- -
- 100%
- +
Но Конрад видел другое: как курфюрст, не глядя, швырнул кость фазана под стол, где её тут же сцапала свора борзых.
– «Он даже не смотрит на неё,» – прошептал Конрад, и в его голосе впервые прозвучало что-то опаснее восхищения. – «Собирается жениться на рассвете, а сам торгует рудниками в полночь.»
Генрих налил обоим кубок вина до краёв.
– «Завтра она станет второй дамой империи после императрицы. А ты – прахом у её порога. Выпей. Забудь.»
Бал продолжался, как хорошо отлаженные часы – вальсы сменялись паванами, смех гостей сливался с перезвоном бокалов. У восточной стены, где тени от гобеленов с охотничьими сценами ложились гуще всего, курфюрст Отто фон Брауншвейг беседовал с графом Людвигом фон Мальбергом. Их разговор напоминал шахматную партию: холодные паузы, взвешенные ходы, фигуры из полунамёков.
– «Посмотри-ка, Отто, твоя будущая супруга уже обращает головы даже щенкам из свиты,» – фыркнул граф Людвиг фон Мальберг, обнажив зубы, пожелтевшие от табака. – «Хоть бы адъютант выбрал время попозже – хотя бы после венчания.»
Молодой адъютант, застывший у колонны, будто прикованный взглядом к сияющему силуэту Анны-Марии, казался статуей из белого мрамора. Курфюрст даже не повернул головы и не посмотрел, а просто спокойно сказал:
– «Пусть к утру будет в рядах ландскнехтов под Магдебургом. Там научат смотреть под ноги, а не на жён сюзеренов.»
Людвиг поперхнулся вином, пытаясь заговорить резвость в нарастающий холод:
– «Будь снисходителен, Отто. Юность всегда бредит красотой. А твоя невеста…» – он кивнул в сторону Анны-Марии, чья фигура в платье мелькала в танце с графом Вальтером, – «достойна быть музой миннезингеров.»
– «Музам место в свитках, а не в постели,» – курфюрст отхлебнул вина, не меняя выражения лица. – «Её ценность – в землях Лихтенфельсов. Смерть её отца, брата, банкротство…» – он сделал паузу, наблюдая, как слуга подливает ему напиток, – «оказалось удачнее любой свадебной поэмы.»
На паркете Анна-Мария кружилась в руках графа Вальтера. Её смех, серебряный и ломкий, как зимний лёд на Реке.
– «Жаль пацана,» – пробормотал Людвиг, разминая перстень с фамильным гербом. – «В восемнадцать лет – и сразу на передовую…»
– «Восемнадцать?» – Курфюрст хмыкнул, отмечая крестом город на карте. – «В его годы я уже вырезал семью бунтовщиков.» – Он бросил перо в серебряную чернильницу, где чернила загустели, как кровь на морозе. – «Война – лучшая школа.»
Людвиг кивнул, пряча сжатые губы за бокалом. Взгляд его скользнул к Конраду – тот всё так же стоял, прижав ладонь к холодному камню колонны, будто пытаясь впитать её неподвижность.
– «Будет исполнено,» – прошептал Людвиг, уже мысленно составляя письмо капитану наёмников.
– «Конрад,» – Генрих приблизился, притворяясь, что поправляет шнурки на рукаве юноши. – «Твои глаза кричат громче герольдов. Уйми пыл.»
– «Разве красота не создана для восхищения?» – пробормотал Конрад, не отрывая взгляда от Анны-Марии. Её рука, покоящаяся на плече графа Вальтера, казалась ему хрупкой, как крыло зимней бабочки.
– «Для восхищения – да. Но не для нашего сорта,» – Генрих резко дёрнул шнурок, затягивая его туже. – «Мы – тени за спинами господ. Тени не имеют права на восторги.»
На другом конце зала Анна-Мария засмеялась – звук, похожий на звон хрустальных бокалов. Курфюрст, услышав это, даже не обернулся. Его внимание теперь занимал банкетный пирог в виде имперского орла, чьи сахарные перья начали оплывать от жары свечей.
– «Вели убрать это безвкусие,» – бросил он слуге. – «Орёл должен парить, а не таять.»
Когда десерт уносили, Конрад наконец оторвался от колонны. Его шаг в сторону танцующих прервал Генрих, мягко, но неумолимо направляя юношу к выходу в сад.
– «Подышим воздухом. Ты бледен, как призрак.»
– «Но я…»
– «Ты – ничего,» – отрезал Генрих. – «Ты – никто. Запомни.»
