- -
- 100%
- +
Обряд перехода
Свечи в подсвечниках из черненого серебра плакали воском, застывавшим на каменном полу, будто слепые свидетели. Анна-Мария сидела на краю кровати, обхватив колени руками, как дитя, пытающееся спрятаться в собственной тени. Шёлк ночной рубашки скользил по коже, напоминая о прикосновениях, которых ещё не было – но которые уже висели в воздухе, тяжелые, как свинцовые занавеси.
Курфюрст приблизился беззвучно, его тень поглотила дрожащий свет огня. Пальцы, холодные, несмотря на жар камина, впились в ткань у её плеча. Резким движением – не порывом страсти, а жестом, с каким сдирают печать с письма, – он сорвал рубашку. Воздух ударил в обнажённые плечи, и она вжалась в подушки, пытаясь прикрыть грудь ладонями, словно раненую птицу.
– «Не прячьте то, что мне принадлежит,» – его голос звучал ровно, как лезвие, скользящее по точильному камню.
Он отбросил её руки в стороны, пригвоздив к ложу силой, что не оставляла места сопротивлению. Его губы коснулись её шеи – не поцелуй, а метка, словно клеймение скотины. Когда он захватил её грудь, зубы впились в нежную кожу так, что она вскрикнула, но звук застрял в горле, разбившись о каменные стены покоев.
Он даже не потрудился снять халат, лишь расстегнул пояс, освобождая себя от одежд ниже пояса. Анна-Мария зажмурилась, но образ врезался в веки: бледная плоть, чуждая и отвратительная, как голая корень мандрагоры из аптекарских басен.
Боль пришла внезапно – острая, разрывающая. Она впилась ногтями в покрывало с фамильными гербами, глотая вопль. Курфюрст двигался методично, словно исполнял обряд экзорцизма, изгоняя из неё всё, что делало её человеком. Его стоны, резкие и отрывистые, сливались со скрипом кровати в жуткую симфонию.
Когда всё кончилось, он поднялся, поправляя складки халата с тем же вниманием, с каким расставлял фигуры на военной карте. На простыне осталось алое пятно – печать перехода из одного состояния в другое.
– «Спите. Завтра вас ждут обязанности,» – бросил он, уже хлопая дверью.
Анна-Мария лежала, свернувшись калачиком, пока дрожь не заставила её подняться. Вода в медном тазу у кровати отражала обрывки её лица – бледного, искажённого, чужого. Она окунула губку, и розовые разводы поползли по воде, как акварельные тучи на рассвете. Кровь смывалась, но чувство грязи въелось глубже кожи.
Простыню, испещрённую доказательством её чести, она сбросила на пол. Ткань легла призрачным силуэтом – силуэтом девочки, которую больше не существовало.
Анна-Мария погасила свечу и погрузилась в тьму.
Тени прошлого в зеркале настоящего
Замок Брауншвейг проснулся раньше своей новой госпожи. Его коридоры, пропитанные запахом воска и старины, уже гудели тихим ропотом служанок, скрипом дверей и звоном
ключей. Анна-Мария открыла глаза, и первое, что ощутила, – холод простыни, пустоту в постели и тупую боль между бёдер, словно кто-то вбил туда раскалённый гвоздь.
Она приподнялась, и солнечный луч, пробившийся сквозь витраж с изображением святого Георгия, разрезал её лицо на части: одна – в свете, другая – в тени.
Анна-Мария надела утренний капот, ткань которого казалась грубой после вчерашнего шёлка. Каждый шаг отзывался болью, но она выпрямила спину, как учила мать: «Дворянка должна носить страдания, как жемчужное ожерелье – незаметно для других».
Замок встретил её ледяным дыханием. Стены, обитые тёмным дубом, поглощали свет, превращая коридоры в тоннели. Даже гобелены с охотничьими сценами выглядели иначе: собаки на них скалили клыки, олени застыли в предсмертном прыжке, а лица охотников были скрыты тенью. Анна-Мария шла мимо портретов предков курфюрста – мужчин с орлиными носами и женщин, чьи глаза, написанные свинцовыми красками, следили за ней без интереса. «Все они – как надгробия», – подумала она, останавливаясь перед изображением юной девушки в диадеме. Та самая первая курфюрстина, чья смерть окутана слухами. Её улыбка была нарисована слишком ярко, будто художник пытался скрыть синеву под глазами.
