Холодный дом

© «Литрес», 2026

I. Верховный суд

Лондон. Осеннее парламентское заседание недавно кончилось, и лорд-канцлер открыл свое присутствие в Линкольн-Иннском суде. На дворе – несносная ноябрьская погода; на улицах – столько грязи, как будто всемирный потоп только что сбежал с лица земли, и нисколько не покажется удивительным встретить какого-нибудь мегодазавра, футов в сорок длины, ползущего, как допотопная громадная ящерица, на возвышение улицы Голборн. Дым из домовых труб, вместе с хлопьями сажи, огромными, как хлопья снега, расстилаясь по улицам, облекал – другой подумает – воздушное пространство в траур, по случаю смерти солнца. Собаки, облепленные грязью, ничем не отличаются от самой грязи. Наружность лошадей едва ли лучше собак: та же грязь покрывает их до самых наглазников. Пешеходы задевают друг друга зонтиками и, под влиянием общего недовольного расположения духа, теряют равновесие на перекрестках улиц, там, где десятки тысяч других пешеходов уже скользили и падали с самого начала дня (если только можно допустить, что день начинался), падают в свою очередь и прибавляют новые слои к слоям грязи, упорно льнувшим именно к этим пунктам тротуара.

Туман повсюду: туман в верхних истоках Темзы, где она, светлая, скромно протекает между пажитями и небольшими островами, туман в нижних пределах ее, где она катится, мутная уже и загрязненная, между рядами кораблей и прибрежными нечистотами огромного (и грязного) города; туман над болотами Эссекса, туман над возвышенностями Кента. Туман проникает в камбузы угольных двух-мачтовых судов; туман расстилается по реям и покрывает всю оснастку огромных кораблей; туман висит над палубами баржей и других речных судов; туман в глазах и в груди престарелых гриничских инвалидов, дремлющих подле очагов в госпитальных отделениях; туман в чубуке и трубке сердитого шкипера, который спит в своей тесной и душной каютке; туман немилосердно щиплет руки и ноги дрожащего на палубе от холода маленького ученика этого шкипера. Случайно столпившиеся люди на мостах глядят через перила в туман, который, как нижнее небо, расстилается под ними, и им, окруженным туманом, кажется, как будто поднялись они на воздушном шаре и висят в туманных темных облаках.

Газовые огоньки в различных местах улицы принимают красновато-тусклый свет и размеры более обыкновенных, точь-в-точь как солнце, когда земледельцы смотрят на него с полей, пропитанных влагою и вечно покрытых испарениями. Большая часть магазинов освещена двумя часами ранее, и газ как будто знает это обстоятельство: он горит тускло и как бы нехотя.

Подле самых Темпльских ворот – этой древней массивной преграды – подле этого приличного украшения преддверию старинного общества, суровый вечер кажется суровейшим, густой туман – густейшим, и грязные улицы – грязнейшими. А подле самых Тампльских ворот, в Линкольн-Иннском Суде, так сказать, в самом сердце тумана, заседает великий лорд-канцлер в своем Верховном Суде.

Но никакая густота тумана, никакая глубина грязи не может вполне согласоваться с блуждающим в потемках, барахтающимся в бездне недоразумений заседанием, которое великий канцлер, самый закоснелый из седовласых грешников, держит в этот день перед лицом неба и земли.