Они вышли на террасу, где мраморные вазы с геранью благоухали горьковатой свежестью. Внутри, за их спинами, музыка взлетела к сводам, унося с собой последние жемчужины с волос Анны-Марии.
Отражения в лунном серебре
Спальня Анны-Марии, залитая синевой лунного света, напоминала позолоченную клетку. Шёлковые занавеси с вышитыми единорогами – фамильным символом Лихтенфельсов – колыхались от ночного ветерка, будто призраки былого величия.
На туалетном столике из чернёного дерева, среди флаконов с розовой водой и гребней из слоновой кости, лежала рассыпавшаяся жемчужная сетка – последний след бала, который служанка Лизель бережно собрала в шкатулку, как археолог осколки древней вазы.
Лунный свет, струившийся сквозь витражное окно, касался её волос, превращая их в жидкое золото.
Анна-Мария сидела у зеркала, лишённая пышных одеяний и жемчужных доспехов бала – теперь она была похожа на сорванный бутон, который слишком рано поместили в вазу. Её лицо, очищенное от румян и свинцовых белил, обнажало правду: мягкие, словно не до конца вылепленные скульптором черты, пухлые губы, которые ещё хранили детскую привычку поджиматься от волнения. Даже веснушки, обычно скрытые под слоем пудры, проступали на переносице, как следы невинных шалостей в саду отцовского поместья.
– «Граф Вальтер сегодня танцевал, словно ангел на кончике иглы!» – Лизель, круглая и румяная, как осеннее яблоко, водила серебряной щёткой по волосам госпожи. Её пальцы, привыкшие к грубой работе, удивительно нежно распутывали золотистые пряди.
– «И если б он пригласил меня, я бы… ой, даже сказать не могу!» – она захихикала, заставляя дрогнуть пламя свечи.
Анна-Мария в белом ночном чепце, похожем на крыло чайки, смотрела в зеркало, где её лицо казалось призрачным двойником. В ушах всё ещё звучали скрипки, а на ладони – призрачное тепло руки графа. Но когда Лизель заговорила об адъютанте, в её груди ёкнуло, будто кто-то дёрнул невидимую нить.
– «А этот юнец… Конрад, кажется?» – Лизель наклонилась, и её дыхание, пахнущее миндальными сладостями, коснулось уха Анны-Марии. – «Глаза-то какие – как два уголька в пепле! Смотрел на вас, будто вы Дева Мария в алтаре явились.»
Имя прозвучало впервые – Конрад – и замерло в воздухе, как мотылёк над пламенем. Анна-Мария подняла руку, остановив щётку.
– «Его взгляд…» – она коснулась своего отражения в зеркале, словно проверяя, не осталось ли на коже следа от того визуального прикосновения. – «Как будто он видел не платье или титул. А…»
– «Душу?» – Лизель закатила глаза, снова захихикав. – «Ой, фрейлейн, да все они душу готовы увидеть, лишь бы шнурок с корсета развязать!»
Но Анна-Мария покачала головой. В её памяти всплыл момент, когда на миг встретившись с глазами Конрада, она почувствовала что-то редкое – узнавание. Как если бы они оба, сквозь толпу и музыку, читали одну запретную страницу.
– «Он…» – она попыталась выразить невыразимое, но прервала себя, заметив в зеркале, как Лизель достаёт из кармана записку.
– «Кстати, капитан гвардии передал,» – служанка сунула свёрнутый пергамент с печатью в виде скорпиона. – «От курфюрста.»
Анна-Мария развернула письмо машинально. Слова, написанные чётким почерком, гласили: «Завтра венчание перенесено на час раньше. Будьте готовы». Ни «дорогая», ни «любимая» – только приказ, как гарнизону перед атакой.
– «Всё в порядке, фрейлейн?» – Лизель, заметив, как задрожали пальцы госпожи, взяла щётку снова. – «Ой, да он просто занят, ваш жених! Вон, замки строит, земли присоединяет…»
Но Анна-Мария уже не слушала. Её пальцы сжали жемчужную нить, случайно оставшуюся на столе. Конрад. Имя, теперь звучавшее как эхо из другой жизни, где не было курфюрстов и предсвадебных указов. Где можно было просто быть – без фамильных гербов и расплаты за чужое банкротство.
– «Лизель…» – она вдруг повернулась, – «Ты веришь, что бывают мгновения, которые… меняют всё?»
Служанка замерла, щётка застыла в воздухе. В её карих глазах мелькнуло нечто взрослое, мудрое – редкое для вечной болтуньи.
