Свет моих пустых ночей

Пожрать – что попроще. Секс – доступный, без обязательств. Лишь стравить давление. Выплеснуть семя. Чистая физиология. Ни грана чувств.

Избушка Никанорыча сверкает, чисто новогодняя ёлка. Я отпускаю напряжение и следую дальше.

– Егор! – слышу голос, но делаю вид, что нет. Не хочу говорить. Не в том настроении. – Егор Шамицкий!

Застываю как вкопанный. Разворачиваюсь медленно.

– Здоров, дед Иван!

– Здравствуй, Егорушка. Как ты? Давно тебя не видал.

– Дела закрутили, – неопределённо говорю и развожу руками.

– Знавал я твои дела, – кряхтит дед. – Савельевы Ленку свою уже поедом едят. Что вы должны али жениться, али прекращать ваши любовные игрища.

– Значит, пора прекращать, – серьёзно киваю ему.

– Ох, Егорушка, послушай старика…

– Иван Никанорович, – пресекаю сразу. – Мне это не интересно. Спасибо, но я разберусь как-нибудь сам.

Он недовольно цокает, горбится и уменьшается в размерах. Стареет ещё больше, покуда это возможно.

– Дед Иван, я тебя уважаю, но и ты меня уважь. Не могу я. Да и попросту не хочу. – смягчающе поясняю старику. – Сиди дома, дед. Сегодня я зажгу фонарь.

– Спасибо, Егор.

– Да не за что, – отмахиваюсь.

Не такое уж и великое дело.

– Всегда есть за что, – не соглашается старый смотритель.

Под его внимательным взглядом я тяну Дика в сторону маяка.

Мы преодолеваем восемьсот разбитых ступеней, и вскоре мир вокруг вспыхивает ярким жёлтым светом.

Единственным, что озаряет мою больную душу.

Возле дома меня поджидает сюрприз. Лена. Расхаживает от калитки до крыльца. Туда и обратно.

– Кажется, ты должна быть уже на материке. Дома. – говорю издалека, придерживая Дика.

По немыслимым, необъяснимым причинам моему псу не нравится эта женщина. Алабаи для меня удивительные, тонко чувствующие создания. И я присматриваюсь к поведению Дика чаще, чем к поведению немногочисленных людей в своём окружении.

– Семён Михайлович не дождался. Завтра Шурик с утра отправится на работу и подхватит меня, – оправдывается она.

Словно мне нужны эти оправдания!

– И?

– Я пришла к тебе.

– Ступай к родителям, Лен.

– Мы могли бы провести вместе чудесный вечер… Я приготовлю ужин, посмотрим кино, потом – займёмся любовью… Давай сделаем хоть раз по-человечески, может, тебе да понравится?

– Меня не интересует это всё, ты же знаешь!

– Просто попробуй. Пожалуйста, Егор. Мы топчемся на месте уже два года. Нужно двигаться дальше…

Дальше?! Куда двигаться, если всё, чего я отчаянно желаю, это умереть? Всё, что у меня было, я потерял. Невозможно забыть целую вечность и заменить потерю чем-то другим. Не бывает так в жизни.

– Двигайся дальше, Лен. Я же не держу.

– Ты такой эгоист, Шамицкий! Я думала, тебе нужно время. Я ждала. Я приходила, была любовницей, подстилкой, а ты ни разу даже не предложил задержаться до утра!

– Я предупреждал, Лена. Я сразу предупредил тебя, что мне нечего тебе предложить. Ты думаешь, если бы я нуждался в чём-то большем, я бы не свалил отсюда? Меня устраивает моя жизнь. Я хочу просто скоротать время. Столько, сколько отмерено. Больше мне не нужно ничего.

Она разочарованно смотрит на меня несколько минут, а потом идёт к калитке.

– Если одумаешься, у тебя есть мой адрес. Я забираю родителей на зиму на материк. А весной… даже не знаю, будут ли меня интересовать такие отношения.

Она меня напугать решила, что ли? На понт взять? Качаю головой, подгоняя Дика к вольеру.

На меня не действуют такие штучки. Наивно полагать, что я брошусь перекраивать свою размеренную жизнь из-за её глупого ультиматума.

Мне нравится влачить такое существование. Мне действительно не нужно большего. Больше не нужно. Ведь, когда я всё потерял, меня перестала заботить эта мишура.