Вот в такой-то вечер лорду-канцлеру и следовало бы заседать в суде – да он и заседает – с туманным сиянием вокруг своей головы, с малиновым сукном и занавесями вокруг его особы. Перед ним стоит рослый адвокат, с огромными бакенбардами; он тихо прочитывает бесконечную выписку из тяжебного дела, между тем как внимание и мысли канцлера сосредоточены в потолочном фонаре. В подобный вечер десятка два членов Верховного Суда должны были бы – как оно и есть на самом деле – заниматься десять-тысяч-первым приступом к рассмотрению нескончаемой тяжбы, спотыкаться на скользких данных для разрешения этой тяжбы, вязнуть по колени в технических выражениях, разбивать свои головы, охраняемые мягкими и жесткими париками, о стены слов и, как актеры, с серьезными лицами произносить свои замечания на верное изложение некоторых обстоятельств дела. В подобный вечер несколько уполномоченных ходатаев на тяжбе, из которых двое или трое наследовали полномочие от своих отцов, разбогатевших чрез это занятие, должны были выстроиться в линию в продолговатом колодце (хотя на дне этого колодца, как и всякого другого, вы тщетно стали бы отыскивать истину!) между красным столом регистратора и судьями, перед которыми и навалены целыми грудами прошения истцов, возражения ответчиков, допросы, ответы, приказы, отношения, донесения, следствия, клятвенные показания и другие в тяжебных делах драгоценные документы. Судебное место это мрачно и тускло освещается кое-где догорающими свечами; тяжелый туман расстилается по нем, как будто он никогда не выходил оттуда; покрытые живописью оконные стекла, потеряв свой прежний яркий колорит, сделались тусклы, и дневной свет с трудом проникает в них; непосвященные в таинства этого судилища, заглянув с улицы в стеклянные двери, стремглав бросаются прочь, устрашенные его совиным видом и протяжным монотонным чтением, печально раздающимся под сводами залы, где великий канцлер пристально смотрит в потолочный просвет, и где, в тумане, торчат парики присутствующих членов. – Вот это-то и есть Верховный Суд Англии, – суд великого канцлера, – суд, у которого в каждом округе Британии есть свои ветхие, полу-разрушенные здания, свои запустелые выморочные имения, у которого в каждом доме умалишенных есть свои сумасшедшие и на каждом кладбище свои покойники, у которого есть свои доведенные до крайней нищеты челобитчики в стоптанных башмаках и истасканном платье (они делают денежные займы и просят милостыню у своих знакомых), – суд, который до такой степени истощает все денежные источники, истощает терпение, отнимает бодрость духа, убивает всякую надежду, до такой степени поражает мозг и сокрушает сердце, что между его опытными судьями нет такого почтенного человека, который бы не предложил, который бы не предлагал так часто следующего предостережения: "переноси всякую обиду, всякую несправедливость, оказанную тебе, но не приходи сюда".

Кто же еще в этот мрачный вечер присутствовал в Верховном Суде, кроме самого лорда-канцлера, адвоката-защитника тяжебного дела, двух-трех адвокатов, не защищающих никакого дела, и вышеприведенных уполномоченных ходатаев? Ступенью ниже от судьи находятся регистратор, в парике и мантии, два-три булавоносца и несколько приказных служителей, в указанной форменной одежде. Все эти особы зевают весьма непринужденно, потому что ни одной крошки удовольствия не упадало от Джорндис и Джорндис – так именовалось тяжебное дело, которое черствело, сохло и сжималось в течение многих предшествовавших лет. Скоро писцы, стенографы Верховного Суда и стенографы публичных газет немедленно снимают свой лагерь, как только начнется заседание по делу Джорндис и Джорндис. Их места остаются пусты. В стороне залы, чтобы лучше вглядываться в святилище, окруженное малиновыми занавесями, сидит небольшого роста, в изношенной, измятой шляпке, полоумная старушка: она постоянно присутствует в каждом заседании от самого начала до самого конца и постоянно ждет какого-то непостижимого судебного решения в ее пользу. Говорили, будто она участвует или участвовала в тяжебном деле Джорндис и Джорндис, но насколько истины заключалось в этих словах, никто об этом не заботился. Старушка всегда носит с собой ридикюль, набитый всякой всячиной, состоящей большею частью из сухой лаванды и старых лоскутков бумаги, годных разве для раскурки трубок; но старушка величает их своими документами. Во время заседания раз шесть вводят подсудимого, чтобы он оправдал себя, сделав лично требуемое показание, от которого он будто бы умышленно уклоняется, а следовательно умышленно наносит оскорбление закону, тогда как этот несчастный, оставшись, по смерти других, единственным душеприказчиком, впал в такое забвение касательно отчетов, лежавших на его ответственности, что по чистой совести признавался в том, что он никогда не знал о них да и едва ли когда и узнает. А между тем все его виды, все надежда в жизни рушились. Другой разорившийся челобитчик, который от времени до времени является в суд из Шропшэйра и употребляет все свои усилия, чтобы хоть раз в конце заседания обратиться с своими возражениями к самому лорду-канцлеру, и который, ни под каким видом не хочет убедиться, что лорд-канцлер законным образом не знает о существовании шропшэйрского просителя, хотя и отравлял его существование в течение четверти столетия, – этот челобитчик помещается на выгодном месте, устремляет пристальные взоры на великого канцлера и приготовляется воскликнуть: "Милорд!" голосом, выражающим громко-звучную жалобу, в тот момент, когда милорду канцлеру угодно будет подняться с своего почетного места. Некоторые из писцов и других приказнослужителей, знакомых уже с этим странным челобитчиком, остаются еще на несколько минут, с намерением подтрунить над ним и тем немного оживить скучное заседание.