Слуги мелькали, как тени, неся бельё, дрова, серебряные подносы. Никто не поклонился, не встретился с ней взглядом. Одна из горничных, проходя мимо, уронила щётку – Анна-Мария нагнулась, чтобы помочь, но девушка резко отшатнулась, словно от призрака.
– «Простите, ваша светлость…» – прошептала она, убегая, так и не подняв глаз.
Анна-Мария замерла, чувствуя, как стены смыкаются. «Может, я умерла вчера и не заметила?» – спросила она себя, глядя на свои руки, на которых ещё остались следы от ногтей, впившихся в ладони.
Она вышла во внутренний двор, где солнце, наконец, коснулось её кожи. Но даже здесь всё казалось подчинённым строгому порядку: кусты подстрижены в геометрические фигуры, фонтаны замолчали, скованные льдом, а статуи древних богов стояли с пустыми глазницами. Птиц не было слышно – будто замок выжил всё живое вокруг.
Конюшни встретили её ржанием лошадей. Анна-Мария прижалась щекой к шее вороного жеребца по кличке Ночной Ветер – единственного, кто не отвернулся. Его тёплое дыхание смешалось с её слезами, которые она так и не позволила себе пролить.
– «Ты свободен?» – прошептала она, проводя рукой по его гриве. – «Или тоже в золотой клетке?»
Собаки, привязанные у псарни, залаяли, завиляв хвостами. К ней подбежал щенок, белый с рыжими пятнами, тыкающийся мокрым носом в ладонь. Она взяла его на руки, и он лизнул ей подбородок, оставив след слюны – первый знак жизни в этом мёртвом месте.
– «Ваша светлость,» – позади раздался голос старого конюха. – «Они кусаются. Не извольте марать платье.»
Но Анна-Мария уже сидела на соломе, прислонившись к стене, пока щенок грыз её шнуровку. Солнце, скользнув по крыше, осветило её лицо – бледное, но с тенью улыбки. На мгновение ей показалось, что воздух здесь пахнет иначе: навозом, мокрой шерстью и свободой.
Вечером, возвращаясь в покои, она прошла мимо зеркала в галерее. Отражение показалось чужим: женщина с тёмными кругами под глазами, но с прямым станом.
Владение и унижение
Кабинет курфюрста утопал в дымной завесе трубного табака и мужском смехе, густом, как смола. Стены, обитые кожей буйвола, поглощали звуки, превращая их в глухой рокот. На столе, среди карт с пометками военных походов и кубков с вином, лежал трофей охоты – голова кабана с клыками, блестящими, как кинжалы. Его стеклянные глаза отражали Анну-Марию, застывшую в дверях, словно незваный призрак из женских покоев.
– «Ах, вот и наша жемчужина!» – курфюрст поднял кубок, и вино расплескалось, оставив кровавые подтёки на карте стран. Его друзья, бароны с лицами, красными от хмеля, обернулись. Один из них, граф Людвиг, издал звук, похожий на лай собаки.
Анна-Мария сделала шаг вперёд, её жемчужно-серое платье слилось с дымом. Она искала в глазах мужа хоть искру – того, кто целовал её в лоб у алтаря. Но там была лишь пустота, как в дуле пистолета.
– «Я… хотела спросить о завтрашнем приёме…» – её голос, тихий и чужой, утонул в хохоте.
Курфюрст поднял руку, и смех смолк. Он откинулся в кресле, пальцы барабанили по рукояти охотничьего ножа.
– «Милая,» – начал он, растягивая слово, будто кот играет с мышью, – «твоё место сейчас – в постели. Ждать. Как лань ждёт выстрела.»
Граф Людвиг фыркнул, поперхнувшись вином. Другой, маркграф с шрамом через глаз, поднял бокал:
– «За терпение супруг! Пусть греют ложе, пока мы греем сердца!»
Анна-Мария почувствовала, как жар стыда поднимается от шеи к щекам. Её пальцы вцепились в складки платья, но лицо оставалось мраморным. Она вспомнила, как в детстве играла в море волнуется – замирала, чтобы не выдать дрожью, что жива.
– «Но я…»
– «Ты,» – курфюрст перебил, вставая, – «украшение моего дома. А украшения молчат.»
Он подошёл, запах крови и конского пота смешался с духами. Его рука скользнула по её талии, сжав так, что рёбра затрещали.
– «Иди. Через час я проверю, не потускнели ли твои жемчуга.»
Смех грянул снова, громче прежнего. Анна-Мария повернулась, не дав себе права дрогнуть. В дверях она услышала, как Людвиг бормочет:
– «Молодая – значит, упрямая. Мой первый брак…»
Её шаги эхом отдавались в пустом коридоре. Гобелены шевелились, будто дразня: вот олень убегает от псов, вот девушка в башне роняет платок.