Наскоро ужинаю супом, потому что не хочу готовить что-то другое, и возвращаюсь к своему ремонту. Чёрт его знает, зачем затеял, но хочу завершить до зимы.

Отделил часть комнаты под санузел в доме. Новшество для этой глубинки. Жизненная необходимость для суровых зимних условий.

В прошлом году зима была длинная и снежная. В этом – обещают такую же, если не хуже. Вот и решил как-то озаботиться постройкой. Всё лето менял старые трубы. Сам. Поэтому долго. Не имея опыта, приходилось переделывать, и не раз.

Но сейчас я на финишной прямой. Последние приготовления к установке унитаза и душевой кабины.

Выкрою время для поездки на материк, затарюсь продуктами и перезимую по-людски. Впервые с того злополучного дня.

Вожусь до поздней ночи и всё равно не могу уснуть. Сумятица неясная на душе. Словно предчувствие неминуемого. Неужто пришёл мой срок? Или о чём так настойчиво зудит в мозгу?

Так и пялюсь в потолок, считая всполохи жёлтого света маяка, до самой зари. Что-то должно случиться. Сегодня. Я чувствую. Но что, где, когда, с кем? Это мне неведомо.

Едва светает, я собираюсь и иду на маяк. Отключаю систему, навещаю деда Ивана. Завтракаю. А потом собираюсь в путь.

Дик заходится лаем в ожидании и довольно вытягивается при виде ружья. Почему бы не совместить приятное с полезным? Может, поймаем кого.

Сырой, промозглый ветер продувает насквозь, но чего не сделаешь ради близкого друга. Даже если это всего лишь старый пёс, который прошёл вместе с тобой все невзгоды.

Мы огибаем сопку, и я даю ему волю. Шансы встретить других людей здесь минимальны. Потому я не переживаю, когда Дик уносится на добрые сотни метров. Он – охотник. Не комнатная болонка. Ему необходимы частые длительные прогулки.

Раньше я ходил на охоту. Раньше я жил. Сейчас существую. Сейчас я только создаю видимость.

Спустя семь километров делаем привал. Я достаю из рюкзака миску, бутылку воды, бутерброды и пакетик корма. Я отвратительный хозяин. Но пёс с удовольствием чавкает рядом со мной. И мы выдвигаемся дальше.

После очередной сопки Дик напряжённо выпрямляется и устремляет взгляд куда-то вдаль. Пытается резко рвануть, но я приказываю идти рядом. Возможно, это зверь. Не исключено. Но я не тороплюсь исключать и другую вероятность. Это может быть и человек. Вот только добрые люди в этих местах встречаются редко. Поэтому я снимаю с предохранителя ружьё, готовый к любому повороту.

Так мне кажется. Но я абсолютно не готов.

Я понимаю, что мы близко, по поведению Дика. Он тянет меня туда, где чует следы или присутствие того, что вызывает у него нешуточный интерес.

Я вижу размытый силуэт. Для волка слишком мелкий. Собака, – решаю я. Присматриваюсь внимательнее, пытаясь обнаружить признаки бешенства. Чем чёрт не шутит! Мне не хотелось бы потерять друга из-за глупой псины. Которая, к слову, треплет свою добычу.

Думаю даже, дать круг и обойти эту собаку стороной.

Но вдруг в воздух взмывает рука, и я застываю. Ветер доносит до меня нечеловеческий, полный ужаса и страданий крик: «Помогите!».

Я даже и не размышляю ни единого мгновения. Тут же спускаю Дика с привязи и отдаю приказ взять.

Лишь запоздало, пока бегу за Диком, думаю, как бы он не пострадал и как бы это не оказалось хитрой ловушкой.

Но первое переживание смело отбрасываю в сторону, когда шавка сбегает, трусливо поджав хвост. И я внимательно осматриваюсь по сторонам.

За свою жизнь я много кем побывал, но и военная школа за спиной имеется. А там я грыз как орешки одним зубком такие ситуации и обнаруживал засаду по щелчку пальцев. Прислушиваюсь к себе, но не вижу ничего подозрительного. Моя интуиция молчит, и я думаю: что, если я больше не чувствую опасности, потому что в глубине души мечтаю умереть? Или это бессонная ночь напоминает о себе?

Тут же вспоминаются вчерашние мысли и предчувствия. Неужели эта встреча и есть то, чего я ждал?