– «Верю,» – прошептала она. – «Но обычно их замечают слишком поздно.»
– «Ах, фрейлейн,» – вздохнула Лизель, заплетая золотистую косу тоньше паутины, – «вы как ангелочек с алтаря Святой Урсулы! Только курфюрст…» – она закусила язык, поняв, что зашла слишком далеко.
Анна-Мария дотронулась до своего отражения. Пальцы скользнули по глади зеркала, будто пытаясь стереть невидимую метку судьбы. Пятнадцать лет. Возраст, когда дворянки ещё прячут куклы в сундуки, а не подписывают брачные контракты. Но Лихтенфельсы обанкротились ярче, чем закат над Морем – старший брат погиб на войне, отец проиграл в карты и потом умер, оставив дочь единственной монетой в фамильном кошельке.
Курфюрст, как ястреб, учуял слабость: «Или свадьба до первого снега, или ваши долги станут достоянием королевства».
– «Он даже не дождался моего шестнадцатилетия,» – прошептала Анна-Мария, и в её голосе дрогнула нота, которую она тщательно хоронила днём.
Лизель замерла, держа в руках ленту из серебряной парчи. Даже её вечная болтливость утонула в этом признании.
– «Вас… вас украсит титул курфюрстины,» – пробормотала она, но фраза повисла в воздухе, как фальшивая нота в хорале.
Анна-Мария закрыла глаза, вспоминая, как месяц назад мать вела её в кабинет с гербовыми печатями. «Ты спасешь нас, Мари», – говорила она, а за окном цвели яблони, осыпая землю лепестками.
Лизель, словно читая её мысли, вдруг обняла хозяйку сзади, спрятав лицо в её волосах:
– «Вы будете самой прекрасной невестой на свете! Пусть даже…» – её голос сорвался, – «пусть даже снег припорошит ваш букет.»
Ночь в Гостиницы
Гостиница У Золотого Колеса тонула в сонной тишине. Лунный свет, пробиваясь сквозь щели ставень, рисовал на стене причудливые решётки – словно тени от прутьев невидимой клетки. Двухъярусная кровать скрипела при каждом вдохе, будто старый корабль, вспоминающий шторма. Сверху, где лежал Конрад, доносилось ровное жужжание мыслей.
Генрих, головой лежал на подушке, пахнущей крапивным мылом, провёл ладонью по груди, словно стирая с камзола невидимую пыль.
– «Что это с тобой сегодня было?» – его голос прозвучал приглушённо, будто из-под земли. – Я тебя таким ещё не видел.
Конрад не ответил сразу. Его глаза, широко открытые в темноте, повторяли узор потолка – трещины, сплетённые в карту. Там, в чёрной глубине, танцевала Анна-Мария: поворот запястья, изгиб шеи под жемчужной сеткой, полуулыбка, спрятанная за веером из страусиных перьев.
– «Я…» – он проглотил воздух, липкий, как смола. – «Я такой красоты ещё не видел.»
Генрих перевернулся на бок. Силуэт его профиля напоминал горный хребет на фоне лунного окна.
– «Красота – как праздничный фейерверк. Ярко вспыхнет – и пепел в луже. Завтра она станет курфюрстиной. Послезавтра – родит наследника. А через год…» – он щёлкнул пальцами, – «будешь проходить мимо её портрета в галерее и даже не вспомнишь.»
Деревянная рама кровати взвизгнула, когда Конрад резко сел. Его тень на стене превратилась в хищную птицу, готовую к броску.
– «Она не фейерверк. Она – как…» – он замялся, ловя сравнение в воздухе, пахнущем сеном и старостью. – «Как соборный витраж. Тысячи осколков, сложенных в свет, который режет глаза, но греет душу.»
Генрих засмеялся – коротко, сухо, как треск ломающейся ветки.
– «Вернёмся домой – там вон, дочь мельника, Катарина, на тебя пялится, как сова на мышь. Глаза – блюдца, косы – хоть вожжи плети.»
Конрад упал обратно на матрас, набитый соломой и сомнениями.
– «Мне никто не нужен. Кроме…»
– «Тихо!» – Генрих ударил ладонью по перекладине кровати. Пыль взметнулась золотым дымом. – «Эти слова – как исповедь на площади. Услышат – не только тебя на фронт сошлют. И меня – за то, что не заткнул.»
На улице завыла собака. Долгий, тоскливый вой, будто сама ночь оплакивала чью-то участь. Конрад прикрыл веки, но под ними всё так же танцевала она – с жемчужной росой в волосах и глазами, которые его не отпускали.
