Рубаха кентавра. Древняя Греция в поэзии Новой Греции: К. Кавафис, Й. Сеферис, К. Димула
- -
- 100%
- +
ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО
В поэзии Сефериса, одного из самых замечательных поэтов ХХ века, есть замечательный образ – «пустая рубаха Елены». Речь идет о самой знаменитой Елене – прекраснейшей из всех женщин на земле, Елене Прекрасной (Елене Троянской, Елене Спартанской), ставшей одним из бессмертных великих образов. «Пустая рубаха Елены» – образ, заменяющий тот призрак Елены, которым пользовались еще в архаическую эпоху преобразователи древних сказаний, а один из них даже поплатился за это (правда, временно) своим зрением. Призрак Елены, т.е. идея непревзойденного женского очарования, уже отрешенного от конкретного «осязаемого» женского образа, пожалуй, не в меньшей степени присутствует в мировой культуре, становясь облачением (а может быть, и сущностью?) самых восхитительных женских образов.
Но есть в поэзии Сефериса и другой, весьма схожий с этим образ, и формально и по смыслу, но, пожалуй, еще более яркий, благодаря своей большей конкретности, большей известности знатокам античной мифологии. Это «рубаха Кентавра». Ее прообраз – знаменитый хитон, подаренный Гераклу по неведению его супругой Деянирой (если угодно, символом супружеской ревности, подозрительности и в еще большей степени символом преступно доверчивой женской глупости). Этот хитон, который в действительности Кентавру (Нессу) не принадлежал, был пропитан смертоносным зельем – смертоносной смесью из крови кентавра и «оружия» самого же Геракла – яда Лернейской гидры. «Рубаха Кентавра» (почему же «рубаха», а не столь известный из античности хитон? – но нет, именно современная нам рубаха) непрестанно, хотя и не всегда ощутимо, рассеяна незримо в воздухе Греции, время от времени напоминая о себе. Ощущение ее может «возникнуть» вдруг не только в краю кентавров – на лесистом Пелионе, но пребывает в любом уголке Греции. Всюду, где я бываю…
Такова сама античность – иногда и зримо, но неизменно во всех остальных случаях незримо пребывающая всюду в Греции и приходящая иногда в самый нежданный момент. Тот, кто живет в Греции (пусть даже самое короткое время), может ощутить на себе это колдовское зелье, проникающее глубоко, проникающее насквозь, вовсе не из воссоздаваемого античного хитона, а из самой обычной современной рубахи.
Иногда это колдовское зелье ощущается мучительно: хочется сорвать с себя эту невыносимо жгущую рубаху, вырвать из себя куски собственного живого существа.
Всюду, где я бываю, Греция меня ранит.
Предлагаемая вниманию читателя небольшая антология (буквально «собрание цветов», «цветник» или «букет») русских переводов стихотворений греческих поэтов ХХ века – одна из попыток увидеть Древнюю Грецию глазами нашего или относительно недавнего времени. Константинос Кавафис (1863–1933) стал известен читающей публике Греции в 1903 году1. При жизни Кавафиса в свет вышло всего два небольших сборника его стихов (1904 и 1910 гг.), а вскоре после смерти поэта (1935) – первое их полное издание, включающее 154 стихотворения2. За два года до смерти К. Кавафиса выходит в свет «Поворот» – первый поэтический сборник Й. Сефериса (1900–1971), а первое появление в литературе Кики Димула, творчество которой продолжается до сих пор, относится к 1952 году3. Таким образом, творчество этих трех поэтов в общей сложности составляет хронологически «непрерывный» временной промежуток, занимающий немного более столетия – весь XX и прошедшие полтора десятилетия XXI века.