Бросаю быстрый взгляд в небо и приближаюсь к человеку. Ещё издали вижу камуфлированный костюм. Сейчас таких не носят, но это ничего не значит. Неподалёку есть военный полигон. Наверняка, там ещё много барахла советских лет. Наверняка, пацан оттуда. Дезертир. Сбившаяся шапка натянута до самых бровей. Насупленный взгляд полон испуга. Под слоем пыли и грязи проступает и кожа. Лицо слишком бледное, почти мертвенное.

Один беглый взгляд на пятна крови на пожухлой траве, и я вздыхаю. Потеряет сознание – возись потом с ним! Но я возвышаюсь над юнцом и спрашиваю:

– Как тебя зовут?

Смотрит раздражающе и беззвучно раскрывает губы. Странный малый. Несуразный. Слишком ладный. В армии таких недолюбливают. Поджимаю губы, понимая, что над ним могли и надругаться. Тогда просто вернуть его в часть не получится так просто.

Чёрт, заскучал ты, Егорушка, – думается мне. – Коли решил взвалить на себя миссию по спасению юнца.

Как, скажите на милость, можно кого-то спасти, когда внутри пусто, словно после ядерной войны?

– Как тебя зовут? – настойчиво спрашиваю снова.

По опыту военных лет знаю, что при ранениях и болевом шоке очень важно оставаться в сознании.

– Сла-ва, – тихо произносит юнец и отрубается.

Вот засада! Я окидываю взглядом щуплое тело пацана и с лёгкостью – словно и не весит ничего – подхватываю его на руки. Не бросать же!

Дик весело виляет купированным хвостом, смотрит одобрительно и улыбается во всю собачью пасть. По душе, значит, такое приключение?! Вот же негодник!

Пёс вышагивает с важным видом подле меня. Бросает частые взгляды. Словно всерьёз думает, что я брошу эту странную находку. А стоит мне на секунду остановиться, чтобы перехватить ношу, как он недовольно скалится.

– Порычи ещё, – рявкаю на него.

Так, что от звука моего голоса пацанёнок приходит в движение. Густые ресницы подрагивают. В меня впивается пронзительный голубой взгляд. Ну чисто глубинные воды морские. Надо же!

– У вас есть вода? – хрипло спрашивает у меня.

– Есть. Поставлю тебя, не упадёшь?

– Постараюсь, – после коротких раздумий кивает мне.

Медленно опускаю его на землю, поддерживая под руку. Одной рукой стягиваю лямку рюкзака и достаю термос с чаем. Хоть на травах отвар с заваркой, да сладкий. Питательнее пустой воды.

Пацан жадно пьёт из крышки. Дик расхаживает вокруг да около и принюхивается, но не пытается приблизиться. Но Слава смотрит искоса, опасаясь моего пса. Переминается с ноги на ногу, пока я снова загружаю рюкзак, и бледнеет.

– Болит?

Хмурый кивок.

– Сильно?

– А сами-то как думаете? – огрызается он.

Силёнок-то поприбавилось! Я хмыкаю и отпускаю его локоть. Будто только на нём и держался, он тут же норовит рухнуть на землю. Приходится подхватить.

– Вот что, Славик, – протягиваю, поглядывая на него. – Давай-ка ты наденешь мой рюкзак, а я подхвачу тебя на спину? Так пошустрее доберёмся, раз идти ты не можешь.

– Вы уверены, что это будет удобно? – с сомнением спрашивает малый.

– Другого выбора у нас нет, – вздыхаю я.

– Наверно, – тихо говорит он и смотрит на меня во все глаза.

Чего смотрит? Да не понятно. То ли приглядывается, опасаясь за свою жизнь, то ли ждёт, когда посыплются вопросы. Не вызываю доверия, значит. Это правильно. В наше время доверять первому встречному попустительство и несусветная глупость. Я ему тоже не доверяю.

Хоть малец и выглядит слабым и недокормленным – кто его на службу-то взял?! – однако, никто не мешает ему носить во внутреннем кармане ватника заточку. И вогнать её в меня при первом удобном случае. Поэтому, можно сказать, и я к нему приглядываюсь.

Лицо пацана в испарине. Того и гляди снова сознание потеряет. Нужно торопиться. Осмотреть укусы. Возможно, придётся искать катер, чтобы попасть на материк. Да там его можно и скинуть. В больничке. Или в полиции.

Точно. Так и надо поступить!