Медленно и тяжело тянется процесс Джорндис и Джорндис. Это название тяжбы, это пугало среди других тяжебных дел сделалось в течение времени до такой степени сложно, что ни одно из живых созданий не знает настоящего его значения. Лица, участвующие в нем, понимают его еще менее; замечено даже, что никто из двух канцлерских адвокатов не проговорит об этом деле в течение пяти минут без того, чтоб не прийти в совершенное несогласие касательно предшествовавших обстоятельств. В это дело введено бесчисленное множество новорожденных детей, в этом деле бесчисленное множество молодых людей сочетались брачными узами, и в этом деле бесчисленное множество людей отжили свой век. Десятки лиц с исступленным негодованием открывали, что делались соучастниками дела Джорндис и Джорндис, не постигая, каким образом они сделались и зачем; целые семейства по преданию наследовали вместе с этой тяжбой и ненависть друг к другу. Маленький истец или ответчик, которому обещана была деревянная лошадка, лишь только выиграется тяжба по делу Джорндис и Джорндис, вырос, возмужал, сделался владетелем настоящего коня и, наконец, умчался за пределы этого мира. Прекрасные девицы, находившиеся над опекой суда, сделались матерями семейства, дождались внучат. Длинный ряд великих канцлеров приступал к решению этого дела и оставлял его нерешенным. Нескончаемый список лиц, участвующих в этой тяжбе, превратился в обыкновенный список лиц умерших. С тех пор, как старик Том Джорндис в припадке отчаяния размозжил себе голову в кофейном доме, в переулке Чансри, быть может, на всем земном шаре не существовало и трех человек из фамилии Джорндис; а между тем дело Джорндис и Джорндис все влачит свое печальное существование перед судом, не подавая в течение бесконечно долгих лет ни малейшей надежды к отрадной перемене.

Тяжебное дело Джорндис и Джорндис обратилось в шутку, – единственное благо, которое было извлечено из него. Оно послужило смертью для многих; но для профессии оно ни более, ни менее, как шутка. Каждый судья Верховного Суда имел какую-нибудь выписку из дела: каждый канцлер участвовал в нем еще в ту пору, когда начинал свое судейское поприще. Старые, заслуженные, с багровыми носами и в луковицообразных башмаках адвокаты много поговаривали забавного насчет этого дела во время дружеских послеобеденных бесед за бутылкой доброго портвейна. Присяжные писцы любили изощрять над ним свое остроумие. Поправляя замечание знаменитого адвоката мистера Бловерса, который однажды сказал: "это тогда может случиться, когда вместо дождя посыплется с неба картофель", лорд-канцлер заметил ему, с явным желанием подшутить: "или тогда, мистер Бловерс, когда мы решим тяжебное дело Джорндис и Джорндис", – шутка, в особенности показавшаяся приятною для писцов и других членов заседания, стоявших от писцов одной ступенью ниже.

