Пленницы. Комплект из 3 триллеров про маньяков

Will Dean

THE LAST THING TO BURN

Copyright © Will Dean 2021

© Горин С., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Глава 1

Я не вернусь.

Ни сегодня, ни завтра – никогда. Моя правая лодыжка распухла до размеров кулака, и я чувствую, как обломки костей, которым уже без малого шесть лет, трутся друг о друга, пока я ковыляю от домика на ферме в сторону дороги.

Я вижу, куда мне надо идти, но заветная точка не приближается. С горем пополам хромаю до заветного места, преодолевая чудовищную боль. Я оглядываю дорогу: сначала смотрю налево, затем направо, не приближается ли откуда-то он. На дороге почти нет машин. Только грузовики, перевозящие капусту и сахарную свеклу, и машины с рабочими, которые собирают фрукты. Один автобус в день.

У меня с собой пятифунтовая купюра. Его пятифунтовая купюра. Мой билет из этого проклятого места. Смятая зеленая бумажка, свернутая трубочкой, спрятана у меня в волосах, которые каким-то образом не поседели за девять лет этого ада в Британии.

Каждый шаг похож на милю. Ниже колена старые и новые болячки сливаются в агоническую симфонию боли, словно кипящее масло и острые как бритва сосульки в одном флаконе.

Проселочная дорога по-октябрьски бледно-коричневого цвета, кругом развороченная, засохшая грязь. Грязь, развороченная трактором. Его трактором.

Я двигаюсь так быстро, как могу, кусая язык зубами, пытаясь не потерять рассудок под напором всех оттенков моей боли. Стараюсь изо всех сил.

Он не появится. Я бы заметила его «Ленд Ровер» за милю.

Я останавливаюсь передохнуть. Надо мной летят облака, словно выгоняя из этого богом забытого места, подталкивая в спину, поддерживая, пока я иду вдоль дороги к остановке автобуса, который ходит раз в день, пряча в волосах свою пятифунтовую банкноту.

Погодите, а это ли не…

Нет.

Пожалуйста, нет. Быть не может.

Я замираю на месте, чувствуя, как кости в лодыжке стучат сильнее, чем сердце, а он стоит прямо на горизонте. Не его ли это грузовик? Может, просто та же модель. Может, это какой-нибудь продавец сельхозтехники или школьный учитель. Я смотрю направо, в сторону города за мостом, и налево, в сторону деревни. Туда, где я ни разу не была. Мои глаза прикованы к машине, его машине. Поезжай, боже, только бы это был кто-то другой, поезжай.

Но он сбрасывает скорость, и сердце проваливается в пятки. Он сворачивает на проселочную дорогу, его проселочную дорогу. Дорогу, которая ведет к его ферме, его земле.

Я смотрю направо в пустоту, в бесконечные поля, которые он возделывал, и шпили вдалеке, потом налево, где среди пустоты высятся ветрогенераторы. Затем оглядываюсь и тут начинаю рыдать. Рыдать без шума, без слез. Я падаю. С хрустом складываюсь пополам, чувствуя острый камень под правой коленкой. Наконец-то что-то отвлечет меня от боли в лодыжке.

Он едет в мою сторону, и я замираю.

Может быть, с чистой головой и ясным умом я бы смогла убежать. Но не с такой больной ногой. Не тогда, когда он всегда возвращается. Всегда проверяет, где я. Всегда пристально наблюдает.

У меня на уме только Ким Ли, и я не пущу его в свои мысли. Моя сестра, сестренка, только ты даешь мне сейчас силы дышать, пока я иду по этой разбитой сельской дороге на этой необозримой равнине. Я с тобой. Я существую, чтобы ты могла жить дальше. Я знаю, что грядет, какие новые ужасы ждут меня. И я вынесу их ради тебя и только ради тебя.

Он нависает надо мной.

И вновь я существую лишь в его тени. Она поглотила меня.

Я не взгляну на него, не сегодня. Я думаю о тебе, Ким Ли, девчонке с мамиными глазами, папиными губами и своим собственным носом. Я не взгляну на него.

Я миновала запертые ворота на полпути.

Но не дальше.

Это все еще его земля вокруг. Земля, которая сдавливает меня.

Он нагибается, протягивает руки, аккуратно поднимает меня с земли и закидывает на свое плечо, а затем несет в сторону домика.

Жизнь покидает меня.

Слезы капают в грязь на отпечатки собственных следов, которые я оставила час назад, следы от мужских сандалий сорок пятого размера: один след под прямым углом к другому. Это не просто следы. Каждый след – это победа, побег и полный провал.