Ночные кошмары
Камин в покоях Анны-Марии давно погас, оставив лишь горстку пепла, похожего на растоптанные крылья моли. Она лежала, прижавшись спиной к холодной стене, пока грубые звуки из кабинета курфюрста – хриплый смех, звон разбитого стекла – не сменились грохочущей тишиной. Дверь распахнулась прежде, чем она успела притвориться спящей.
Он вошел, как ураган, принося с собой смрад табака, перегара и звериной крови. Охотничий камзол, запачканный в грязи и чьей-то жизни, упал на пол с глухим стуком. Анна-Мария не шевельнулась, но каждый мускул напрягся, будто готовясь к прыжку.
– «Молчишь?» – курфюрст схватил ее за волосы, заставив вскрикнуть. – «Хорошо. Мне надоели слова.»
Его ладони, шершавые от уздечек и оружия, рвали ткань ночной рубашки. Она закрыла глаза, но это не спасло – образы врезались сквозь веки: искривленное яростью лицо, алые прожилки на белках глаз, слюна, стекающая с уголка рта. Он вонзился в нее, как нож в масло, но на этот раз боль была тупой, знакомой, почти привычной. Анна-Мария укусила губу до крови, чтобы не закричать. Где-то внутри, в самой глубине, рождалось странное оцепенение – будто душа, как улитка, пряталась в раковину, оставляя тело на растерзание.
Курфюрст стонал, но это не имело ничего общего со страстью. Звуки напоминали хрип раненого зверя, загнанного в капкан. Его пальцы оставляли синяки на ее бедрах, губы выкручивали ее грудь в немыслимых углах. Когда все кончилось, он откатился, сплюнув на пол, и засмеялся – коротко, как лай.
– «Теперь ты настоящая Брауншвейг,» – прошипел он, поднимаясь. – «Воняешь, как я.»
Дверь захлопнулась. Анна-Мария лежала на спине, голая, с растрепанными волосами, прилипшими к мокрому от слез лицу. Луна, пробившаяся сквозь витраж, разрезала ее тело на части: грудь в синих пятнах, живот, блестящий от пота, ноги, раздвинутые в неестественном угле. Она попыталась прикрыться, но руки не слушались – пальцы дрожали, будто отбивая тайный морзянку боли.
Щенок, прокравшийся через приоткрытую дверь, прыгнул на кровать и лег рядом, прижав теплый бок к ее ладони. Она обняла его, вжавшись носом в шерсть, пахнущую сеном и свободой. Слезы текли сами, беззвучно, растворяясь в рыжей шерсти.
– «Я жива,» – прошептала она, но слова звучали вопросом.
Утром служанки нашли ее так – спящей в обнимку с собакой, на простынях, где смешались кровь, семя и слезы. Они переглянулись, не решаясь разбудить. Одна из них, самая юная, накрыла Анна-Марию пледом.
Утро
Солнечный свет, бледный и безжалостный, пробивался сквозь витраж с изображением Страшного суда, раскалывая лицо Анны-Марии на разноцветные осколки. Она сидела перед зеркалом в позе кающейся Магдалины – спина сгорблена, пальцы вцепились в подлокотники, будто пытаясь удержать тело от падения в бездну. Лизель, расчесывая её волосы, будто распутывала паутину ночных кошмаров, напевала песенку о соловье и розе.
– «Вот так локон… ах, как шелк!» – служанка подняла прядь, переливавшуюся золотом даже в этом мертвенном свете. – «Светлейший, должно, с ума сходит от такой красоты.»
Анна-Мария вздрогнула. В зеркале её глаза, обычно цвета морской бури, стали плоскими, как лужи после дождя.
– «Он даже не моется прежде чем прийти ко мне в постель,» – прошептала она, глядя на синяк у ключицы, похожий на гроздь винограда. – «Я стала его… трофеем.»
Лизель замерла, серебряная щётка застыла в воздухе. Потом, резко развернувшись, она схватила флакон с розовой водой и брызнула в лицо Анны-Марии, словно пытаясь окрестить её заново.
– «Никто не обещал брачных песен под лютню!» – она заговорила быстро, как торговка на рынке. – «Моя матушка говаривала: Любая тяжесть станет легче, если носить её как шаль, а не как цепи. Привыкнете!»
