Чужой

Alan Dean Foster

ALIENTM: The Official Movie Novelization

Печатается с разрешения издательства Titan Publishing Group Ltd.

www.titanbooks.com

ТМ & © 1979, 2018 Twentieth Century Fox Film Corporation.

All Rights Reserved.

Джиму Макквейду,

доброму другу и собрату-исследователю

чрезвычайных возможностей…

I

Семеро спали.

Нужно понимать, что они не были профессионалами-сновидцами. Работа последних высоко оплачивается, их уважают, а их таланты пользуются спросом. Подобно большинству из нас, эти семеро грезили без усилий или подготовки. Грезить профессионально – так, чтобы твои сны записывали и воспроизводили для развлечения других – занятие куда более сложное. Оно требует умения регулировать полубессознательные творческие импульсы и при этом пользоваться воображением – чрезвычайно непростая комбинация навыков. Профессиональный сновидец – самый организованный из всех артистов, но в то же время он и самый спонтанный из них. Искусный ткач умозрительных конструкций, не такой прямолинейный и неуклюжий, как мы с вами. Или как вот эти семеро спящих.

Из всех них Рипли была наиболее близка к обладанию этим особым талантом. У нее было немного врожденных навыков сновидца, и ее воображение было более живым, чем у компаньонов. Однако ей не хватало настоящего вдохновения и подлинной зрелости мысли, характерных для профессионалов.

В реальности она весьма преуспела в упорядочивании припасов и груза, раскладывании коробок «А» в складском отсеке «B» и сверке деклараций. Но вот на складе разума ее система хранения данных сбоила. Надежды и страхи, догадки и неоформленные идеи беспорядочно скользили из одного отдела в другой.

Уорент-офицер Рипли нуждалась в большем самоконтроле. Сырые причудливые мысли бродили прямо под поверхностью осознания, ожидая, когда их выпустят наружу. Чуть большее усилие, большая плотность самосознания, и из нее получился бы довольно неплохой профи-сновидец. Или ей так казалось время от времени.

Капитан Даллас, хотя и казался ленивым, был самым организованным из всех. Да и воображения ему хватало. В частности, доказательством тому служила его борода. Никто не оставлял бороду, отправляясь в заморозку. Никто, кроме Далласа. Борода была частью его индивидуальности, как он объяснял уже не первому любопытному члену команды. И желания расстаться со старомодной растительностью на лице было у него не больше, чем с любой другой частью себя. Даллас был капитаном двух кораблей: буксира «Ностромо» и своего тела. И оба должны оставаться невредимыми, как во время сна, так и на протяжении периода бодрствования.

Так что у него имелись и способности к управлению, и некоторая доля воображения. Но профессиональный сновидец нуждается в гораздо большем количестве последнего, и эту нехватку нельзя компенсировать преобладанием первого компонента. Из Далласа сновидец-профи получился бы не лучше, чем из Рипли.

Кейн контролировал свои мысли и действия хуже Далласа, да и воображения у него было куда меньше, но он был отличным старшим помощником. И никогда не смог бы стать капитаном. Для этого необходим определенный напор, дополненный способностью отдавать команды другим, а ничем из этого Кейн одарен не был. В сравнении с грезами Далласа его сны казались прозрачными, бесформенными тенями – точно так же, как сам Кейн был более тусклым и менее энергичным подобием капитана. Это не делало его менее симпатичным, но профессиональное сновидение требует определенного количества дополнительной энергии, а у Кейна ее едва хватало на обычную жизнь.

В снах Паркера не было явной агрессии, но все же они были менее безмятежными, чем у Кейна. И в них воображение почти вовсе отсутствовало. Они были слишком специализированы, и люди в них появлялись очень редко. Чего еще можно ожидать от корабельного механика?

Его сны были сугубо прямолинейными, а временами отвратительными. Во время бодрствования этот глубоко запрятанный мусор редко давал о себе знать – например, когда механика что-то раздражало или он злился. Большая часть вязкой грязи и нечестности, что ферментировались на дне в чаше его души, была хорошо скрыта. Товарищи по команде никогда не заглядывали глубже дистиллированного Паркера, который плавал на поверхности – им не представлялось шанса взглянуть на то, что варилось и побулькивало глубоко внутри.