Он идет молча, его сильное плечо впивается в мою талию. Он держит меня как пушинку. Его власть абсолютна. Сейчас ему не нужно насилие, потому что он обладает властью над всем, чего касается взгляд. Я чувствую его предплечье под коленями, и он придерживает меня так аккуратно, словно скрипач свой смычок.

Лодыжка превратилась в месиво из нервных окончаний, костей и сухожилий, словно каша из боли. Я чувствую, как она горит огнем, и ничего больше. Я уже привыкла к ежедневной боли, но не к такой. Это катастрофа. Мой рот открыт, и из него раздается безмолвный крик. Бесконечный крик, полный безнадежности.

Он останавливается и открывает дверь, которую я каждое утро надраиваю, и мы входим в дом. Моя попытка побега провалилась, и я думаю, что же он сделает со мной на этот раз?

Он поворачивается и проходит мимо зеркала, коробки для ключей, которая прикручена высоко на стене, и направляется в единственную подходящую комнату на первом этаже. У моей семьи во Вьетнаме было шесть таких комнат. Он несет меня мимо закрытого телевизора, мимо камеры и кладет на обернутый целлофаном диван, словно я уснувший младенец, уставший после долгой поездки на машине. Он смотрит на меня.

– Полагаю, ты захочешь таблетку.

Я зажмуриваюсь и киваю.

– Будет тебе таблетка.

Он достает из кармана ключи от машины и возвращается к коробке на стене в прихожей. Снимает ключ с цепочки на шее, открывает коробку, кладет туда ключи от машины и закрывает ее.

Затем он возвращается. Он вдвое больше меня, но порядочности в нем и на половину крысы не наберется.

– Выворачивай!

– Что? – не понимаю я.

– Выворачивай карманы, живо!

Расстегиваю его флисовую рубашку, замок немного заедает, поскольку я сижу сгорбившись на диване, а затем лезу в свою сумку, сумку его матери. Оттуда я достаю четыре оставшихся предмета, четыре вещи во всем мире, которые принадлежат мне.

– Осталось четыре, – киваю я.

– Ну, сама виновата. Тебе некого винить, кроме себя, Джейн.

Меня зовут не Джейн.

– Выбери одну.

Я смотрю на целлофановый чехол на диване, на свою ID-карточку с последними словами на моем родном языке, последней фотографией меня, где видно, как я выглядела до того, как случился этот ад. Это последняя вещь, на которой написано мое настоящее имя.

Танн Дао, дата рождения 3 ноября, место рождения Бьенхоа, Вьетнам. Это доказательство того, что я та, за кого себя выдаю.

Рядом с карточкой лежит фотография мамы и папы. Мама стоит со светящимися глазами и зализанной прической, она слегка ухмыляется одним уголком губ. Точно так же иногда улыбается и моя сестра. Они держатся за руки с отцом, который источает флюиды любви, тепла, доверия, дружелюбия каждой клеточкой своего тела.

Затем я вижу письма от Ким Ли. Милая сестренка! Моя жизнь теперь твоя, мое будущее в твоих руках, проживи, пожалуйста, каждую секунду, прочувствуй каждую кроху удовольствия. Я смотрю на смятую бумагу и думаю о том времени, когда она жила в Манчестере, о ее работе, о независимости, доставшейся ей с таким трудом, которая вот-вот станет самой настоящей, полной, безоговорочной.

Четвертый предмет достался мне в наследство от его матери. Я не хотела его брать, но он был мне нужен. До сих пор нужен. Я нашла его в шкафчике в маленькой спальне, в той самой, где он заставляет меня спать все недели, кроме одной из четырех. Томик «О мышах и людях», принадлежавший его матери, который я иногда читала или про который думала. Я желала его каждый день на протяжении многих лет, так что могу сказать, что он по праву принадлежит мне.

Я смотрю на него, в его безжизненные сине-зеленые глаза.

– Ленн, пожалуйста, не забирай их. – Я нервно сплетаю пальцы. – Ленн, пожалуйста!

Он шагает к плите, открывает дверцу, кладет внутрь горсть ивовых веток, закрывает ее и поворачивается ко мне.

– Ты решила смотаться отсюда, так что выбирай, что пойдет в печь. Сама не выберешь, я помогу!

Он идет к раковине, и я замечаю стеклянную банку наверху шкафчика.

– Можно, пожалуйста, сначала таблетку?

– Выбери вещь и затем получишь свою таблетку!

Моя ID-карточка. Фото родителей. Бесценные письма сестры. Книжка. Моя, мое, мои, моя – все мое! Не его – мое!