– «Ты думаешь, он её хоть раз поцелует? Не в щёку – а вот здесь…» – он прижал пальцы к своей шее, где пульс бился, как крыло пойманной птицы.
Генрих застонал, натягивая одеяло до подбородка.
– «Курфюрсты не целуют. Они присваивают. А теперь спи. Или к утру тебе приснится, будто ты миннезингер, а не сын конюха с двумя талерами в кармане.»
Но Конрад уже не слышал. В его снах Анна-Мария кружилась в вальсе под звуки лютни, а жемчужины с её платья падали в темноту, превращаясь в звёзды над городом.
Свадебное утро
Свадебное утро встретило замок Шварценберг инеем на стёклах – словно сама природа спешила украсить окна кружевом взамен утраченных жемчужин. Анна-Мария, облачённая в платье из серебряной парчи с горностаевой мантией, казалась хрупкой статуэткой в руках служанок. Они, как пчёлы вокруг маточника, суетились, затягивая шнуровку корсета так, что дыхание превращалось в прерывистый шёпот.
В это время в гостинице «У Золотого Колеса» адъютанты надевали парадные мундиры. Золотое шитьё на воротниках жгло кожу, как клеймо. Конрад застёгивал пряжку на портупее, когда дверь распахнулась с такой силой, что с полки свалился глиняный кувшин – он разбился, словно предзнаменование.
– «Смирно!» – голос графа Вальтера разрезал воздух, как хлыст.
Генрих и Конрад замерли, руки по швам, подбородки напряжённо подняты. В пальцах графа поблёскивал пергамент с восковой печатью – чёрный скорпион, впившийся жалом в букву «В».
– «На венчание со мной отправится только Генрих,» – произнёс граф, не глядя на Конрада. Его трость с набалдашником в виде волчьей головы упёрлась в пол, оставив вмятину на половике.
Конрад побледнел так, что веснушки на переносице выступили, как капли крови на снегу. Сердце упало куда-то в бездну, оставив в груди ледяную пустоту.
– «Но… ваша светлость…» – начал Генрих, делая шаг вперёд, но граф взмахнул письмом, словно рубя невидимого противника.
– «Ваш товарищ,» – он кивнул на Конрада, – «отбывает в полк ландскнехтов. Сразу после церемонии.»
– «С какой стати?» – Генрих вскинул брови, разыгрывая неведение с мастерством придворного шута. – «Вчера он просто…»
– Температура! – выпалил Конрад, перебивая. Его голос звучал фальшиво, как треснувший колокольчик. – Я… я был болен. Этикет – сложная наука для горячего лба.
Граф медленно обернулся к нему. В его глазах, обычно холодных, как озёрный лёд в январе, полыхнуло настоящее пламя.
– «Вы думаете, курфюрст верит в детские отговорки?» – он швырнул письмо на кровать. Печать треснула, обнажив кроваво-красный воск. – «Он знает, как крысы шевелят усами в его амбарах.»
Конрад стиснул зубы.
– «Но мы служим вам, а не ему!» – вырвалось у него.
Граф рассмеялся – коротко, горько, будто выплюнул яд.
– «Служить мне?» – он подошёл вплотную, и запах камфоры с его плаща смешался с горечью правды. – «Я сам слуга его капризов. Сегодня он милует, завтра – рубит головы. И если я не отправлю тебя на фронт, он проглотит мои земли.»
– «Может, попросим аудиенции…» – вскрикнул Генрих.
– «Молчи!» – граф ударил тростью о пол. – «Вы оба – песчинки в песочных часах его власти. И если он решил, что одна из них должна упасть вниз – так тому и быть.»
Он повернулся к двери, его плащ взметнулся, как крылья ворона.
– «Вы,» – он указал на Генриха, – «со мной. А ты…» – взгляд скользнул по Конраду, – «Жди. Молись. Или беги – если хочешь умереть быстрее.»
Дверь захлопнулась. В комнате остались лишь запах ладана. Конрад рухнул на кровать, сжимая в кулаке обломок разбитого кувшина. Осколок впился в ладонь, но боль была ничтожной сравнительно тому, как рвалась на части душа.
Карета, запряжённая шестёркой вороных коней в страусиных перьях, остановилась у собора Святого Михаила, будто сама смерть притормозила полёт, чтобы полюбоваться зрелищем.
Анна-Мария ступила на алую парчу, расстеленную от дверцы до резных дубовых врат.