Ламберт же куда больше походила на источник вдохновения для сновидцев, чем на самого сновидца. Во время гиперсна ее беспокойные грезы были заполнены прокладкой курсов и коэффициентами загрузки, которые необходимо было сбалансировать правильным расчетом топлива. Временами воображение вторгалось в эти рациональные конструкции, но не в том виде, чтобы взволновать возможных зрителей.

Паркер и Бретт часто воображали, как их собственные системы органов прокладывают курс к ее системам. Они обдумывали вопрос факторов нагрузки и пространственного соприкосновения так глубоко, что Ламберт пришла бы в ярость, если бы об этом узнала. Чтобы ее не бесить, эти неправомочные размышления оба держали при себе, надежно заперев их в мечтах и снах. Негоже расстраивать Ламберт. Будучи навигатором «Ностромо», в первую очередь она отвечала именно за то, чтобы все они благополучно вернулись домой, а это было самым волнующим и желанным из всего, что только мог представить себе любой мужчина.

Бретт значился на борту всего лишь как механик-техник. Это был изящный способ сказать, что он такой же умный и компетентный, как Паркер, но ему не хватает трудового стажа. Мужчины образовывали странную пару – они были совсем разными, и совершенно по-разному относились к другим. Тем не менее сосуществовали и работали вместе они вполне гладко. По большей части успех их дружбы и сотрудничества заключался в том, что Бретт никогда не нарушал личные границы Паркера. Техник был настолько же серьезен и флегматичен, насколько Паркер – говорлив и непостоянен. Паркер мог часами причитать по поводу вышедшей из строя микросхемы, проклиная ее родословную вплоть до почвы, из которой изначально были добыты ее редкие земные компоненты. И Бретт терпеливо отвечал ему: «В точку».

Для Бретта эти два слова значили куда больше, чем просто декларация мнения. Они были отражением его личности. Для него тишина являлась самой ясной формой коммуникации. А вот в болтливости крылось безумие.

И еще был Эш. Эш являлся научным сотрудником, но не это делало его сны такими забавными. В смысле, забавно-своеобразными, а не забавными в смысле «ха-ха». Из всей команды у него были наиболее профессионально организованные сны. Они соответствовали его бодрствующему «я» куда больше, чем у всех прочих. Сны Эша совершенно не содержали ложных представлений.

И это было вовсе не удивительно, если по-настоящему знать Эша. Впрочем, ни один из шести товарищей по команде его толком не знал. Зато сам Эш знал себя отлично, и если бы его спросили, то он мог рассказать, почему он никогда не стал бы профессиональным сновидцем. Но никто и не думал задавать такой вопрос, несмотря на то, что научный сотрудник явно считал профессиональное сновидение куда более пленительным, чем любой из членов команды.

О, и еще был кот по имени Джонс. Совершенно обычный домашний кот – точнее, в данном случае корабельный кот. Джонс был крупным животным с рыжеватым мехом, сомнительной родословной и независимым видом, и он давно привык к превратностям корабельной жизни и специфическим особенностям людей, что путешествовали в космосе. Он тоже спал холодным сном и видел простые грезы о теплых, темных местах и мышах, придавленных силой гравитации.

Из всех сновидцев на борту он был единственным умиротворенным существом, хотя его сны и нельзя было назвать невинными.

Жаль, что никто из них не годился в профессиональные сновидцы, поскольку на протяжении работы у каждого в распоряжении имелось больше времени на сон, чем у дюжины любых профессионалов – даже несмотря на замедленный из-за системы охлаждения темп видений. Сновидение стало их основным развлечением по необходимости. Команда корабля в глубоком космосе, находясь в заморозке, не может делать ничего, кроме как спать и видеть сны. Но, несмотря на то, что им предстояло навсегда остаться в лиге любителей, за прошедшее время они стали весьма компетентными сновидцами.

Семеро их было. Семеро безмятежных сновидцев в поисках кошмара.

Хотя у «Ностромо» имелось нечто вроде сознания, он не грезил. Для него не было такой необходимости – так же, как он не нуждался и в сохраняющем эффекте заморозки. Но если бы он грезил, то его видения, скорее всего, были бы мимолетными и краткими, поскольку он никогда не спал. Он функционировал, поддерживал системы и заботился о том, чтобы погруженный в сон человеческий состав всегда оставался на шаг впереди терпеливо ждущей смерти, которая следовала за холодным сном подобно огромной серой акуле за морским кораблем.