Сколько именно испорчено прекрасных людей, не участвующих в тяжебном деле Джорндис и Джорндис, это вопрос неразрешимый. Начиная от судьи, в громадных архивах которого целые книги судебных, покрытых слоями пыли документов по делу Джорндис и Джорндис угрюмо свернулись в самые разнообразные формы, до копииста, который переписал уже десятки тысяч огромных канцлерских страниц из дела под тем же заголовком, – это дело ни под каким видом не послужило к исправлению человеческой натуры. Да и то нужно сказать: в крючкотворстве, в увертках, в откладываниях, в лихоимстве, в ложных предлогах всех возможных видов всегда находятся побудительные причины, которые никогда не доводят до хорошего. Даже малолетние слуги стряпчих, встречая у дверей несчастных челобитчиков и уверяя постоянно, что мистер Чизль, Мизль или кто-нибудь другой в этом роде был чрезвычайно занят или ожидал к себе посетителей, – даже и эти мальчишки успели усвоить из тяжебного дела Джорндис и Джорндис особенные ужимки и приемы, особую походку. Сборщик пошлины за делопроизводство в тяжбе Джорндис и Джорндис составил себе значительный капитал, но вместе с тем лишился доверия своей родной матери и навлек на себя негодование и презрение своих родных. Чизль, Мизль и им подобные усвоили привычку обещать бессознательно, что он заглянет в это затянувшейся дельце и увидит, что может быть сделано для Дризля, с которым поступали в этом дельце не совсем-то хорошо, – но увидят не ранее того, как дело Джорндис и Джорндис будет приведено к совершенному окончанию. Зерна проволочек и обмана, во всех возможных видоизменениях, сеялись из этого несчастного процесса щедрой рукой. И даже те, которые следили за ходом этого дела от самых отдаленнейших его пределов, незаметным образом принуждены были допустить такое убеждение, что все дурное должно иметь свое дурное направление; они готовы были допустить, что если бы мир принял неправильный обратный ход, если бы природа изменила своему назначению, своим законам, то это потому, что ей никогда не предназначалось следовать по прямому назначению, по определенным законам.

Итак, среди глубокой грязи и в центре непроницаемого тумана, великий канцлер заседает в Верховном Суде.

– Мистер Тангль! – сказал великий канцлер, начиная обнаруживать некоторое беспокойство под влиянием красноречивого чтения этого ученого джентльмена.

– Что угодно милорду? – отвечает мистер Тангль.

Тяжба Джорндис и Джорндис знакома мистеру Танглю более всех других членов собрания. Чрез эту тяжбу он сделался известным. Полагали, что со времени его выхода из пансиона он ничего не читал кроме тяжбы Джорндис и Джорндис.

– Приблизились ли вы к концу вашего объяснения?

– Милорд, нет еще… различные обстоятельства… считаю долгом представить на усмотрение милорда. – Вот ответ, который, так сказать, выскользает из уст мистера Тангля.

– Мне кажется, я должен выслушать еще некоторых членов заседания, замечает канцлер, с легкой улыбкой.

Восемнадцать ученых друзей мистера Тангля, из которых каждый вооружен краткой докладной запиской в тысячу восемьсот листов, вскакивают с места, как восемнадцать фортепьянных клавишей, делают восемнадцать поклонов и опускаются на восемнадцать мрачных своих мест.

– Мы приступим к рассмотрению дела через две недели в среду, – замечает канцлер.

И действительно, к чему торопиться? Дело, о котором идет речь, трактует еще об одних только судебных проторях и убытках. Это только один бутон на огромном дереве, взятого из целого леса процесса; и само собою разумеется, когда-нибудь решится и весь процесс.

Великий канцлер встает; адвокаты также встают. Пред собрание вводится обвиняемый чрезвычайно поспешно. Челобитчик из Шропшэйра восклицает: "Милорд!" Булавоносцы и другие блюстители порядка с негодованием провозглашают: "Молчание!", и бросают на шропшэйрского челобитчика суровый взгляд.

– Что касается, – продолжает канцлер, все еще не отрываясь от дела Джорндис и Джорндис, – что касается девочки…

– Беру смелость заметить милорду, – возражает мистер Тангль, прерывая канцлера, – вероятно, вам угодно было сказать, что касается мальчика…

– Что касается, – продолжает канцлер, стараясь придать своим словам особенную ясность, – что касается девочки и мальчика, этих двух молодых людей… (Мистер Тангль был поражен)… которым я приказал явиться сегодня, и которые находятся теперь в моем кабинете, – я увижу их и доставлю себе удовольствие немедленным распоряжением о дозволении им жить вместе с своим дядей.

Мистер Тангль снова приподнялся.

– Осмеливаюсь доложить милорду, их дядя умер.

Канцлер сквозь двойные очки устремляет взоры на разложенные перед ним бумаги.

–…о дозволении им жить вместе с своим дедом, – говорит он.

– Прошу извинения милорда… их дед сделался жертвой безумного поступка – разбил себе голову.

