Мои покойные жены

John Dickson Carr

MY LATE WIVES

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1946

Published by arrangement with David Higham Associates Limited and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© И. Ю. Куберский (наследник), перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

Глава первая

Путь закоренелого убийцы, оставляющего после себя за жертвой жертву, невозможно отследить от начала до конца, шаг за шагом. А как бы полиции этого хотелось!

Возьмем, к примеру, дело Роджера Бьюли.

Однажды ясным сентябрьским днем по набережной Борнмута прогуливалась мисс Анджела Фиппс. Мисс Фиппс, дочери священника, было за тридцать, ее родители умерли. От тети она унаследовала не очень большое, но все же приличное наследство, которое позволило ей бросить работу гувернантки и, как она выразилась, «немного осмотреться».

Мисс Фиппс была отнюдь не дурнушкой, если судить по фотографиям, которыми мы сейчас располагаем. Ее описывают как шатенку с голубыми глазами, веселую, но с манерами настоящей леди. И вот сентябрьским днем она прогуливалась по набережной в Борнмуте в маленькой шляпке и просторном платье с завышенной талией по моде 1930 года.

Там она и встретилась с Роджером Бьюли.

Не следует удивляться, что незнакомец с такой легкостью сошелся с дочерью священника, которая вела безупречный образ жизни. Напротив, это не составило для него никакого труда. Как и у многих женщин из так называемого благородного сословия, воспитанных в строгости, у Анджелы Фиппс за бесстрастным взглядом скрывалась жажда романтической любви и готовность к физической близости, что изумило бы ее немногочисленных друзей. В таких делах – как мог бы сообщить вам Роджер Бьюли – все решает подход. Шанс получить отказ зависит не от ваших намерений, а от вашего способа выражать эти намерения.

И тихий вежливый незнакомец, с его очаровательной улыбкой и светскими манерами, не ошибся. За три дня он закружил ее в таком бурном водовороте эмоций, что она едва смогла написать внятное письмо своему адвокату. Две недели спустя они зарегистрировали в Лондоне брак, и мистер Бьюли увез ее в идиллический меблированный коттедж, который снял неподалеку от Кроуборо в Суссексе. В течение медового месяца кто-то из соседей время от времени встречал ее, сияющую от счастья. Однажды в сумерках она попалась на глаза разносчику газет – подметала мощеную дорожку. Это было время опадающей листвы и густых туманов.

И больше ее никто никогда не видел.

– Мы с женой, – сказал приятный во всех отношениях мистер Бьюли добродушному менеджеру банка, – должны вернуться в Лондон. Насколько я помню, мы открыли совместный счет, когда у нас появилась мысль остаться здесь.

– Совершенно верно, мистер Бьюли.

– Так вот, мы просто обналичим деньги и закроем его, если вы не против. Моя жена, – хохотнул он, – мечтает о поездке в Америку, и нам могут понадобиться карманные деньги. Вот подпись моей жены под моей.

Все счета были погашены в срок, аренда коттеджа оплачена. В ту ночь мистер Бьюли уехал на машине, очевидно со своей женой. Никто не удивился, не воззвал к небесам. И заметьте, ее тело так и не было найдено – никаких следов.

В следующий раз мы услышали о Роджере Бьюли два года спустя, когда он познакомился с Элизабет Моснэр на выступлении Лондонского филармонического оркестра в Куинс-холле.

Элизабет была худощавой артистичной блондинкой тридцати двух лет. Как и у Анджелы Фиппс, у нее были кое-какие средства, позволявшие ей обучаться игре на фортепиано. Как и Анджела, она была одна во всем мире, если не считать брата, которому было не важно, где она и что с ней.

Классическая музыка вызывала у нее слезы. Она говорила, что духовно одинока. Мы можем представить себе эту пару в партере Куинс-холла: крещендо струнных и духовых инструментов перерастает в торжествующий звон тарелок, Элизабет, поглощенная происходящим, подается вперед, и ладонь незнакомца нежно скользит по ее руке.

Они поженились в крошечной церкви в Бейсуотере, недалеко от целомудренного жилища Элизабет; мистер Бьюли назвался Роджером Боудойном. В разгар лета они отправились в коттедж, который мистер Бьюли снял за городом, между Денхэмом и Джеррардc-Кросс.

Он купил ей пианино. Соседи если и наслаждались ее игрой, то недолго. Перед тем как исчезнуть из этого мира, Элизабет перевела свою собственность на имя мужа.