Свидетельства непрестанной механической бдительности «Ностромо» были на корабле повсюду – тихий гул и мерцание подсветки складывались в дыхание машинного присутствия. Оно пропитывало все системы корабля и задействовало сенсоры для того, чтобы регулярно проверять каждую схему или распорку. У «Ностромо» имелись также внешние сенсоры, чтобы следить за пульсом космоса. И сейчас они были направлены на электромагнитную аномалию.

Одна часть мозга «Ностромо» была специально предназначена для анализа таких аномалий. Компьютер основательно разжевал данные одной из этих аномалий, счел привкус странным, изучил результаты анализа и принял решение. Он активировал инструментарий гибернации, отчего по цепям, которые регулировали состояние сна, побежал поток электронов. В ознаменование этого решения загорелись яркие лампы, будто от дыхания механической махины.

Отчетливо раздался звуковой сигнал, хотя пока что услышать и распознать его могли только искусственные мембраны. Этот сигнал давненько не звучал на «Ностромо», и обозначал он событие, которое происходило нечасто.

Внутри этого корпуса, который пробуждался со щелчками и вспышками, среди переговаривающихся друг с другом приборов, находилась особая комната, отделанная белыми металлическими панелями. А в ней было семь коконов из металла и пластика цвета снега.

В тишине раздался новый звук – с громким шипением комната заполнилась очищенным воздухом, пригодным для дыхания. Человечество добровольно поместило себя в такое положение, доверив маленьким жестяным богам вроде «Ностромо» обеспечивать себя дыханием жизни в такие моменты, когда сами люди не были на это способны. И сейчас датчики полуразумного электронного существа проверяли этот воздух, после чего его качество было признано удовлетворительным для поддержания жизни столь хрупкой органики, как человек. Засияло дополнительное освещение, заработали функциональные связи. Без всяких фанфар открылись крышки семи пластиковых хризалид, и похожие на гусениц фигуры начали всплывать изнутри к свету.

Отрезанные от своих видений, семеро членов команды «Ностромо» впечатляли еще меньше, чем находясь в гиперсне. Во-первых, с них стекала предохраняющая криожидкость, которая окружала и заполняла их тела во время холодного сна. А каким бы прекрасным аналептиком она ни была, слизь все же никогда не смотрится привлекательно.

Во-вторых, они были обнажены, а защитная жидкость плоховато заменяла искусственные покровы, называемые одеждой, которые придавали телам форму и стройнили.

– Господи, – пробормотала Ламберт, с отвращением стирая слизь с плеч и боков, – мне холодно!

Она выбралась из гроба, хранившего жизнь вместо смерти, и начала копаться в соседнем отделении. Найдя там полотенце, она принялась обтирать им прозрачный сироп с ног.

– Какого дьявола Мать не может нагреть корабль до того, как вытаскивать нас со склада? – вытирая ступни, Ламберт одновременно пыталась вспомнить, где бросила свою одежду.

– Ты знаешь ответ, – Паркер был слишком занят собственной липкой и утомленной персоной, чтобы пялиться на голую женщину-навигатора. – Политика Компании. Консервирование энергии, которое переводится как «выгодно Компании». Зачем избыточно расходовать мощность, чтобы обогреть секцию заморозки, если с этим можно подождать до последнего момента? К тому же, при выходе из гиперсна всегда холодно. Ты же в курсе, что холодильник понижает и твою внутреннюю температуру.

– Да, я в курсе. Но мне все равно холодно, – пробурчала Ламберт, зная, что Паркер, безусловно, прав, но не желая этого признавать. Механик ее никогда особо не волновал.

«Что б тебя, Мать, – подумала она, глядя на гусиную кожу на предплечье, – включи уже обогрев!»

Даллас обтирался полотенцем, промакивая остатки липкой криосубстанции, и старался не смотреть на нечто, чего другие пока видеть не могли. Он же заметил это, еще не поднявшись из камеры заморозки. Корабль позаботился о том, чтобы капитан сразу обратил внимание кое на что.