Без преувеличения можно сказать, что имена избранных нами трех поэтов принадлежат к числу наиболее значительных в новогреческой литературе. Действительно, К. Кавафис – один из самых общепризнанных великих поэтов ХХ века не только европейского, но и мирового уровня. Относительно Й. Сефериса ограничимся упоминанием того обстоятельства, что он был лауреатом Нобелевской премии в области поэзии в 1963 году. К. Димула – пожалуй, самое известное имя в современной греческой поэзии, лауреат многих национальных литературных премий и Европейской литературной премии (2009), член Афинской Академии наук (2002), почетный доктор Богословского факультета Аристотелевского университета Фессалоники (2015), кавалер ряда высших наград Греции. Однако, несмотря на все свои творческие достижения, Кавафис оставался практически в стороне от современного ему греческого литературного процесса и был признан величайшим мастером новогреческой поэзии только после смерти, а литературная слава и Й. Сефериса, и К. Димула, к сожалению, в большей или меньшей степени определяются парафразой знаменитой формулы «поэт в [этой стране] меньше, чем поэт». Поэтому оставим в стороне, насколько возможно, «величие» имен этих поэтов. Наша цель иная: посредством переводов помочь увидеть в их стихах Древнюю Грецию. Эти стихи предназначены не для чтения «запоем», но для чтения внимательного, вдумчивого, хотя, естественно, они не становятся неким научным осмыслением, но остаются искусством слова в его античном понимании – искусством логоса, то есть искусством смысла.
Древняя Греция в восприятии новогреческих поэтов – не только и даже не столько реальность, создаваемая работой ума и игрой воображения (несомненно, это тоже имеет место), реальность «того, что “три тысячи лет назад” построено»), но также образ непосредственного восприятия – зрительного при созерцании древних памятников в их нынешнем окружении и «интеллектуального» при вольном или невольном обращении к наследию веков уже в самом греческом языке, который иногда слышится так, «как говорили на нем три тысячи лет назад».
Новогреческие поэты так или иначе живут той страной, которая когда-то была Древней Грецией. Конечно же, это «живут» не всегда безотносительно. Так, Кавафис почти всю свою жизнь прожил в Александрии Египетской, которая также не просто наследница (и в этом немалая заслуга и самого Кавафиса), но и продолжение Александрии греческой – эллинистической и византийской4. Й. Сеферис много лет прожил вне Греции, став подлинным Одиссеем своего творчества – с постоянной ностальгией, с постоянной страстью возвращения и страстным переживанием покинутой родины. Что же касается Кики Димула, которая из представленных здесь поэтов в силу целого ряда объективных обстоятельств наименее известна и в самой Греции, и за ее пределами, ограничимся тем, что укажем год рождения поэтессы – 1931, а также следующим ее высказыванием: «Биографическая заметка после своего написания должна оставаться в течение длительного времени подвешенной в воздухе на крюке строгости, чтобы с нее сошли стереотипы, прикрасы, розовая производительность и прибавленное к ним самолюбование, кроме того, что существует в природе самопредставления. Только так получается “чистый вес” – стремление сохранить затребованный тобой характер»5.
Тот, кто посетит Микены, Асину, Дельфы, Эпидавр не для того, чтобы поставить отметку в списке посещения всемирно известных туристических достопримечательностей, но для того, чтобы прикоснуться к Древней Греции, убедится в истинности этих совершенно непритязательных и в высшей степени искренних, а потому и глубоко лирических зарисовок Й. Сефериса и К. Димула, живущих не только в Греции, но и Грецией, которая «ранит всюду, куда бы не пойти».
Говорливая вода поэзии и прорицаний из слов пифии, обращенных на исходе Древней Греции к Юлиану Отступнику, остается неумолчной. А Дельфийское святилище продолжает осязаемо жить благодаря не только своему археологическому фону бессмертной, многовековой славы, но и современным ненавязчивым ресторанным зарисовкам, сделанным на этом фоне.
Константинос Кавафис
Итака
Когда ты выходишь в дорогу к Итаке,
стремись, чтобы путь был долгим
и приключений, познаний полным.
Ни лестригонов тебе, ни киклопов,
ни яростного Посейдона не бойся:
их никогда ты в пути не увидишь,
коль мысль твоя высока и волненьем
изысканным дух твой и тело прониклись.