– Я не разбираюсь в таких делах, мой дорогой, – прошептала она. – Ты сам знаешь, как об этом позаботиться.

Единственное, что от нее осталось, – это несколько жалких безделушек и очень плохой акварельный набросок – ее попытка изобразить любимого мужа. Очередной жилец коттеджа, ничего не подозревая, выбросил все это в мусорное ведро.

А третья жертва?

Мы можем понять финансовые соображения расчетливого мистера Бьюли, которые заставили его избавиться от первых двух жен. Андре Купер была совсем из другой категории.

У Андре не было денег. Ей было всего двадцать. Из всех профессий ей досталась работа ассистентки хироманта на Оксфорд-стрит. Она вряд ли была достаточно умна и образованна, чтобы понравиться мистеру Бьюли, хотя сексуально была весьма яркой и привлекательной. Мистер Бьюли наткнулся на нее на станции метро «Боун-стрит» – она плакала, поскольку думала, что может лишиться работы.

– Бедная крошка! – сказал мистер Бьюли.

Он утешил ее. Он купил ей кое-какую одежду – минимум, потому что был экономен, – и взял ее с собой в отпуск. Он не потрудился жениться на ней, возможно посчитав, что добродетель должна иметь свои рамки. Весной 1933 года он отвез ее на север, в коттедж в Боски близ Скарборо, где случилась все та же ужасная история – каким-то образом девушка исчезла.

Повторимся, у Андре Купер не было денег. Очевидной причины для ее убийства не было. Здесь появляется первый намек на что-то ненормальное, на какое-то иррациональное зло, которое, как барабанная дробь, сопровождало все эти исчезновения. И Роджер Бьюли совершил свою первую грубую ошибку.

Как оказалось, у Андре был бойфренд, который, чуть не свихнувшись от горя, отправился в Скотленд-Ярд.

– Это на нее не похоже, – упрямо твердил он. – Это на нее не похоже!

Нынче полиция не глуха и не слепа. Ежедневно бюллетень «Полис газетт» рассылается по всем полицейским участкам Соединенного Королевства. Это позволяет каждому участковому инспектору поддерживать контакт друг с другом, более тесный, чем с ближайшим соседом, и вся информация собирается в одном из отделов столичной полиции. Постепенно там начали накапливаться материалы относительно некоего человека, которого звали по-разному: Роджер Бьюли, Роджер Боудойн и Ричард Барклай… Чтение этих материалов было малоприятным занятием.

Однажды летним днем 1934 года старший инспектор Мастерс отправился с этим досье в офис помощника комиссара Департамента уголовных расследований.

Мастерс, крупный, учтивый, с сединой в тщательно зачесанных, дабы скрыть лысину, волосах и предупредительный, как карточный шулер, положил папку на стол помощника комиссара.

– Вы вызывали меня, сэр?

Помощник комиссара, невысокий седовласый мужчина смиренного вида, куривший короткую трубку, кивнул, не вынимая ее изо рта.

– Насчет Бьюли, сэр?

– Да.

– Фух! – выдохнул Мастерс, и его лицо залило краской, как при апоплексическом ударе. – На сей раз, сэр, нам попался тот самый мерзавец, ошибка исключена.

Помощник комиссара вынул трубку изо рта и прочистил горло.

– Мы не можем его тронуть, – сказал он.

– Не можем тронуть, сэр?..

– Во всяком случае, пока нет. Даже если он и убил этих женщин…

– Если! – фыркнул Мастерс.

– Тогда где их тела? Где доказательства их смерти?

Воцарилась тишина. В кабинете было очень жарко, и стоял невыносимый запах старых каменных стен. При этом Мастерсу, застывшему по стойке смирно, показалось, что его начальник выглядел несколько странно и напряженно.

Помощник комиссара коснулся блокнота на столе.

– Лорелс, Кроуборо, – тихо произнес он. – Фэрвей-Вью, Денхэм, Дипден, Скарборо. – Он мягко провел рукой по блокноту. – Известно, что во всех этих коттеджах проживал Бьюли. Наши люди в течение нескольких месяцев копали, прощупывали, расспрашивали и искали. И ничего, Мастерс!

– Я знаю, сэр! Но…

– Для предполагаемых свидетельств смерти одной зубной пломбы или пятна крови маловато. Так не пойдет.

Помощник комиссара поднял свои бесцветные глаза.