– Ну давай, Слава, – приговариваю, помогая тому взвалить на спину рюкзак.

С лёгкостью забрасываю на собственную спину и его самого. Но тут же понимаю всю тщетность задумки – за разорванное бедро не уцепишься!

– Чёрт, – с досадой сплёвываю я. – Придётся вернуть всё обратно.!

Нравится – не нравится, а придётся. Чесать ещё прилично. Хоть и не удобно, а всё же я подхватываю на руки его тело, игнорируя пронзительный ледяной взгляд.

Наверное, что-то нужно сказать. Как-то утешить. Но нет во мне утешения. Невозможно подобрать нужных слов, когда в душе твоей совсем не осталось веры.

Пацан прикрывает глаза, а я диву даюсь. Это ж надо, иметь такие ресницы! Для мужика быть смазливым – проклятие. Только, разве что, бабы клюют. И то не на таких хиляков.

Раньше таких в армии шпыняли. Да и сейчас, мне кажется, недалеко ушло. Могли ли его обидеть настолько, что решился на побег? Конечно. Иногда ценой свободы выбираешь спасение. Иногда просто нет другого выбора.

– А вас как зовут? – спрашивает тихо.

– Егор. Сколько тебе лет?

– Девятнадцать, – отвечает и устало прикрывает глаза.

Я понимаю, что раздирающая боль отнимает все силы. И хочется сказать: отдохни, расслабься, но и мне же хорошо известно, до обработки ранения лучше быть в сознании. Но не тормошить же его! Придётся разговорить:

– Тебе не дашь девятнадцати.

– Я знаю, что выгляжу моложе. А, вообще-то, мне почти двадцать, – обиженно говорит пацан. – А вам?

– А мне – почти сорок, – усмехаюсь я.

– Выглядите старше, – придирчиво смотрит на меня. Да так, что мне не по себе становится. – Борода старит.

И снова обмякает, прикрывая глаза. Ладно, чёрт с ним. Главное, в себе, так что пусть отдыхает. Тащить бездыханное тело в разы возмутительнее. А так… ну отдыхает.

Так и иду с пацанёнком на руках, а Дик весело отплясывает рядом. То убежит на добрую сотню метров, то несётся на меня галопом и заискивающе посматривает в глаза. Уж не считает ли мою ношу добычей? Зверьком лесным?

Я усмехаюсь в густую бороду, и пацан вздрагивает. Его тело бьёт мелкой дрожью. Замёрз? Продрог? Или от боли сводит судорогами? Не спрашиваю, ибо ни помочь, ни ускориться не могу. Далековато от посёлка я его обнаружил. А ему и вовсе повезло, что мы с Диком отправились на прогулку. Иначе псина изголодавшаяся растерзала бы до смерти, и поминай как звали.

Примерно за три километра останавливаюсь перевести дыхание. Смотрю в лицо новому знакомцу и гадаю, что с ним делать. По хорошему счёту, нужно узнать, кто он и откуда взялся. Если догадка верна, то как ни крути, а путь один – свезти в полицию. А там уж они пускай разбираются, от чего бежал служивый.

А если неверна? – настойчиво зудит в голове, и я хмурюсь от собственной мысли. Здесь на полсотни километров поселений раз-два, да обчёлся. И те уже умерли. А вот часть воинская есть. Функционирует. Поэтому в моей голове лишь прочнее укореняется мысль, что паренёк – дезертир и сбежал не от лучшего отношения.

Он снова открывает глаза и внимательно осматривается. Губы дрожат так, что зуб на зуб не приходится.

– Холодно? – решаю всё-таки уточнить.

– Да. – кивает, глядя мне прямо в глаза, и припечатывает: – И больно.

– Что ж, понимаю. Но придётся потерпеть. При благоприятном исходе доберёмся за час-полтора.

Три километра – это фигня. Быстро преодолеем. Основной тяжёлый путь позади, а впереди… Да чёрт его знает, куда заведёт эта дорога.

Для себя я решаю, что первую помощь окажу, на ночь остаться позволю, а наутро свезу на материк. В больницу. А там и в полицию, в зависимости от рассказа пацана.

К концу пути мои силы на исходе. Даже не забочусь о том, чтобы пристегнуть поводок к ошейнику. Но и Дик, словно понимает всю серьёзность ситуации, важно шагает рядом со мной и не смотрит на зазевавшихся прохожих. Те же, зная мою нелюдимость, не решаются задавать вопросов, хоть и провожают любопытными взглядами нашу странную процессию.