Каждая складка её платья, расшитого серебряными лилиями, звенела, как сбруя доспехов – брачных доспехов, в которые заковали её юность.
Гости, выстроившиеся вдоль пути, замерли в почтительном молчании.
– «Взгляд выше, фрейлейн,» – прошипела Лизель, поправляя шлейф. – «Как учили…»
Но Анна-Мария уже искала глазами в толпе. Мелькали камзолы с гербами, плюмажи на шляпах, блеск шпор – но нигде острых скул Конрада, ни взгляда, прожигающего пространство. Её пальцы сжали букет из лилий и чертополоха – свадебный символ чистоты и терний.
– «Он не придёт,» – пронеслось в голове, и это осознание странно обожгло сильнее, чем должно было.
Шаг за шагом, под рёв труб и звон колоколов, она двигалась к вратам ада… или рая?
Внутри собора, где витражи бросали на каменный пол кровавые блики, курфюрст ждал у алтаря. Его фигура в парчовом далматике, расшитом двуглавыми орлами, казалась высеченной из гранита – непоколебимой, вечной. Но когда Анна-Мария приблизилась, он повернулся, и она едва не споткнулась: на его лице цвела улыбка. Тёплая, широкая, неестественная – как маска, натянутая на череп.
– «Моя жемчужина,» – прошептал он, беря её дрожащую руку. Голос его звучал медово, но пальцы сдавили запястье так, что жемчуг на браслете впился в кожу.
Церемония плыла, как сон под опиумом. Священник читал молитвы, голос его взлетал под своды, где в позолоте купола прятались каменные демоны – строители навеки вмуровали их в святость. Анна-Мария отвечала «да» в нужных местах, её губы двигались сами, пока ум твердил: «Это не я. Это кто-то другой. Это кукла на нитях из жемчужных нитей…»
Когда курфюрст надел кольцо – рубин размером с голубиное яйцо – его пальцы были тёплыми. Она ждала льда, но получила печь. Это обманчивое тепло обожгло сильнее, чем равнодушие.
– «Объявляю вас мужем и женой перед Богом и империей!» – прогремел священник.
Толпа взорвалась ликованием. Розы посыпались с галерей, лепестки застревали в диадеме Анны-Марии, словно капли крови на снегу. Курфюрст поднял её вуаль – ритуал, который должен был завершиться поцелуем.
– «Не в губы,» – мелькнуло у неё в панике. – «Пожалуйста, не в губы…»
Но он поцеловал её в лоб, как отец – дочь. Толпа ахнула от умиления.
Комната в гостинице сжалась вокруг Конрада, как каменный мешок. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель ставней, резал глаза, будто насмехаясь над его положением. Каждый удар сердца отдавался в висках, повторяя: «Жди. Молись. Или беги – если хочешь умереть быстрее… Беги… Беги».
Он вскочил, сорвав с кровати простыню, словно это саван, приготовленный для его воли. Рука автоматически потянулась к шпаге – но её уже забрали, оставив лишь пустые ножны, болтающиеся на поясе.
На лестнице запахло жареным луком и предательством. Хозяин гостиницы, толстый, как бочка с сельдью, преградил путь у двери, скрестив руки на груди.
– «Молодой господин,» – сипло процедил он, – «граф велел…»
– «Передай графу,» – Конрад перебил, шагнув так близко, что увидел жёлтые пятна на зубах мужчины, – «что я отправился умирать быстрее.»
Он вырвался на улицу, где ветер, словно насмешливый дух, рвал плащ и трепал волосы.
Город, ещё утром украшенный гирляндами, теперь казался пустынным – все стекались к собору. Даже нищие с площади исчезли, оставив после себя лишь ворон, клевавших крошки свадебного пирога.
Конрад бежал, спотыкаясь о булыжники, его сапоги скользили на мокрой грязи. Где-то вдали, за зубчатыми стенами замка, грохотали трубы. Он представлял, как Анна-Мария идёт по алой дорожке, её платье сливается с кровавыми бликами витражей.
Но реальность оказалась жестокой. У въезда на территорию собора стояла двойная цепь стражников в кирасах с гербом курфюрста. Их алебарды скрестились, образуя стальной лес.
– «Приглашение,» – буркнул старший, даже не глядя на Конрада.
– «Я из свиты графа Эшенбаха…»
– «Все из свиты уже внутри,» – Стражник плюнул на пол.