– Предположим, – продолжил он, – Бьюли будет утверждать, что эти женщины живы…Что они сами бросили его…

– Но если они не объявятся…

– Бьюли не обязан доказывать, что женщины живы. Это мы должны доказать, что они мертвы. Если сможем.

– Он женился на них, сэр. Мы могли бы судить его за двоеженство.

– На пять лет? Нет, Мастерс. Для нашего джентльмена этого недостаточно.

– Я вынужден согласиться с вами, сэр. И все же…

– Где сейчас Бьюли? Вы выследили его?

Это и было истинной причиной тяжких переживаний Мастерса. Это заставило его потеть в синем костюме из саржи, держаться еще прямее и с неколебимым достоинством говорить, повернувшись к залитым солнцем окнам.

– Нет, сэр, я его не выследил. И уверяю вас: выслеживать его не стоит, если вы хотите сохранить это в тайне и не поднимать шума.

– Я ни в чем не виню вас, старший инспектор. Я всего лишь…

Мастерс с нескрываемым достоинством проигнорировал эти слова.

– Этот парень, – отметил он, – вроде как в тюрьме никогда не сидел, и у нас нет на него никаких данных. Ни его фотографии, ни хотя бы внятного описания его внешности. Сэр, я поговорил по меньшей мере с двумя десятками человек, которые встречались с ним, и ни один из них не смог вспомнить, как он выглядит.

– В этом нет ничего необычного, старший инспектор.

Хотя Мастерс знал это не хуже помощника комиссара, он не был готов с ним согласиться.

– Мужчины, – продолжал Мастерс, – похоже, вообще не обращали на него внимания. Женщины – ох! – все они находили его, – Мастерс скривился, как бы передразнивая их, – «ужасно привлекательным», но ни одна не сумела сказать, в чем состояла эта привлекательность.

– Ага, – произнес помощник комиссара, снова засовывая трубку в рот.

– Высокий или малорослый? О, среднего роста. Блондин или брюнет? Без понятия. Цвет глаз? Без понятия, но вроде глаза очень красивые. Черты лица или отличительные признаки? Не скажу. Боже праведный! – выдохнул Мастерс. – Все, что нам известно об этом парне: ему около тридцати лет и у него манеры джентльмена.

– Ну и?.. – протянул помощник комиссара.

– Да поможет Бог той женщине, за которой увяжется этот господин.

– Спасибо. Мне это понятно.

– Итак, если вы спрашиваете, сэр, выследил ли я его, могу лишь повторить, что я его не выследил. Если он называет себя Робинсоном, живет в тихом отеле и ведет себя прилично, то как, господи боже мой, я могу его выследить? Если мы не знаем, под каким именем он сейчас значится и где…

Помощник комиссара поднял худую руку, призывая к тишине.

– Я вроде бы знаю, где он сейчас. Поэтому я и вызывал вас. Боюсь, он снова это совершил…

Тишина.

– Вы хотите сказать, что он… хм… избавился еще от одной?..

– Боюсь, что так. Да.

И снова несколько мгновений не было слышно ни звука, кроме шумного дыхания Мастерса.

– Ох да. Я понял. Где это случилось, сэр?

– Недалеко от Торки. Начальник полиции звонил мне минут десять назад. Это Бьюли, никаких сомнений. И ему опять удалось избавиться от тела.

Так началась последняя часть «danse macabre»[1], и непоколебимая самоуверенность некоего джентльмена позволила ему вновь выйти сухим из воды.

Выяснилось, что в конце июня мистер и миссис Р. Бенедикт арендовали бунгало с мебелью в Ред-Хиллс рядом с фешенебельным морским курортом Торки. Они не взяли с собой ни прислуги, ни машины, и у них было очень мало вещей. Выглядели они как молодожены – жениху около тридцати, а невеста на полдюжины лет постарше. Вели себя «как влюбленные»; дама держалась в стороне от компании и запомнилась разве лишь тем, что чересчур любила украшения.

У полиции пара не вызывала никаких подозрений. А то что Р. Бенедикт и Р. Бьюли имели одинаковы инициалы, было, скорее всего, простым совпадением. Тем не менее сей факт был отмечен констеблем, который сообщил о нем своему сержанту, а тот – инспектору. Инспектор начал осторожно наводить справки и установил ночное наблюдение за бунгало.

В последний раз миссис Бенедикт видели днем 6 июля 1934 года, когда она в маленьком саду, в тени яблонь, пила чай со своим мужем.