На своей территории за высоким забором я бросаю:

– Дик, место! – а то этот деловой добытчик уже норовит пробраться к крыльцу.

Захожу в дом, сразу в спальню, чтобы было больше места. На большой плоскости кровати удобнее, чем на собранном диванчике. Нужно же оценить для начала причинённый ущерб!

– Самостоятельно разденешься или помочь? – спрашиваю, опуская наконец ношу на пол.

– Совсем? – нерешительно переспрашивает у меня, опешив.

– Надо осмотреть и обработать антисептиком места укусов. Времени прошло слишком много, боюсь, что заражения не избежать в любом случае, но минимизировать последствия мы можем.

– Ла-а-а-дно, – странно протягивает в ответ и отворачивается.

Я даю столь необходимое ему пространство, рыская по дому в поисках того, что может понадобиться, и попутно сбрасывая уличную одежду. Наскоро натягиваю спортивные штаны, которые использую в качестве домашних, и меняю потную футболку на сухую.

– Готов? – захожу в комнату и проглатываю собственный язык.

На месте чумазого паренька в военной униформе застыла ладная фигура незнакомки в груде одежды, небрежно сброшенной у ног. Тёмные волосы практически до самого пояса полностью прикрывают спину. Но руки, неестественно выпрямленные вдоль тела, до запястий окутаны хлопковой тканью тельняшки.

И только изуродованное собачьей пастью правое бедро, хлопковые трусы, изорванные клыками да окровавленные, говорят мне, что так феерично я не обманывался ещё ни разу в жизни!

– Ты не парень, – зачем-то говорю несусветную чушь, и девушка оборачивается.

Не смотри, не смотри, не пялься! – приказываю себе. Но взгляд упрямо очерчивает длинные худые ноги с острыми коленками, плавный изгиб бёдер, тонкую талию, крохотную грудь. Девчонка складывает руки крест-накрест, прикрываясь от моего взгляда, и отвечает:

– Думаю, это очевидно. Я не парень.

– Слава? – с усмешкой бросаю ей.

– Милослава, Слава… Да какая разница?! – голос охриплый, вероятно, накричалась или просто наглоталась холодного воздуха. Вот и не услышал я тоненьких колокольчиков, которые нет-нет, а пробиваются в её взволнованном тоне.

– Никакой, – хмуро киваю ей и подхожу ближе.

На данном этапе мне действительно нет никакой разницы. Да и разве знание, что Слава не парень, не потенциальный дезертир, позволило бы мне просто бросить её на погибель?

3. Она

Я смущена. Взгляд этого огромного мужчины касается моих ног и скользит выше. До самой груди. Которая непривычно наливается вдруг тяжестью и ноет.

Я думаю, это естественная реакция – прикрыться, спрятаться. Поэтому складываю руки крестом у груди. Но не отвожу взгляда.

Он, что же, решил, что я – парень? Из-за имени или из-за дедушкиной военки? Или я настолько непривлекательна для противоположного пола, что он принял меня за юношу?

Он хмурится. Даже сильнее, чем во время нашего долгого пути сюда. Меж тёмных густых бровей пролегает складка, искривлённая и глубокая, и мне хочется стереть её своими пальцами.

Мужчина надвигается на меня. Он раза в три крупнее и раза в два старше. Он сказал: почти сорок. Он сказал: Егор.

Он подаёт мне руку и смотрит выжидательно. Нерешительно вкладываю свою руку в его раскрытую ладонь, и он помогает мне лечь поперёк кровати.

Если бы не его поддержка, мне пришлось бы упасть навзничь. Не уверена, что эта жгучая боль не вспыхнула бы с новой силой. По моим ощущениям чёртова шавка просто откусила добрую половину моей филейной части. Господи, как стыдно-то!

Даже дедушка меня не рассматривал так близко как Егор уже довольно давно. А мужчина устраивается на полу, в считанных сантиметрах от моих бёдер, и рассматривает.

От него исходит жар, от которого внутри меня бушует незнакомое пламя. Он сосредоточенно пыхтит в районе моих… хм… ягодиц. А когда он нерешительно касается меня и – о Боже! – сдвигает мои трусики немного вбок, из моего дурацкого рта вырывается с шумным свистом какой-то звук, тоже непроизносимый ранее до этого момента. И я вынуждена до боли закусить губу, чтобы ничего такого не повторилось.