Стремись, чтобы путь был долгим,
и чтоб не единожды утром летним
испытывал ты наслажденье и радость,
входил в порты, неведомые дотоле,
бродил по базарам там финикийским,
прекрасные вещи на них покупая —
янтарь, эбен, кораллы и перламутры
и для услад благовонья всех видов —
да, для услад благовонья, как можно больше!
К египетским градам, которых так много,
свой путь направь. Учись, учись у тех, кто сведущ!
Но в мыслях всегда ты храни Итаку.
Достичь ее – пусть будет твоею целью.
И все ж не спеши свое странствие кончить:
пусть многие годы продлится оно – годы лучшие жизни, —
чтоб в старости к острову ты, наконец, причалил,
богатый тем, чего в пути добился.
Не жди, что Итака тебе принесет богатство.
Нет, прекрасное странствие ты получил от Итаки:
ты без нее не отправился бы в дорогу,
а больше она дать ничего и не может.
Пусть она и бедна, но ты не обманут Итакой!
Ты мудрым стал и опыт обрел огромный,
познав, что разные Итаки значат.
[1911]
Покидает бог Антония
Когда внезапно в полночь ты услышишь,
как мимо движется фиас незримый,
напевы дивные и голоса услышишь,
о милостивой доле не кручинься
и о трудах, свершенных безуспешно,
о цели жизни, что не смог достигнуть.
Нет, мужественно, словно был готов давно ты,
простись с Александрией уходящей,
но главное – не лги себе, сказав, что это
был сон пустой, что слух твой обманулся, —
отринь пустые, тщетные надежды.
Нет, мужественно, словно был готов давно ты,
коль ты такого удостоен града,
к окну, не дрогнув, подойди и слушай
взволнованно,
без малодушных просьб, без жалоб,
и наслаждайся до конца тем звуком,
игрою дивною чудесного фиаса,
с утраченной Александриею прощаясь.
[1911]
Смерть Антония
Но женщин слушая скорбящих,
рыдавших над его несчастной долей,
восточные движенья зря царицы,
он греко-варварскую речь рабынь услышал…
В душе его гордыня встрепенулась,
кровь италийская презрительно вскипела:
чужим, бесчувственным ему явилось
все то, чему он слепо поклонялся,
вся жизнь его безумная в Александрии.
И молвил он: «Не плачьте! Слезы неуместны!
Его скорее славить подобает:
сумел он стать великим властелином,
богатствами несметными владел он.
И, даже пав теперь, не пал он жалко:
ведь римлянином римлянин повержен».
[1907]
Фермопилы
Достойны чести-славы те, кто Фермопилы
определил себе и защищает,
не забывая ни на миг о долге,
кто праведен и прям во всех поступках,
но жалости не чужд и состраданья.
Щедры они, когда богаты,
когда ж бедны, щедры пусть даже в малом;
и всеми силами оказывают помощь,
всегда и всюду молвят только правду,
хотя без ненависти поминают лгущих.
Но более они достойны чести-славы,
предвидят коль (а многие предвидят),
что под конец увидят Эфиальта
и что в конце концов пройдут мидийцы.
[1903]
[Морская битва]
Подверглись мы разгрому там, при Саламине.
Увы, увы, увы, увы, увы, увы! – воскликнем.
Однако наши Экбатаны, наши Сузы,
Персеполь также наш – прекраснейшие грады.
И что там было нужно нам при Саламине?
Зачем вели туда мы флот? Зачем сражались?
Теперь назад к себе уйдем мы в Экбатаны,
уйдем в Персеполь наш и в наши Сузы.
Уйдем, но радостно не будет там, как прежде.
Увы, увы, увы, увы! Морская битва
зачем произошла? Зачем мы к ней стремились?
Увы, увы, увы! Зачем нам нужно было
в поход идти далекий, все оставив,
и в злополучный бой вступать на море дальнем?