– Работа согреет нас достаточно быстро, – Ламберт в ответ на это пробурчала что-то неразборчивое. – Все по местам. Полагаю, что все вы помните, за что вам платят. Ну, кроме того, что можно проспать все заботы.

Никто не улыбнулся и не прокомментировал этот призыв. Паркер глянул туда, где из своей холодильной камеры поднимался его партнер.

– Доброе утро. Ты еще с нами, Бретт?

– Угу.

– Вот и славно, – это уже Рипли. Она потянулась, и движение в ее исполнении выглядело куда изящнее, чем у прочих. – Здорово знать, что наш главный любитель поговорить так же болтлив, как и всегда.

Бретт просто улыбнулся и ничего не ответил. Он был так же разговорчив, как машины, которые он обслуживал – то есть неразговорчив вовсе, – и этот факт служил предметом шуток, хорошо понятных корабельной команде-семье. В такие моменты они смеялись вместе с ним, а не над ним.

Даллас делал повороты корпусом – локти параллельно полу, руки вместе у груди перед собой. Ему казалось, что он слышит скрип суставов, давно отвыкших от подобных упражнений. У него из головы никак не шел вспыхивающий желтый огонек, столь же красноречивый, сколь и любое голосовое сообщение. При помощи таких маленьких, окрашенных в солнечные тона зловещих «глаз» корабль сообщал, что причиной пробуждения команды стал не конец путешествия, а иной повод. И Даллас уже гадал, что случилось.

Эш поднялся, безэмоционально огляделся вокруг. Судя по «выразительности» лица, его вполне можно было счесть все еще спящим.

– Ощущаю себя покойником, – заявил он, посмотрев на Кейна. Старший помощник зевал, еще до конца не проснувшись. У Эша имелось профессиональное мнение на тему того, что старпом на самом деле наслаждался состоянием гиперсна и, если бы ему позволили, провел бы в нарколепсии всю жизнь.

Не будучи в курсе этого мнения, Паркер глянул на научного сотрудника и радостно подтвердил:

– Ты и выглядишь, как покойник, – правда, он чувствовал, что и сам, скорее всего, выглядит не лучше. Гиперсон действовал на кожу так же негативно, как и на мышцы. Потом внимание Паркера переключилось на «гроб» Кейна – тот наконец-то поднялся.

– Здорово наконец-то проснуться, – старпом поморгал.

– По тебе не скажешь – особенно, по количеству времени, которое у тебя на это уходит.

Кейн принял обиженный вид.

– Это чертова клевета, Паркер. Просто я медленнее вас, вот и все.

– Ага, – тот не стал развивать тему, и повернулся к капитану, поглощенному изучением чего-то, невидимого механику. – Прежде чем мы зарулим на посадку, может, еще разок пройдемся по ситуации с премией?

Впервые с момента пробуждения Бретт выказал слабые признаки энтузиазма:

– Ага.

Паркер тем временем продолжил, шнуруя ботинки:

– Мы с Бреттом считаем, что заслужили ее сполна. Полная премия за успешное завершение плюс жалование и доля от участия.

«Во всяком случае ясно, что глубокий сон не повредил инженерному составу, – устало подумал Даллас. – Едва пришли в сознание, пары минут не прошло, и они уже жалуются».

– Вы двое получите то, что оговорено в контракте. Не больше и не меньше. Как и все остальные.

– Остальные получат больше нас, – тихо сказал Бретт. Для него эта фраза равнялась целой речи. На капитана, впрочем, она не произвела впечатления: у Далласа сейчас не было времени на банальности или не слишком серьезную игру в слова. Этот мерцающий огонек требовал его полного внимания и дирижировал его мыслями, исключая все прочее.

– Остальные заслуживают больше вас. Если хотите, пожалуйтесь в бухгалтерию Компании. А теперь давайте вниз.

– «Пожалуйтесь Компании», – недовольно пробурчал Паркер, глядя, как Бретт выбрался из своего «гроба» и начал обтирать ноги. – С тем же успехом можно пожаловаться напрямик Господу.

– То же самое, – Бретт уже проверял слабую подсветку своей холодильной камеры. Он едва пришел в сознание, с его обнаженного тела еще стекала криожидкость, но механик уже погрузился в работу. Он был из тех, кто может днями ходить со сломанной ногой, но не способен проигнорировать сломавшийся туалет.

