, как расположить лежанку на полу – чтобы подальше от неё.

Не хочу испытывать искушение, гладя на изгибы лежащего под одеялом женского тела. Хрупкого, несуразного, без пошлых выпуклостей и соблазнительных объемов, но такого манящего своей невинной красотой, островатыми да угловатыми линиями груди, бедёр, лопаток, с острыми ключицами и коленками и умопомрачительно длинными стройными ногами.

Дьяволица, что свалилась на мою голову, входит в дом и громко стучит башмаками друг об друга, стряхивая налипший снег. Снимает и аккуратно ставит на полку – рядом с моими. Вешает куртку. Еле достаёт до крючка. Приподнимается на кончиках пальцев. Мой свитер для неё, что платье, скрывает худое тело от шеи до колен. Подвёрнутые на несколько оборотов штаны сильно болтаются, так и норовя упасть.

– Спать ляжешь на кровати, – хмуро бросаю я.

Надоело смотреть – только дразнить разум да раззадоривать волю.

– А вы? – испуганно спрашивает, не глядя в глаза.

– А я – на полу, – выдыхаю в бороду. – Мне рано вставать, на обход пойду. А ты спи, из дома носа не кажи. Полкана с привязи сниму, мало ли что в моё отсутствие случиться может.

Она пугается.

– Не бойся, он тебя не тронет. От тебя хозяйским домом пахнет.

– Я не боюсь собаку, – говорит она. – Боюсь, что вы не вернётесь.

– Отчего же я должен не вернуться, – усмехаюсь я в густую бороду. – К обеду буду. Баню сможешь растопить?

– Да, я этому обучена.

Обучена. Ни много, ни мало. Судя по поведению – в церковно-приходской школе, не иначе. Тихая. Воспитанная. Жаль, что с такими вечно приключаются неприятности.

Я расстилаю лежанку и падаю, отворачиваясь. Видеть не могу, как она распутывает свои белоснежные локоны тонкими пальцами.

Она тушит верхний свет и ложится – кровать тихо скрипит под её весом. Лампа на прикроватной тумбе остаётся включённой.

– Тихон, – шепчет она. – Спокойной ночи.

Я прикидываюсь спящим и не отвечаю. Пусть хотя бы у одного в этом доме будет спокойная ночь.

Глава 5

Она.

Я засыпаю быстро, разомлевшая после бани, и просыпаюсь рано, но хозяина уже нет, а его постель скручена и лежит в стороне, чтобы не мешала под ногами в тесном закутке с маленькой кухонькой.

Грею чайник, а сама бегу в туалет и умываться. Полкан весело заигрывает со мной, и я смеюсь.

Изучаю все шкафы и полки, провизии у Тихона много: крупы, макароны, мука, соль и сахар, упаковки с чаем и кофе, тушёнка и рыбные консервы, три мешка картошки, мешок моркови, мешок лука, полмешка свёклы, сушённые грибы, овощи и зелень, сухофрукты, вяленое мясо и рыба, копчёности. В банках стоят соления, компоты, варенье и мёд. В узком морозильном ларе щедрые запасы мяса, птицы и рыбы.

У меня глаза разбегаются от столь богатого выбора.

Размораживаю куриные бёдрышки, ставлю бульон, а сама кидаюсь убираться. Не знаю, на сколько хватит терпения хозяина дома, но я боюсь возвращаться в город. Хочу показать, что стану ему полезной, что он не пожалеет, позволив мне остаться!