– «Привыкнуть?» – Анна-Мария схватила её за рукав. – «К тому, что он воняет, как падаль, и лезет в меня, как…»
– «Тише!» – Лизель прикрыла ей рот ладонью, пахнущей луком и мылом. – «Стены здесь – сплошные уши. А насчёт вони…» – она наклонилась, шепча на ухо, – «через пять лет его _шпага_ заржавеет. Родите наследника – и будете вертеть им, как куклой. А золото…» – служанка щёлкнула пальцами, – «золото пахнет одинаково, хоть из сундука, хоть из гроба.»
Анна-Мария засмеялась – резко, истерично, будто стекло разбилось.
– «Ты советуешь мне ждать его смерти?»
– «Нет. Советую дождаться своей жизни,» – Лизель встряхнула её за плечи. – «А пока – давайте тратить его серебро! Купим вам платье, от которого у графа Вальтера слюни потекут. Или…» – она подмигнула, – «шёлковые чулки, что сведут с ума какого-нибудь юного поэта.»
Анна-Мария потянулась к шкатулке с румянами, но пальцы дрогнули. В зеркале она увидела не себя, а девочку в фате из яблоневых лепестков – ту, что когда-то мечтала о принце, спускающемся по волосам Рапунцель.
– «Я хотела бы… чтобы кто-то убил чудовище,» – прошептала она, растирая румяна по щеке, как кровь по снегу.
Лизель вздохнула, заплетая косу с жестокой аккуратностью палача.
– «Чудовищ не убивают, фрейлейн. Им подносят зеркала,» – Она сунула в руку Анны-Марии веер с изображением Медузы. – «А потом смотрят, как они сами себя пожирают.»
На улице зазвонили колокола – курфюрст возвращался с совета. Лизель, словно кукловод, затянула шнуровку корсета так, что дыхание Анны-Марии стало мелким, частым, как у птицы в клетке.
– «Теперь вы идеальны,» – объявила служанка, пряча под чепцом последнюю прядь. – «Идёмте. Покажем городу, что Брауншвейги умеют щедрость показывать не только в постели.»
Анна-Мария встала, её тень упала на гобелен с изображением Давида и Голиафа. Где-то внизу, у ворот замка, щенок гонялся за своим хвостом – рыжий вихрь бессмысленной свободы.
– «Хорошо,» – сказала она, чувствуя, как румяна жгут щёки. – «Но сначала купим тебе новые башмаки. Твои скрипят, как виселица.»
Лизель захохотала, и смех её прокатился по коридорам, смывая тишину. Анна-Мария не присоединилась, но в уголке рта дрогнула тень улыбки – первая трещина в мраморной маске.
Золотые цепи
Рынок Брауншвейга кишел жизнью, как улей перед грозой. Воздух гудел от криков торговцев, блеяния овец и звона монет. Анна-Мария ступила из кареты на мостовую, её серебристо-голубое платье сразу привлекло взгляды – одни кланялись, другие шептались за спиной, третьи прятали детей, словно она была не курфюрстиной, а чумным знаменем.
Лизель, подоткнув подол юбки, весело толкала её локтем:
– «Смотрите, фрейлейн, тут шелка из Флоренции! А вон пряники в форме сердец – купим, пусть курфюрст подавится!»
Но Анна-Мария уже чувствовала тяжесть взгляда за своей спиной. Старший слуга Отто – худой, как жердь, с лицом, напоминающим высохшую грушу, – не отходил ни на шаг. Его кошель, туго набитый золотом, висел на тройной цепи, словно символ недоверия.
– «Ваша светлость может выбрать ткани для новых занавесей,» – произнёс он, указывая на лавку с грубым сукном. – «По распоряжению курфюрста.»
– «Занавеси?» – Лизель фыркнула, подбирая оборвавшийся шнурок с ботинка Анны-Марии. – «Нам нужны не занавеси, а жемчуг для декольте! Чтоб даже архиепископ крестился от восторга.»
Слуга нахмурился, кошель запуршал, будто шипящая змея:
– «Курфюрстина получит то, что положено.»
Анна-Мария подошла к лотку с восточными пряностями. Шафран, корица, звёздочки аниса – их ароматы напомнили о материнской кухне, о днях, когда долг ещё не был синонимом удушья. Она протянула руку к шкатулке с янтарными бусинами, но слуга тут же шагнул вперёд:
– «Украшения уже одобрены ювелиром двора. Извольте выбрать из каталога.»