Я уже знаю, что выберу. Я проигрывала этот момент в воображении. Каждую ночь я планировала, строила схемы. Надеялась на лучшее и готовилась к худшему. К этому.

– Ты даже трети пути не осилила, – фыркает он. – Что у тебя только в голове творилось, тупая дрянь!

Я сосредотачиваюсь на мамином лице. Намертво врезаю его в память болью в лодыжке, всей моей жгучей болью и сухими слезами. Я отмечаю каждую подробность. Ее несимметричные брови. Теплоту взгляда. Я смотрю на отца и впитываю каждую родинку и морщинку на его лице, каждый волосок на голове.

Я протягиваю фотографию Ленну и собираю все письма, книгу и ID-карточку, затем глубоко прячу их в сумочку его матери.

Это эгоистичный поступок, но мне кажется, родители все бы поняли. Мне нужна книга, чтобы не слететь с катушек; нужна моя карточка, чтобы не забыть, кто я такая; мне нужны письма, чтобы просыпаться каждое утро и засыпать каждую ночь. Родители бы меня простили.

Ленн берет фотографию в руки, держа ее за уголки, лишь бы не прикоснуться к изображению. Он кладет ее в свой замаранный маслом комбинезон, затем тянется к стеклянной банке наверху шкафчика и снимает ее. Банка похожа на что-то, что вы могли бы найти в магазине сладостей: высокая, стеклянная, с закручивающейся металлической крышкой. В ней лежат таблетки размером с ластик. Ленн не говорит мне, что это за таблетки, но я и так знаю. Он фермер. Он может заказать их, и никто ухом не поведет. Ленн достает таблетку, и на его загрубевших, словно у тяжелоатлета или скалолаза, пальцах белым порошком проступают рисунки отпечатков. Он ломает таблетку пополам. Вторую половину кладет обратно в банку и крепко завинчивает крышку. Так крепко, что я ни за что в жизни не смогла бы ее открыть. Потом возвращает банку на место. Да, я уже подмешивала ему таблетки. По крайней мере, пыталась. Ну а что вы думаете, я бы не попыталась? Половинки почти двух таблеток растворились в горячей подливке. Однако, когда дело касается еды, он очень привередлив. Ленн почувствовал, что вкус какой-то не такой, но к тому моменту он уже почти расправился с ужином. Я смотрела на него, молясь всем богам и призывая их. Его потянуло в сон, но он все равно, словно разъяренная оса в дреме поздним летом, направился в мою сторону. Вот так я потеряла свою одежду и серебряное кольцо, которое подарила мне бабушка в день, когда я ушла из дома. Он распробовал транквилизаторы для лошадей в своем курином пироге. Теперь Ленн стал более осторожным.

– На тебе.

Он наливает мне стакан воды из-под крана и протягивает вместе с половиной таблетки. Я глотаю ее и запиваю водой.

– Леонард, пожалуйста, можно мне вторую половинку?

– Тебе поплохеет, точно тебе говорю!

Таблетка схватывается медленно. Я мысленно направляю ее блаженный туман вниз, к лодыжке, усилием воли подгоняя действующие вещества по паутине сосудов и тропкам нервов, чтобы они скорее усмирили боль.

– Насчет второй половинки посмотрим. Может, дам после ужина.

Вот она, надежда. Вдруг меня вырубит, унесет течением в глубокий сон без сновидений. Ленн будет, как всегда, следить за мной, наблюдать, впиваясь своими глазами, пялясь на меня, как на свою собственность, но к этому моменту я уже буду на дне морском, вдали от этого мрачного болота, в длительном отпуске из ада.

– Давай-ка займись колбасками, пока я сморю записи. И штоб как у мамы сделала: поджарь как следует, штоб никаких бледных пятен не было!

Я пытаюсь встать с дивана, но лодыжка все еще сильно болит, даже лошадиные таблетки не помогли. Ковыляю к холодильнику, пока он сидит за старым компьютером, аккуратно вводя свой пароль; его широкая спина закрывает экран от моего взгляда. Затем загорается экран. Вся еда в холодильнике его. Конечно, и мне немного достанется, но я ничего не покупала, не выращивала и не выбирала. Я выкладываю свиные колбаски на чугунную сковородку и ставлю ее на плиту. Ленн просматривает записи, записи с семи камер, которые он установил в доме, в его доме, чтобы наблюдать за мной каждую секунду. Колбаски брызжут соком на сковородке. Я смотрю, как жир вытекает и кипит внутри оболочки, как двигаются пузырьки, и затем одна колбаска лопается и начинает шкворчать.