В эту минуту, в задних пределах тумана, поднимается маленький адвокат и с полной самоуверенностью, густым басом говорит:

– Не угодно ли милорду выслушать меня? Я прибыл сюда за джентльмена, о котором идет речь. Он приходится мне кузеном, в отдаленном колене. В настоящую минуту я не приготовил доказательства, в каком именно колене приходится он кузеном, но знаю, что он кузен.

Предоставив этому обращению (произнесенному как замогильное послание) прозвучать в стропилах потолка, маленький адвокат опускается на место, и туман уже не знает его больше. Все ищут его – никто не видит его.

– Я поговорю с обоими молодыми людьми, – снова замечает канцлер, – и доставлю себе удовольствие, дозволив им жить вместе с своим кузеном. Я напомню об этом обстоятельстве завтра утром во время заседания.

Уже канцлер намеревался откланяться, когда внимание его обращено было на подсудимого. Однако, из объяснений подсудимого только и можно было сделать заключение, что его следует обратно отправить в тюрьму, что и сделано было без дальнейшего отлагательства. Шропшэйрский челобитчик решился еще раз произнести убедительное: "Милорд!", но канцлер, предвидевший это обстоятельство, исчез весьма проворно. Вслед за ним и также проворно исчезли и прочие члены. Батарея синих мешков начиняется тяжелым грузом деловых бумаг и уносится писцами; маленькая полоумная старушка удалилась с своими документами; опустелый суд запирается тяжелыми замками. О, если бы вся несправедливость, совершенная в суде, и все бедствия, причиненные этим судилищем, замкнулись тем же замком и потом бы сожжены были на огромном погребальном костре, быть может, это было бы величайшим благом для других лиц, но не для лиц, участвовавших в тяжебном деле Джорндис и Джорндис.

II. Модный мир

В этот же самый грязный и сумрачный вечер нам нужно мельком заглянуть в модный мир. Этот мир имеет такое близкое сходство с Верховным Судом, что мы так же легко можем перенестись с одной сцены на другую, как летают вороны. Как модный мир, так и Верховный Суд – вещи, освященные временем и привычками; это все равно, что сказочные, погруженные в непробудный сон Рип-фан-Винкльсы, которые во время страшной грозы играли в какие-то странные игры, – все равно, что двенадцать спящих дев, которые рано или поздно, то пробудятся при появлении рыцаря, и тогда все вертели на кухне в один момент придут в быстрое движение!

Этот мир не велик. Относительно к миру, в котором мы обитаем и который имеет также свои границы (в чем нетрудно убедиться: стоит только сделать маленький тур и достигнуть крайнего его предела), – в отношении к нашему миру модный мир представляет собою крошечное пятнышко. В нем есть много хорошего, в нем есть много добрых, справедливых и честных людей, он имеет свое предназначенное место. Зло, которое заключается в нем, состоит в том, что этот мир чрезмерно украшает себя драгоценными тканями и драгоценными каменьями, – в том, что он не может слышать стремления больших миров, не может видеть, как эти миры обращаются вокруг солнца. Этот мир остается в каком-то бесчувственном, мертвенном состоянии; за недостатком воздуха, его производительная сила бывает иногда зловредна.