Конрад попытался обойти ограждение, нырнув в узкий переулок. Но здесь его встретила высоченная каменная стена, увенчанная битым стеклом. Сверху доносился смех гостей и звон бокалов – так близко, будто он мог протянуть руку и схватить звук.
Он вцепился в щели между камнями, сорвав ногти в кровь, но подняться удалось лишь на пару метров. Стекло впилось в ладонь, и он рухнул в сугроб, сжав зубы от боли.
– «Анна…» – прошептал он, и имя растворилось в воздухе.
Он бродил вокруг. Через решётку чужого сада видел, как слуги несут гигантский торт в виде имперского орла.
Через щель в заборе заметил, как детишки тыкают палками в брошенные гирлянды. Но самой её – сияющей, живой – не было.
Пир длился до заката. Курфюрст, обнимая её за талию, представлял гостям: «Моя новая земля – прошу любить и жаловать».
Граф Вальтер пил за здоровье молодых, но его глаза блуждали где-то за окнами.
Когда стемнело, замок вспыхнул тысячами огней. Конрад прислонился к дереву, наблюдая, как в окнах мелькают тени танцоров. Ему почудилось, что одна из них – она, легкая, как снежинка, кружащаяся в объятиях чудовища.
– «Хоть бы увидеть…» – он схватил камень и швырнул в сторону огней. Камень упал бессильно, даже не долетев до стены.
Снег начал падать, заметая следы, будто стирая саму память о его попытке.
Внезапно ворота распахнулись, и на дорогу выехала карета с фамильными гербами. Сердце Конрада рванулось вперёд – а вдруг? Конрад бежал, словно за ним гнались фурии. Каблуки скользили по обледеневшей мостовой, дыхание рвалось из груди клубами пара, превращавшегося в ледяные иглы на ветру. Он крикнул, но голос потерялся в грохоте колёс по булыжникам.
– «Стой!» – хрип вырвался из горла, когда он врезался в толпу зевак, всё ещё толпившихся у ворот замка.
Карета с гербом курфюрста уже исчезала за поворотом. Карета остановилась, и из окна высунулась рука в перчатке, бросившая монету нищенке. Знакомый жест курфюрста – расчётливый, бездушный.
Анна-Мария сидела, сгорбившись, будто её платье, расшитое серебром, вдруг превратилось в свинец. Взгляд уткнулся в складки бархатной скамьи, где жемчужины, оторвавшиеся от диадемы, катались, как слёзы. Каждый ухаб дороги заставлял её вздрагивать, будто под брюхом кареты взрывались ядра.
Курфюрст откинулся на спинку сиденья, пальцы барабанили по окну с гербовой печатью.
– «Милостыня для черни – как смазка для шестерней власти,» – вспомнились ему слова отца.
Монеты, брошенные в грязь, заставили детей кинуться в драку. Один мальчонка, с лицом, обожжённым морозом, укусил другого за руку, вырывая медяк. Курфюрст усмехнулся: «Вот она, природа человека.»
Анна-Мария сжала веер так, что перья треснули. Она видела, как ребёнок поднял окровавленный медяк к свету фонаря – алый отблеск упал на её ладонь.
Замок Брауншвейг встретил их ледяным молчанием. Галереи, увешанные портретами предков курфюрста, казались туннелем в прошлое, где каждое лицо судило её взглядом из-под седых бровей.
– «Ваши покои,» – курфюрст указал на дверь, инкрустированную обсидианом и серебром. – «Через час.»
Горничные, безликие как тени, увели Анну-Марию. Они сняли с неё свадебный доспех, заменив его ночной рубашкой из прозрачного восточного шёлка. Ткань обжигала кожу холодом.
– «Его светлость приказал…» – одна из служанок протянула флакон с маслом, пахнущим апельсиновыми цветами.
Анна-Мария отшатнулась, но кивнула. Когда дверь закрылась, она уронила флакон в камин. Пламя взвилось синим языком, поглотив аромат унижения.
Ровно в полночь курфюрст вошёл. Он сменил парчовый камзол на халат из чёрного атласа, вышитый золотыми нитями – теми же, что украшали погребальные покровы его первой жены.
– «Вы прекрасны,» – произнёс он, и каждое слово падало, как капля расплавленного воска. – «Как лилия в гербарии.»
Его пальцы коснулись шейной ленты её рубашки. Анна-Мария замерла, чувствуя, как сердце бьётся в горле, готовое вырваться наружу. Глаза её упали на портрет над камином – юная девушка в диадеме, поразительно похожая на неё саму. Первая курфюрстина. Говорили, она умерла… от горячки.