Даллас мыслями уже был в помещении с центральным компьютером, однако бросил через плечо:

– И пусть кто-нибудь из вас, клоунов, возьмет кота.

Безвольную желтоватую тушку из морозильной камеры извлекла Рипли. Ее лицо выражало обиду.

– Не надо быть таким безразличным, – она с любовью погладила мокрое животное. – Он же не предмет оборудования. Джонс – член команды, такой же, как любой из нас.

– И полезнее, чем некоторые, – Даллас наблюдал, как Паркер и Бретт, уже полностью одетые, удалялись в направлении машинного отделения. – Он не заполняет те несколько часов бодрствования на борту, что у меня есть, жалобами на тему зарплаты или премий.

Рипли ушла, унося кота, завернутого в толстое сухое полотенце. Джонс неуверенно мурлыкал и с достоинством вылизывался. Уже не первый раз он просыпался после гиперсна, поэтому на данный момент мирился с позором того, что его несут.

Даллас закончил вытираться и тронул кнопку в основании собственной капсулы. Вперед тихо выдвинулся небольшой отсек, полозья которого работали почти без трения. Там хранилась одежда капитана и некоторые личные вещи.

Пока он одевался, к нему неспешно подошел Эш. Он заканчивал застегивать на себе чистую рубашку, а его голос звучал тихо:

– Кажется, Мать хочет с тобой поговорить? – прошептал он, кивнув в направлении желтого огонька, вспыхивающего на подвесной консоли рядом.

– Я видел, да, – Даллас просунул руки в рукава. – Темно-желтый. Уровень безопасности один, без предупреждения об угрозе. Не говори остальным. Если что-то действительно серьезное, то они скоро об этом узнают.

Каитан надел мятую коричневую куртку, но застегивать не стал.

– Что бы там ни было, это не может быть слишком серьезным, – в голосе Эша звучала надежда, когда он указал на мерцающий огонек. – Всего лишь желтый, а не красный.

– В данный момент, – Даллас оптимистом не был, – я бы предпочел проснуться и увидеть славный сигнал цвета лесной зелени. – Он пожал плечами и постарался добавить в голос надежды, как у Эша: – Может, у нас автоповар на последнем издыхании? А учитывая, что он именует едой, возможно, оно и к лучшему.

Капитан попытался улыбнуться, но у него не вышло. «Ностромо» не был человеком. Он не подшучивал над командой и не стал бы вытаскивать их из гиперсна с желтым предупреждающим сигналом без серьезной на то причины. А сломавшийся автоповар на таковую не тянул.

Ну, да ладно. После того, как капитан несколько месяцев бездельничал, только и зная, что спать, сейчас у него не было права жаловаться, даже если потребуется хорошенько попотеть в течение нескольких часов.

Комната с центральным компьютером слегка отличалась от прочих рабочих помещений «Ностромо». Стены были похожи на калейдоскоп, состоящий из световых индикаторов, мерцающих экранов, данных и шкал – все вместе это напоминало иллюминацию на шумной вечеринке, в которой принимает участие дюжина напившихся новогодних елок.

Усевшись в эргономичное кресло с толстой обивкой, Даллас задумался над тем, с чего начать. Эш занял место напротив блока разума и с легкостью и скоростью, несвойственными человеку, только что очнувшемуся после гиперсна, принялся за работу. В способности управляться с приборами с научным сотрудником не мог сравниться никто.

Даллас частенько желал, чтобы у него самого имелось такое взаимопонимание с компьютерами. Все еще ощущая похмелье после гиперсна, он ввел первичный запрос. По экрану пробежали искаженные сигналы, сформировавшиеся в узнаваемые слова. Даллас проверил формулировку и счел, что она стандартна.

ВКЛЮЧИТЬ ФУНКЦИЮ МОНИТОРИНГА ДЛЯ МАТРИЦЫ

ОТОБРАЗИТЬ

ПОСЛАТЬ ЗАПРОС

Корабль тоже счел это приемлемым, и ответ Матери последовал незамедлительно:

МОНИТОРИНГ ОБРАЩАЕТСЯ К МАТРИЦЕ.