Лизель, схватив горсть миндаля с прилавка, сунула орехи в карман:
– «Ой, смотрите, фрейлейн, тут котята!» – Она указала на корзину с пищащими комочками. – «Купим одного, пусть ловит мышей в вашей спальне. Или…» – она наклонилась к уху Анны-Марии, – «пусть кусает гостей за лодыжки.»
Анна-Мария попыталась улыбнуться, но губы дрогнули. Её пальцы сжали складки платья, словно пытаясь удержать ветер. Внезапно она заметила лоток с книгами – потрёпанные томики в кожаных переплётах. Один, с тиснёной розой на обложке, лежал раскрытым на стихах миннезингеров.
– «Это… сколько?» – она спросила, листая страницы.
Продавец, старик с глазами, мокрыми от катаракты, забормотал:
– «Для вашей светлости – даром!»
Но слуга уже выхватил книгу, будто это был яд:
– «Курфюрст не одобряет праздного чтения.»
Лизель, схватив перо с соседнего лотка, сунула его за ухо Анны-Марии:
– «Тогда купим попугая! Научим его кричать: Отто – козёл!»
Толпа засмеялась, но смех замер, когда слуга ударил посохом о землю.
Возвращаясь в карету с пустыми руками (если не считать пакетика леденцов, тайком сунутого Лизелью), Анна-Мария смотрела в окно. Уличные мальчишки гоняли обруч, их крики звенели, как колокольчики. Она вдруг представила, как выпрыгивает из кареты и бежит – туда, где дома кривые, а свобода пахнет навозом и горячим хлебом.
– «Завтра,» – шепнула Лизель, сжимая её руку под складками платья, – «украдём кошель и сбежим за границу.»
Но слуга, словно услышав, щёлкнул замком на цепочке кошелька. Его взгляд сказал яснее слов: «Вы везде в клетке, ваша светлость. Даже в своих мечтах».
Когда карета тронулась, Анна-Мария закрыла глаза. В ушах звенели голоса рынка, смешавшиеся в странную мелодию – похоронный марш по её девичьим иллюзиям. Лизель напевала что-то о русалках и пиратах, но слова тонули в стуке колёс.
А в замке их ждал ужин – холодный, как взгляд курфюрста, и тишина, прерываемая лишь звоном ножей о фарфор.
Вспышка надежды
Конрад спал в канаве, ел украденные яблоки. Он каждый день с утра до вечера сидел в кустах у дороги, которая ведет в замок Брауншвейг, в надежде увидеть Анну-Марию. И когда её карета выехала из замка, он побежал за ней. Он спрятал лицо под широкополой шляпой, сжимал в кармане серебряную подвеску и мысленно повторял речь. На второй день он набрал смелости подойти.
– «Прекрасный выбор, госпожа,» – его голос прозвучал хрипло, будто заржавевшим ключом.
Анна-Мария не обернулась. Она привыкла, что торговцы лебезят.
– «Перья символизируют тщеславие,» – продолжил он, касаясь веера рукой, дрожащей от голода и страха. – «Но вашей светлости идёт.»
Она вздрогнула. Этот тембр… На балу он звучал иначе – взволнованно, прерывисто. Повернув голову, она увидела запавшие щёки, ссадину на подбородке, но глаза – те самые, цвета цветущий травы, что смотрели сквозь толпу в ту ночь.
– «Вы…» – её пальцы сомкнулись на веере так, что хрустнули перья.
Лизель, ковырявшаяся в коробке с лентами, тут же метнулась к ним, но Конрад был быстрее. Он сунул Анне-Марии смятый цветок – подснежник, давно раздавленный в кулаке.
– «В вашем саду…» они ещё цветут, – солгал он. Цветок сорвал у дороги, рискуя быть замеченным стражей.
Слуга с кошельком, дремавший у бочки с солёной рыбой, вдруг зашевелился. Конрад наклонился, будто рассматривая кружева.
– «Что вы…» – начала Анна-Мария, но Лизель уже вклинилась между ними, веером отгоняя Конрада, как назойливую муху.
– «Прочь, оборванец! Не видишь – дама благородная!» – крикнула она, но подмигнула так, что поняла только Анна-Мария.
Слуга, подойдя, схватил Конрада за воротник. Тот вывернулся с ловкостью уличного вора, исчезнув в толпе прежде, чем стража успела обнажить шпаги.
– «Сумасшедший нищий,» – проворчал слуга, поправляя цепь на кошельке. – «Позор, что допускают таких рядом с вашей светлостью.»