Миледи Дэдлок возвратилась в свой столичный дом на несколько дней до отъезда в Париж, где ее превосходительство намеревается пробыть несколько недель; а оттуда дальнейшие ее следования неизвестны. Так по крайней мере сообщают нам фешенебельные газеты, которым известно все фешенебельное, и сообщают в отраду жителям Парижа. Говорить об этом иначе, было бы не фешенебельно. Миледи Дэдлок находилась, (как она в дружеской беседе выражается) в своей линкольншэйрской "резиденции". В Линкольншэйре сделалось наводнение. Свод каменного моста в парке сначала подмыло, а потом и совершенно размыло. Близлежащие низменные поля, на полмили в ширину, покрылись водой. Печальные деревья представляли в этих огромных лужах маленькие островки, и гладкая поверхность воды в течение целого дня испещрялась крупными каплями дождя. "Резиденция" миледи Дэдлок казалась чрезвычайно скучною. Погода, в продолжение многих дней и ночей, была такая дождливая, что деревья, по-видимому, промокли насквозь; легкие удары и надсечки топора лесничего, подчищавшего аллеи в парке, не производят резкого звука и срубленные сучья не трещат при их падении. Мокрые олени покидают топкие болота, служившие им пастбищем. Звук винтовочного выстрела теряет в влажном воздухе свою пронзительность, и дым, в виде маленького облачка, медленно стелется по зеленой, покрытой кустарником отлогости, составляющей отдаленный план в картине падающего дождя. Вид из окон собственной комнаты миледи Дэдлок не представляет никакого разнообразия: он по очереди то изменяется в картину свинцового цвета, то в картину, нарисованную китайской тушью. Вазы, поставленные на каменной террасе, в течение целого дня собирают дождь, тяжелые капли которого падают и в безмолвии ночи однообразно отдаются на широкой, каменной площадке, называемой с давнишних времен "Площадкой замогильного призрака". Небольшая церковь в парке в воскресные дни кажется мрачною, покрытою темными, отсырелыми пятнами; из дубовой кафедры выступают капли холодного пота, – и вообще по всей церкви распространяется удушливый, неприятный запах, как будто выходящий из могил покойных Дэдлоков. Миледи Дэдлок (мимоходом сказать, бездетная), взглянув, при начале сумерек, из окна своего будуара на домик привратника, в конце длинной аллеи, видит, как светлый огонек играет в решетчатых окнах этого домика, как серый дым вылетает из трубы его, видит ребенка, который, впереди какой-то женщины, бежит под дождем навстречу мужчины, подходящего к воротам парка, – видит это все и приходит в самое неприятное расположение духа. Миледи Дэдлок говорит, что ей "скучно до смерти".

Вследствие этой-то скуки, миледи Дэдлок покинула свою линкольншэйрскую резиденцию, оставив ее в полное распоряжение дождя, грачей, кроликов, оленей, куропаток и фазанов. В то время, как управительница домом проходила по его старинным комнатам и запирала ставни, казалось, что портреты Дэдлоков, из которых одни навсегда оставили этот мир, а другие только на время покинули свое поместье, – прятались в отсыревшие стены, выражая на лицах своих упадок духа. Когда же Дэдлоки снова возвратятся в Линкольншэйр? – фешенебельная газета, этот зловещий демон, которому известно все настоящее и прошлое, кроме одного только будущего, не может сказать утвердительно.

Сэр Лэйстер Дэдлок все еще только баронет, но такой могущественный баронет, каких не отыщется во всей Британии. Древность его фамилии может равняться только с древностью гор, окружающих его поместья, и беспредельно респектабельнее их. Он держится такого мнения, что мир мог бы существовать и без гор, но совершенно бы погиб без Дэдлоков. Он готов допустить, что природа – весьма хорошее произведение (немного простовато, это правда, если не обнесено решеткой), но произведение, которого совершенство вполне зависит от знаменитых фамилий. Это – джентльмен самых строгих правил, – джентльмен, чуждый всему мелочному и низкому и готовый скорее перенести смерть, какую бы вам ни вздумалось назначить, но не подать малейшего повода к упреку касательно его честности и прямодушия. Короче сказать, это – почтенный, твердый в своих правилах, честный, справедливый, великодушный человек, но вместе с тем человек, до высшей степени одаренный предрассудками и лишенный способности судить о предметах основательно.

Сэр Лэйстер ни больше, ни меньше, как двадцатью годами старше миледи. К нему уже не придет вторично шестьдесят-пятый, ни шестьдесят-шестой, ни даже шестьдесят-седьмой год. От времени до времени к нему являются припадки подагры. Походка его немного принуждена. Белокурые волосы, с заметной сединой, седые бакенбарды, тонкая сорочка с пышными манжетами, безукоризненной белизны жилет и синий фрак, постоянно застегнутый золотыми пуговицами, придают его наружности весьма почтенный вид. В отношении к миледи, при каком бы то ни было случае, он соблюдает крайнюю церемонность, выказывает величие своей особы, соблюдает особенную вежливость и личным достоинствам миледи оказывает беспредельное уважение. Его рыцарское внимание к миледи, нисколько не изменившееся с тех пор, как он старался ей понравиться, составляет в нем единственную и притом легкую черту романтичного настроения души.