Ранним утром седьмого июля входная дверь бунгало открылась, и из нее вышел Роджер Бьюли, он же Р. Бенедикт. Несмотря на погожий день, мистер Бьюли был в шляпе и плаще. Он подошел прямо к констеблю полиции Харрису, притаившемуся за живой изгородью после ночного бдения, и пожелал ему доброго утра.

– Но внешние данные, дорогой мой! – взвился старший инспектор Мастерс, когда позже допрашивал констебля Харриса в Торки. – Нам требовались внешние данные этого типа крупным планом, и у вас был шанс!

– Я скажу вам чистую правду, – признался несчастный констебль. – Я был так потрясен, когда он появился… что… в общем, я ничего не запомнил.

– Вы были потрясены, – скривился Мастерс. – Увы и ах! Вот почему он так себя повел. Неужели в вашем чертовом районе ни у кого не нашлось фотоаппарата?

– Нам было сказано, сэр, не слишком приближаться, чтобы не спугнуть его! Пару снимков сделал Питерсон, но лишь издали, и на мистере были солнцезащитные очки.

– Ладно-ладно! Что еще?..

Любезно сообщив констеблю Харрису, что он, как обычно, сходит в ближайший магазин за сигаретами и утренней газетой, мистер Бьюли вышел на дорогу. В магазин, до которого было полмили, он не зашел. Вместо этого он в девять пятнадцать сел на поезд до Лондона и растворился в толпе.

Два часа спустя в тихом бунгало полиция обнаружила какие-то порванные предметы одежды, оставленные мистером Бьюли, – как его собственные, так и жены. Нескольких найденных предметов туалета были, как и все поверхности, тщательно очищены от отпечатков пальцев.

Однако никаких драгоценностей не нашлось. Как и самой жены. Лишь спустя несколько дней старший инспектор Мастерс, копаясь в показаниях, обнаружил свидетеля, благодаря которому на Роджера Бьюли впервые могла лечь тень виселицы.

– Он попался! – ликовал Мастерс. – Он попался!

В Торки на Мензис-стрит находилось небольшое машинописное бюро мисс Милдред Лайонс, машинистки и нотариуса. Утром 6 июля мистер Бьюли позвонил ей из телефонной будки, поскольку в бунгало телефона не было, и спросил, не поможет ли она ему с письмами.

В маленьком пыльном офисе на Мензис-стрит веснушчатая мисс Лайонс, не приходя в себя от испуга, рассказала окружившим ее полицейским о том, что с ней произошло.

– Я по… поехала днем на велосипеде… Он продиктовал шесть писем, и я тут же напечатала их на машинке. Это были де… деловые письма. Нет, я не запомнила адреса.

– И не помните, о чем были письма?

– Нет. Это были просто деловые письма.

– Продолжайте, мисс.

– Мы были в гостиной. Шторы на окнах были почти задернуты, и он сидел в тени. То и дело забегала миссис Бенедикт, чтобы поцеловать его. Это было страшно неловко. Когда я уходила, он велел не заклеивать конверты с письмами, чтобы он сам их отправил.

Затем Роджер Бьюли заплатил машинистке фальшивой банкнотой в десять шиллингов.

Мастерс решил, что вышло это ненамеренно. Если у полиции хватает терпения ждать, что-то подобное неизбежно случается, и в результате это наводит на след преступника.

Фальшивая банкнота подействовала на мисс Лайсонс весьма сильно: она не могла унять дрожь, сидя за пишущей машинкой и стуча по клавишам, будто они придавали ей храбрости.

– Я была в ярости, – заявила мисс Лайонс, качая головой. – Ничего такого я не подозревала, пока… ну, пока я не зашла в бар «Эспланада» в половине десятого тем же вечером… Не задумываясь о приличиях, я села на велосипед и поехала высказать ему все, что я о нем думаю.

– И что потом?

По ее словам, стояла теплая ночь и над аллеями с густой листвой деревьев ярко светила луна. Добравшись до бунгало, мисс Лайонс почувствовала, что мужество покидает ее, а душу наполняет тревога.

Была ли для этого какая-нибудь причина? Нет, никакой определенной причины. Просто пробило десять часов – в доме было тихо и, похоже, темно; ее намерение стало казаться ей абсурдным. Ну и к тому же атмосфера ночи, мерцающие в лунном свете яблони и чувство абсолютного одиночества. Если бы она тогда знала, что за бунгало наблюдают два констебля, Харрис и Питерсон, все могло бы сложиться иначе.