Под этим кратким сообщением возникли колонки информационных категорий.

Даллас изучил предоставленный мелким шрифтом список, обнаружил желаемый отрезок и ввел команду: ВКЛЮЧИТЬ ПРИОРИТЕТ КОМАНДЫ.

– ФУНКЦИЯ МОНИТОРГИНГА ГОТОВА К ЗАПРОСУ, – откликнулась Мать. Разум компьютеров обычно не программировали на многословность, и Мать не являлась исключением из правила.

Это было хорошо с точки зрения Далласа. Капитан был не в настроении для болтовни. Так что он просто ввел короткое: «ЧТО ЗА ИСТОРИЯ, МАТЬ?» – и стал ждать…

Нельзя сказать, что мостик «Ностромо» был просторным. Скорее, он вызывал клаустрофобию меньше, чем прочие комнаты и отсеки на корабле – хотя разница была невелика. Пять эргономичных кресел ожидали своих владельцев. На консолях повсюду терпеливо вспыхивали и гасли огоньки, и многочисленные дисплеи разных форм и размеров ожидали прибытия людей, которые скомандуют, что отображать. Большой мостик был бы дорогостоящим излишеством – ведь большую часть времени в полете команда проводила без движения в заморозке. Потому его спроектировали сугубо для работы, а не для отдыха или развлечения. И люди, что здесь работали, знали это так же хорошо, как и машины.

Плотно закрытая дверь дрогнула и бесшумно скользнула в стену. Вошел Кейн, за которым следовали Рипли, Ламберт и Эш. Они подошли к своим местам, устроились за консолями с простотой и легкостью старых друзей, встретившихся после долгой разлуки.

Пятое место осталось пустовать до тех пор, пока Даллас не вернется со своего свидания тет-а-тет с Матерью – блоком разума компьютера «Ностромо». Это было его настоящее имя, а не шуточная кличка: люди становятся весьма серьезными, когда речь заходит о машинах, ответственных за сохранение человеческих жизней. Со своей стороны, машина приняла имя Мать с такой же торжественностью, хотя и без эмоционального окраса.

Неформальность одежды была под стать расслабленным телам членов команды – небрежная пародия на летную униформу. Наряд каждого отражал его индивидуальность. Футболки и брюки были измяты и выглядели потрепанными после того, как годы пролежали в ящиках без дела – как и тела, которые они облекали.

Первые звуки, раздавшиеся на мостике за много лет, отражали чувства всех присутствовавших, пусть даже те сами еще не могли их толком осознать. Джонс мяукнул, когда Рипли опустила его на палубу. Затем он принялся мурлыкать и тереться о ее лодыжки, пока она устраивалась в кресле с высокой спинкой.

– Подключи нас, – Кейн проверял собственную консоль, лаская приборы взглядом и выискивая изменения и отличия, пока Рипли и Ламберт щелкали нужными переключателями и нажимали на кнопки.

Новые огоньки разных цветов перекинулись с одних панелей и экранов на другие. Складывалось ощущение, что инструменты радовались появлению своих органических коллег и рвались продемонстрировать собственные таланты по первому же запросу.

На панелях перед Кейном появились свежие цифры и слова. Он соотнес их с тут же вспомнившимися, запечатленными в мозгу.

– Пока все выглядит нормально. Дай нам на что-нибудь поглядеть.

Пальцы Ламберт затанцевали арпеджио над плотно натыканными кнопками управления. По всему мостику ожили видеопанели, большая часть которых для лучшего обзора свисала с потолка. Навигатор изучила квадратный экран рядом с собой и тут же нахмурилась. Многое из того, что она увидела, было ожидаемо, но еще больше оказалось неожиданного. А самое главное – то, чего они ждали больше всего, и что должно было доминировать на обзорных экранах, отсутствовало. Это было настолько важно, что свело на нет прочие показатели.

– Где Земля?

Тщательно изучая собственный экран, Кейн различал только черноту, усеянную звездами. Даже принимая во внимание вероятность того, что они вышли из гиперпространства слишком рано, родная система должна быть хотя бы обозначена на мониторах. Но Солнца не было так же, как и Земли.

– Ты мне это скажи, Ламберт. Ты же у нас навигатор.