Но почему же тот, кто стал владыкой
в преславных Экбатанах, получив и Сузы,
и град Персеполь, корабли немедля
собрав, на эллинов пошел сражаться в море?
О да, конечно! Что еще сказать мы можем?
Увы, увы, увы, увы, увы, увы нам!
О да, воистину: что молвить нам осталось?
Увы, увы, увы, увы, увы, увы нам!
[1899]
Ионийское
Поскольку мы их статуи разбили,
поскольку мы изгнали их из храмов,
нет, не погибли боги, но живут и ныне.
Земля Ионии, они тебя все так же любят,
их души о тебе все так же помнят.
Когда свет брезжит над тобою августовским утром,
твой воздух полнится их жизненною силой.
А иногда воздушный образ юный,
неясный, поступью поспешной
проходит над вершинами твоими.
[1911]
Возвращение из Эллады
Итак, Гермипп, конец пути уж близится:
«Прибудем послезавтра», – капитан сказал.
Ведь мы уже плывем по морю нашему:
Египта это воды, Кипра, Сирии,
земель родимых наших воды милые!
Но что молчишь ты? Сердце вопроси свое:
тому, что от Эллады удалились мы,
не рад ли ты? К чему себя обманывать?
Не подобает это вовсе эллинам!
Давай же, наконец, признаем истину:
мы – тоже эллины (иначе кто же мы?),
однако с чувствами, с любовью Азии —
с любовью той и теми чувствами,
что чужды эллинам порой так кажутся.
Ведь не пристало нам, Гермипп, философам,
царькам уподобляться нашим мелочным.
Ты помнишь, как над ними потешались мы,
когда они пришли к нам на занятия?)
Их вид был явственно эллинизирован
и македонский (что за выражение?!),
но проступала некая Аравия
иль Мидия, столь неумело скрытая:
бедняги смехотворными уловками
припрятать это неказисто силились.
Нет, вовсе не пристало нам подобное:
ведь чужды эллины таким тщеславиям.
А крови – и сирийской, и египетской,
что в нас течет, – стыдиться нам не следует,
о ней с почтеньем вспоминая, с гордостью.
[1914]
Сидонские юноши (400 год н.э.)
Актер, который вызван был для развлечения,
им избранные эпиграммы декламировал.
Зал возвышался над роскошным садом,
откуда легкий аромат цветов струился,
сливаясь с ароматом благовоний,
которыми для пира умастили
свои тела пять юношей сидонских.
Сначала Мелеагра, Кринагора и Риана слушали.
Но вот затем актер продекламировал:
«Эвфорионова сына Эсхила Афинского скрыла»
(возможно, слишком выделив
«отвагу славную» и «рощу марафонскую»),
вскочил немедля отрок темпераментный,
который страстно увлекался чтением:
«Какое мерзкое четверостишие!
Слова такого рода – малодушие.
Я призываю: силы все – для творчества
и все старанье! Не забудь о творчестве
средь испытаний и когда твой час придет:
вот ожидаю я чего и требую!
Нет, не по мне из мыслей вовсе выбросить
Трагедии Слова великолепные
об Агамемноне, о Прометее выспренном,
Ореста и Кассандры вещей образы,
и «Семерых вождей», оставив в памяти
одно: как средь толпы, в рядах воителей
ты с Датисом и Артаферном тоже в бой вступил».
[1920]
Йоргос Сеферис
Товарищи в аиде
νήπιοι, οἳ κατὰ βοῦς Ὑπερίονος Ἠελίοιο
ἤσθιον· αὐτὰρ ὁ τοῖσιν ἀφείλετο νόστιμον ἦμαρ.
[Гибель они на себя навлекли святотатством,] безумцы,
Съевши быков Гелиоса, над нами ходящего бога, –
День возврата у них он похитил…
“ОДИССЕЯ”
Хлеб оставался ведь! Не надо
рассудок было нам терять,
на бреге телок чтобы жрать
ленивых – Гелиоса стадо.