Но вместо того чтобы идти на попятную, она прислонила велосипед к столбику калитки, тихонько поднялась по дорожке и робко нажала на электрический звонок. Ответа не последовало, что неудивительно, поскольку звонок не работал. Но тут в окне справа от двери мисс Лайонс увидела свет за неплотно задернутой шторой, и женщину снова охватило негодование.

Свет горел в гостиной. Движимая как гневом, так и любопытством, которое всем нам свойственно, Милдред Лайонс на цыпочках подкралась к окну и заглянула внутрь.

И тут она застыла как парализованная. Вот что она впоследствии рассказала.

Комната освещалась только свисавшей с потолка масляной лампой под желтым шелковым абажуром. Свет лампы был приглушен, и казалось, что в комнате царит зло, на которое только способен человек.

На кушетке у стены лежала миссис Бенедикт: изодранная одежда, порванный чулок, одна туфля свалилась с ноги. Миссис Бенедикт была мертва. Ее, несомненно, задушили, поскольку ее отекшее лицо было бескровным, а на шее виднелась багровая складка. В центре комнаты, тяжело дыша, стоял Роджер Бьюли и курил сигарету.

Опять же, если бы мисс Лайонс закричала в тот момент…

Но она была на это неспособна. Чего она не могла забыть, так это гнусной удушливой полутьмы и тяжело дышавшего убийцы, успокаивающего себя табачным дымом.

Мисс Лайонс отступила. Тихо, как сомнамбула, она вернулась к калитке и села на велосипед, с трудом управляясь с педалями. Только отъехав от бунгало на приличное расстояние, она помчалась домой как сумасшедшая. Она не собиралась никому ничего рассказывать! Ей не хотелось вляпаться в это дерьмо. От нее никто ничего бы не услышал – да, она не причинила бы никому беспокойства! – если бы бдительная полиция не пришла поинтересоваться, что она вообще делала возле бунгало.

После этого признания у Милдред Лайонс случилась истерика. Старший инспектор Мастерс, хотя и ободрил ее, похлопав по плечу, другой рукой потянулся к служебному телефону и сделал междугородный звонок в Лондон.

– Он попался! – сказал Мастерс помощнику комиссара на другом конце провода. – У нас теперь весомые доказательства факта смерти. Благодаря этой девушке на свидетельской скамье. Он попался!

– Вы уверены? – спросил помощник комиссара.

Мастерс уставился на телефон.

– Во-первых, – произнес помощник комиссара, – сначала нам придется его поймать. Вы не видите в этом никаких трудностей?

– Нет, не вижу, сэр! Все, что мы пока сделали, – это заявили прессе, что нам не терпится допросить этого парня. Но если вы позволите мне объявить тревогу, начать всеобщий розыск…

– Э-э-э… а вы не хотели бы поговорить на эту тему со своим другом сэром Генри Мерривейлом?

– Сэр, стоит ли беспокоить старика! Просто позвольте мне действовать… Спасибо вам, сэр… И где бы он ни был, с вашей помощью мы заполучим этого негодяя в течение двух недель!

Мастерс ошибся.

Эти события произошли одиннадцать лет назад, после чего дымом и смертью отполыхали континенты, но Роджера Бьюли это не коснулось. Ему сопутствовала удача, и он не утратил непоколебимой уверенности в себе. Он знал, что теперь его уже никогда не поймают, он был в полной безопасности.

Глава вторая

Ранним сентябрьским вечером, когда снова зажглись уличные фонари, знаменуя окончание войны с Гитлером, мистер Деннис Фостер шел по Чаринг-Кросс-роуд к театру «Гранада».

Чаринг-Кросс-роуд не очень-то поднимала настроение. О недавнем прошлом напоминали наглухо закрытые окна задней части Национальной галереи, обложенная кирпичом статуя Генри Ирвинга, бомбоубежище, которое еще не снесли.

Однако ослепительный свет высоких уличных фонарей все изменил – и по прошествии нескольких месяцев это по-прежнему казалось чудом. Фонари празднично сияли, освещая дорогу. После черных лет войны они привнесли в город волшебство. И молодой мистер Деннис Фостер – младший компаньон юридической фирмы «Макинтош и Фостер» – бодро шагал по улице.