Анна-Мария прижала подснежник к груди, где под корсетом билось сердце, готовое вырваться наружу. Цветок пах пылью и надеждой.
– «Я устала,» – сказала она, внезапно улыбнувшись так ярко, что слуга растерялся.
Возвращаясь в карету, Анна-Мария смотрела, как закат красит шпили замка в кровавые тона.
Тайные разговоры
Вода в мраморной ванне пахла лепестками роз и мятежом. Анна-Мария погрузилась по шею, пытаясь смыть с кожи невидимые следы курфюрста. Лизель, стоя на коленях с кувшином, поливала ей спину, и капли стекали по позвоночнику, как ручьи по карте бегства.
– «Эти новые масла пахнут, как райский сад!» – Лизель щебетала.
Анна-Мария провела пальцем по воде, рисуя спираль – символ бесконечности или петлю виселицы.
– «Откуда он взялся?» – спросила она, глядя, как отражение свечи дробится на волнах.
Лизель замерла. Кувшин звякнул о пол.
– «Конрад…» – прошептала она, словно имя было заклинанием. – «Его отправили в ландскнехты. Но он сбежал. Теперь он дезертир. Если поймают…»
Анна-Мария схватила край ванны, ногти впились в мрамор.
– «Зачем он здесь?»
– «Очевидно же!» – Лизель бросила полотенце, как щит между ними и миром. – «Он ждал вас. Как пёс ждёт хозяина у закрытой двери.»
Вода внезапно стала ледяной. Анна-Мария опустилась глубже, пока волосы не расплылись по поверхности золотым нимбом. Глаза Конрада – те самые, что на балу горели чище свечей, – теперь мерещились в пузырьках воздуха. «Сбежал…, дезертир… из-за меня?»
– «Я замужем,» – её голос прозвучал из-под воды, искажённо, как из глубины колодца.
Лизель схватила её за плечи, вытаскивая наружу.
– «Вы – курфюрстина!» – шипела она, обёртывая её в простыню с яростью матери, спасающей дитя. – «Если он даже подумает…» – пальцы служанки сжали ткань так, что костяшки побелели, – «…вас запрут в башне. А его – четвертуют на площади! И меня тоже.»
Анна-Мария закуталась в простыню, став похожей на призрак. Капли стекали с ресниц, смешиваясь с чем-то солёным.
– «А если он… мой шанс?» – прошептала она, глядя на дверь, за которой маячила тень часового.
Лизель схватила гребень, яростно распутывая пряди, будто вырывая мысли из головы госпожи.
– «Шанс умереть – да!» – она дёрнула гребнем так, что Анна-Мария вскрикнула. – «Ваш принц – там,» – указала на портрет курфюрста, где он восседал на коне, попирая копытом волка. – «Он дал вам титул, замки…»
– «И цепь на шее,» – Анна-Мария дотронулась до синяка под ключицей.
Лизель вдруг обняла её, прижав к груди, пахнущей луком и верностью.
– «Живите,» – прошептала она. – «Но живите тихо. Как мышь в стенах.»
Когда свечи догорели, Анна-Мария осталась одна. Лунный свет лизал подснежник, засунутый под матрас. Она прижала его к губам, представляя, как корни цветка прорастают сквозь камни, раскалывая фундамент замка.
Лунный серп над пропастью
Ночь вломилась в спальню Анны-Марии без стука, притащив за собой сквозняк, пахнущий дымом и мокрой листвой. Она сидела на краю кровати, пальцы впились в покрывало с вышитыми грифонами – теми самыми, что пожирали собственные хвосты. Ждать курфюрста стало привычкой, но сегодня привычка обожгла по-новому. Где-то за стенами, в чернильной тьме, билось сердце, которое она теперь разрешила себе назвать надеждой.
Он вошел, как всегда – тяжело ступая, будто придавливая тени к полу. Запах вина и пороха въелся в его кожу глубже духов. Анна-Мария не стала притворяться спящей. Впервые за все дни она подняла глаза и встретила его взгляд. Курфюрст усмехнулся – оскал хищника, учуявшего страх, но нащупавшего лишь тишину.
– „Сегодня ты смотришь, как лиса в капкане,» – проворчал он, срывая с неё рубашку.
Его руки, грубые и спешные, оставляли знакомые синяки. Но боль теперь казалась дальней, словно её тело превратилось в кукольное, а настоящая она парила под потолком, наблюдая за этим ритуалом ненависти. Когда он вонзился в неё, она ухватилась за образ – подснежник под матрасом, речной туман, глаза цвета цветущий травы.