5. В нем телка каждая – как крепость:
хоть сорок лет такую брать,
героем звездным чтобы стать.
Признайся, друг – что за нелепость!
10. Без мяса жутко мы страдали:
нажравшись в мире без стыда,
мы пали низко так сюда,
бездумные, но глад прогнали.
Из цикла «Мифисторема»
«Дать этому произведению такое заглавие побудили меня две его составные части: МИФ, поскольку я весьма явно использовал здесь определенного рода мифологию, и ИСТОРИЯ, поскольку я пытался выразить более-менее связно состояние, независящее ни от меня, ни от персонажей мифисторемы».
(Примечание Й. Сефериса к первому изданию.)
[IV.] Аргонавты
И душе,
чтобы познать себя,
в душу
надлежит смотреть:
5. чужака и недруга увидели мы в зеркале.
Отличные парни были товарищи: не роптали
на труд, на жажду, на холод,
вели себя, как деревья и волны,
приемля и дождь, и ветер,
10. приемля и ночь, и солнце,
не меняясь при перемене.
Отличные парни были: все дни напролет
выкладывались за веслами, взгляд опуская,
ритмично дыша,
15. а кровь их краснеть заставляла покорную кожу.
Пели они иногда, взгляд опуская,
плывя мимо скал-островов и опунций
на запад, за мыс, на котором псы
лаяли.
20. «Чтобы познать себя», – говорили они,
«в душу надлежит смотреть», – говорили они,
и весла взбивали злато морей
на закате.
Множество мысов оставили мы позади
и островов множество,
25. море несло нам море иное, тюленей и чаек.
Несчастные женщины рыдали,
пропавших детей оплакивали,
тогда как другие искали яростно Александра Великого
и славу, в глубины Азии погруженную.
30. Мы причаливали к берегам, полным ночных ароматов
и пения птиц, где вода на руках оставляла
воспоминание счастья большого.
Но не кончались странствия.
Души стали единым целым с веслами и уключинами,
35. с серьезным ликом корабельного носа,
с бороздкой кормила,
с водой, разбивавшей их облик.
Один за другим скончались товарищи,
взгляд опуская. Их весла
40. стали знаками упокоения их на бреге.
Никто не помнит о них. Справедливость.
[IX.]
Пристань стара, и больше ждать не могу я
ни друга, который на остров сосновый отправился,
ни друга, который на остров платанов отправился,
ни друга, который отправился в море открытое.
5. И ржавчины пушек, и весел касаюсь я с нежностью,
чтоб тело мое ожило и решение приняло.
Но только лишь запах соленый исходит от паруса,
что некогда буря иная оставила.
Когда бы желал я остаться один, то стремился бы
10. обресть одиночество, жить бы не стал я с надеждою
обрывки души разглядеть там, где море и небо встречаются,
не стал бы желать этих линий, цветов и молчания.
А звезды в ночи увлекают меня к ожиданию:
усопших так ждал Одиссей на лугу асфоделовом.
15. Приплывши сюда, к асфоделам, желали увидеть мы
лощину, где ранен Адонис смертельною раною.
[XVI.]
ὄνομα δ ᾿Ὀρέστης
… по имени Орест…
Вновь по ристалищу и вновь и вновь…
О, сколько поворотов, кругов кровавых, сколько черных
рядов людских. И люди, на меня смотрящие
и ранее смотревшие, когда на колеснице
5. я длань воздел, ликуя, вскрикнули.
И клочья конской пены, что в меня летят:
коням-то передышка будет?
Ось затрещала, накалилась, о когда ж вспыхнет ось?
Когда ремни порвутся? Когда уже подковы
на землю ступят во всю ширь,
10. на мягкую траву средь маков, где весной
ты сорвала ромашку?
Глаза твои прекрасны были, а куда глядеть, не знала ты.
Не знал и я, куда глядеть. Лишенный родины,
я тут и там борюсь: о, сколько ж поворотов?