Я не понимаю реакций своего тела и импульсов, которые посылает мне мозг. Что со мной происходит? Если это благодарность за спасение, то почему всё во мне наливается тяжестью в ответ на каждое аккуратное прикосновение? Почему, вместо расслабления, я чувствую напряжение?

Казалось бы, меня должен пугать этот мужчина. Но он меня не пугает. Разве действительно злой человек станет тащить на руках несколько часов кряду незнакомца? Разве приведёт его в своей дом? Поможет?

Поэтому я не испытываю страха в классическом его понимании. Нет той невыносимой жути, которая охватила меня при встрече с собакой. Или ранее, когда мародёр распластал на полу. Или когда они убили дедулю.

Я взволнована. Да, думаю, это подходящее название.

Предложение Егора раздеться не испугало меня. Взволновало. Щеки обожгло румянцем. Сердце сделало кульбит. Мне не было тревожно, что этот исполин надругается надо мной. Но осознание интимности сложившейся ситуации взволновало меня.

По понятным причинам у меня не было опыта общения с противоположным полом, кроме дедушки и других стариков, пока те ещё были живы. Но что-то мне подсказывает, что этот мужчина не смотрит сквозь призму тесного родства или доброго соседства. И почему-то мне хочется, чтобы он видел меня привлекательной девушкой, а не покусанным жалкой псиной парнем.

И если с очевидным всё и так ясно, то как понять, что нравишься мужчине, я не знаю.

– Милослава, – моё имя звучит незнакомо на устах Егора. – Сейчас я полью антисептиком. Тебе будет больно.

Он предупредительно заглядывает мне в лицо, прежде чем начать. И я киваю, глядя в его серьёзные тёмные глаза.

Тонкая холодная струйка касается голой кожи и спускается на места разрывов мягких тканей. От того, как жжётся моя плоть, как образуется в местах разрывов мягких тканей адское пекло боли, перед глазами начинают плясать чёрные мушки. Кажется, я всхлипываю и плачу.

А он всё льёт и льёт лекарство, промывая раны. Только теперь мужчина дует на меня. Что? Я максимально поворачиваю голову назад, чтобы увидеть, как этот богатырь складывает губы трубочкой и раз за разом выпускает струйки воздуха, пытаясь облегчить мою боль.

Огромный ком образуется в груди и не даёт дышать. Он поднимается к моему горлу и вырывается каким-то жутким воем.

Наваливается всё сразу: появление незнакомцев, происшествие в доме, усталость от длительного побега, изнемождённость от встречи с собакой. Меня сотрясает в рыданиях. Стыдно. Очень стыдно. Но прямо сейчас, рядом с ним, с Егором, я чувствую себя под защитой, в безопасности, слабой, и даю волю слезам.

– Чёрт, – бормочет мужчина, откладывая бутылочку с антисептиком и садится рядом. – Мила, Мила… Не плачь. Я знаю, что больно, но… Всё пройдёт.

Всё пройдёт. Всегда, независимо от обстоятельств, всё всегда проходит. Но прямо сейчас я нуждаюсь в этой слабости. Так и рыдаю в чужую подушку, пока огромная горячая рука незнакомца гладит меня по голове.

Он гладит, гладит, гладит, путая сознание, и я проваливаюсь в небытие.

***

Мне кажется, в доме начался пожар. Иначе почему тело моё объято пламенем? Болит каждая клеточка. Болит и нуждается в утешении. Но собственных сил не хватает даже оторваться от подушки.

Я прихожу в себя на короткие мгновения и тут же проваливаюсь в запределье, где царят хаос, пустота и мрачные картинки недавнего прошлого.

Иногда по моей коже пробегается что-то холодное, мягкое и мокрое, и мне становится чуть легче. Иногда мне кажется, что кто-то пытается облегчить моё состояние, но тут же задаюсь вопросом, зачем ему это надо? Что потребует взамен?

Но темнота снова подступает, и мне становится не до размышлений.

На границе сознания я различаю голоса, чувствую, что со мной что-то делают, но сил сопротивляться нет. Даже сил открыть глаза нет. Чувствую себя беспомощной, словно младенец. И лишь уповаю на то, что Егор не воспользуется положением и не сотворит со мной всякого.