«У меня слишком самодовольный вид, – сказал он себе. – Я не должен выглядеть таким самодовольным. Это глупо».

Он шел в театр «Гранада».

Нет, не на спектакль, который Деннис видел несколько раз за последние два года. Он шел туда по просьбе мисс Берил Уэст, режиссера-постановщика, а также для того, чтобы повидаться со своим другом, одним из ведущих молодых актеров английской сцены, а потом они собирались в ресторан «Айви».

«Вот это, – подумал Деннис, – и есть реальная жизнь!»

Деннис Фостер был убежденным консерватором, членом Реформ-клуба, одним из тех людей, которых волнует то, что происходит в мире. С его черным хомбургом[2], портфелем и сложенным зонтиком он выглядел настолько пристойно, насколько это возможно. Царство сцены представлялось ему странными, опасными джунглями, наполненными сомнительной романтикой и подозрительным гламуром. Честно говоря, Деннис был не лишен снобизма.

Но это далеко не все, что можно о нем сказать. Деннис Фостер, недавно демобилизованный после четырех лет службы на трех эсминцах Королевского военно-морского флота, где он и получил свои раны, возможно, был чересчур серьезным человеком. Но он был настолько безукоризненно честен и непосредствен, что всем нравился и все ему доверяли.

Втайне, в глубине души, он сознавал, что рад своему далеко не шапочному знакомству с миром театра, точно так же, как ему было приятно познакомиться со старшим инспектором Скотленд-Ярда. Но с этим было связано несколько загадочных моментов. Например…

«Гранада» находилась рядом с театром «Гаррик»[3]. Над железным козырьком дверей в фойе значилась надпись «БРЮС РЭНСОМ в „КНЯЗЕ ТЬМЫ“». Поперек выцветших афиш, которые висели здесь уже два года, теперь была наклеена по диагонали узкая бумажная полоска-объявление «Последний спектакль 8 сентября». А внизу афиши, под всеми остальными именами, можно было прочесть: «Режиссер-постановщик Берил Уэст».

– Деннис! Привет! – раздался женский голос.

У входа в фойе его смущенно ждала сама Берил; казалось, она была чем-то озабочена.

Деннис так и не привык к мысли, что женщина может быть режиссером. В его представлении режиссеры должны рвать на себе волосы и прыгать по проходам (что, видит бог, они часто и делают). Но однажды, давным-давно, он присутствовал на репетиции и поразился тому, как ловко и спокойно эта сравнительно молодая женщина управлялась с Брюсом Рэнсомом.

– Видишь ли, я его понимаю, – объяснила она. – На самом деле он еще ребенок.

– Только не говори этого при Брюсе.

– Не волнуйся, не буду.

Часы в церкви Святого Мартина-в-Полях показывали без четверти девять, это мертвое время перед закрытием театров. Под высокими бледными фонарями на Чаринг-Кросс-роуд было так тихо, что Деннис слышал, как в зале аттракционов между «Гарриком» и «Гранадой» работает радио. Он поспешил поприветствовать Берил.

Ее лицо было частично в тени, за ней сияли огни пустого мраморного фойе. На плечи Берил было наброшено легкое пальто, а ее густые, черные, блестящие волосы были перехвачены синим шелковым шарфом. Тонкие брови, широко расставленные, чуть выпуклые темно-синие глаза говорили о ней как о человеке с богатым воображением. У нее был нежный цвет лица и мягкий подвижный рот, выражавший множество чувств.

Берил была человеком импульсивным – и все ее порывы были продиктованы душевной щедростью. Казалось, она никогда не бывает спокойной, о чем говорили ее руки, ее живой быстрый взгляд, каждая линия ее стройного тела.

Увидев Денниса, Берил протянула ему навстречу руки, лицо ее прояснилось.

– Дорогой! – сказала она и подставила ему щеку для поцелуя.

Деннис поневоле поцеловал ее, медленно и скованно наклонив голову, как человек, которому вот-вот отрубят голову. Берил радостно рассмеялась и отстранилась от него.

– Тебе это не нравится, Деннис, верно?

– Что не нравится?

– Эта ужасная театральная привычка обмениваться поцелуями при встрече?

– Честно говоря, я этого обычно не делаю, – произнес Деннис, полагая, что своим ответом никак не погрешил против правил этикета. Он не собирался произносить следующую фразу, но она крутилась у него в голове, и он выпалил: – Когда я целую девушку, это должно хоть что-то значить.