15. Я чувствую, как у меня над осью дрожат колени,
поверх колес, в ристалище свирепом.
Коль боги захотят, легко колени дрогнут.
Никто того не избежит: к чему тут сила, коль не можешь
уйти от моря, что тебя качало в колыбели,
которого так хочешь
20. в сей час борьбы, средь конского дыханья,
и камышинок, певших осенью на лад лидийский,
от моря, что не обрести, как ни спеши, ни мчись кругами
близ черных Эвменид, что так неторопливы,
но беспощадны.
[XVII.] Астианакт
Теперь ты уйдешь, так возьми же с собою дитя,
узревшее свет под этим платаном
в день, когда трубы звучали, сверкало оружье,
а потные кони, склоняли главу, чтоб коснуться
5. зеленой поверхности водной
ноздрей своей влажной внутри водоема.
Маслины с морщинами наших отцов
и скалы с познаньями наших отцов,
и брата нашего кровь живая на тверди
10. были радостью мощной и чином богатым
для душ, которые их молитву познали.
Теперь ты уйдешь – теперь, когда день расплаты
уже занялся, теперь, когда никому неизвестно,
кого он убьет и сам как погибнет,
15. возьми же дитя с собою, которое свет увидало
под этим платаном, под этой листвою:
его научи познавать деревья.
[XX.] [Андромеда]
Снова в груди моей открывается рана,
когда опускаются звезды, роднясь с моим телом,
когда тишина падает людям под стопы.
Эти тонущие в годах камни докуда меня увлекать будут?
5. А море, море-то? Кто исчерпать его сможет?
Я вижу руки, каждое утро дающие знак и соколу, и орлану,
прикованная к скале, которая стала моей от боли,
вижу деревья, которые дышат черным покоем усопших,
а после – улыбки статуй, не проходящих дальше.
ГИМНОПЕДИИ
Фера в геологическом отношении состоит из пемзы и фарфора, в заливе же ее … появились затонувшие острова. Это был центр древнейшей религии, здесь проводилось выступления лирических хоров строгого и тяжелого ритма, называемые гимнопедии.
ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПО ГРЕЦИИ
I. САНТОРИН
Склонись над темным морем, если можешь, и забудь
свирели звук над обнаженными ногами,
которые на сон твой наступили в иной, утопшей жизни.
На черепке своем последнем, если можешь, напиши
5. день, имя, место
и в море брось – пусть он утонет.
Нагими встретились мы на скале из пемзы,
глядя, как острова всплывают,
глядя, как алые острова погружаются
10. В свой сон и в наш сон тоже.
Нагими встретились мы здесь, держа
весы, что опускались
одною чашею к неправде.
Пята силы, желание незатемненное, любовь рассчитанная,
15. под солнцем полдня зреющие замыслы,
и путь судьбы с ударом молодой ладони
по плечу.
В краю, рассеявшемся, в краю, не выдержавшем,
в краю, что был когда-то нашим,
20. тонут острова – ржавчина и пепел.
Алтари повержены,
друзья забыты,
пальмовые листья в грязи.
Позволь рукам, коль можешь, странствовать
25. здесь, в уголке времен на корабле,
плывущим к горизонту.
Когда о плиту игральная кость ударилась,
когда копье ударилось о панцирь,
когда око узрело чужого
30. и иссохла любовь
в продырявленных душах,
когда ты смотришь вокруг и видишь
круг – ноги скошенные,
круг – руки умершие,
35. круг – глаза темные,
когда не остается даже выбора
собственной смерти, которой ищешь,
слыша крик,
пусть даже волчий крик —
40. твою правду.
Позволь рукам, коль можешь, странствовать,
от времени неверного отринь
и утони:
Тонет тот, кто поднимает большие камни.
II. МИКЕНЫ
Дай мне руки твои, дай мне руки твои, дай мне руки твои.
Я видел в ночи
острую вершину горы,
видел вдали равнину, затопленную
5. светом луны какой-то незримой,