– Ну и денек у тебя выдался, а? – хмыкает он, показывая на экран, где видно, как я пару часов назад собирала свои вещи, мои четыре сокровища, из которых осталось только три, и выходила через парадную дверь.

– Ну и отпуск ты себе устроила, да? – Он наблюдает за картошкой в раковине. – Чтоб никаких комочков в этот раз, слышишь, Джейн! Мама никогда не делала пюре с комочками, я не люблю комочки!

Глава 2

Я ставлю перед ним тарелку и кладу вилку рядом со стаканом лаймового лимонада. Он требует, чтобы напиток был, цитирую: «цвета утренней мочи». Что он заказывает, то и получает.

– Неплохо выглядит, – произносит он, сверля глазами тарелку. – Но мы еще посмотрим.

Свою еду я ставлю напротив него и смотрю в тарелку на коричневые и бежевые куски. Я не могу сильно нагружать лодыжку, поэтому аккуратно кладу ногу на ногу, чтобы больное место висело в воздухе, как в каком-то зловещем средневековом эксперименте.

– Ничего так, – чавкает он с открытым ртом, откуда на меня смотрит пережеванная еда. – Сойдет!

Половинка таблетки подействовала: из тела исчезли все ощущения, голова стала легкой и внимание размылось. Я немею.

Ленн режет свою сосиску вилкой, отчего та разваливается; грубая текстура застревает между зубцов вилки, и он собирает пюре (без комочков, как заказывали) и пихает себе в рот. Камера висит в углу, а ключи заперты в коробке.

– Хлеба! – требует он, не глядя на меня.

Я аккуратно придерживаю больную лодыжку и хромаю к хлебнице, держа почти весь вес тела на здоровой ноге. Кладу два кусочка на хлебную доску.

– Не надо марать тарелки!

Ковыляю обратно к столу и предлагаю ему хлеб. Он берет кусочек, складывает его пополам и подбирает им оставшееся пюре, затем жует и глотает. После заливает в себя лаймовый лимонад.

– Кода мы с матерью ездили в Скегнесс[1] – я тода совсем мальцом был, – она, бывало, готовила нам такие колбаски, и мне нравилось, понимаешь? У тебя начинает лучше получаться, не так, как у матери, но лучше. Подрумянь их посильнее в следующий раз, что ли.

Я киваю и выбрасываю недоеденное с тарелок.

– Ты течь уже закончила или еще денек будет, как думаешь?

Застываю у раковины с тарелками в руке. Я хочу разбить их и осколками порезать ему шею. Я мечтала об этом во сне и наяву. Мечтала о том, как кровь из его яремной вены зальет обернутый в пластик диван. Как жизнь покинет его гигантскую тушу. Как на меня опустится облегчение.

– Наверное, еще день. – Я вру, и он может проверить. Он раньше так делал.

Ну давай. Вперед. Проверяй.

– Понял, вана тогда не нужна. Помой посуду и идем спать.

Я чищу тарелки, – между передними зубами у меня застрял кусок колбасной шкурки, – затем складываю их на старую чугунную сковородку, сковородку его матери, и мою их водой. Он не хочет покупать мне перчатки для посуды, потому что его мать никогда не пользовалась ими, и поэтому мои руки так ужасно выглядят сейчас.

– Я пошел хряков кормить. У нас есть что им дать?

Чертовы свиньи живут лучше меня. Я смотрю на улицу из кухонного окна, того, маленького, прямо над раковиной, и вижу свинарник вдалеке. Стены из шлакоблока и шиферная крыша. Свинарник стоит настолько далеко, что я могу закрыть его кончиком большого пальца.

Там, дальше к морю, за дамбой, нет ничего, кроме болот и его свиней. Я достаю объедки из корзины: немного картофельной кожуры, хрящи из колбасы, которые я не смогла разжевать, несколько кусочков просроченного свиного окорока из магазина «Спар». Закидываю это все в специальную корзинку с отходами и вручаю ему.

– Ты огня разведи к моему приходу, на улице черт-те что, и облака на небе какие-то мрачные.

Я мою посуду и прислушиваюсь к звукам из-за двери. Вот и все.

Раздается звук задвижки.

Долгожданное облегчение. Делаю глубокий выдох и замираю со скребком для посуды в руках. Я вижу, как он рассекает поле за домом на своем квадроцикле; монстр, едущий вдаль на четырех колесах к своим свиньям, своим братьям. Я желаю, чтобы в пути его разбил инфаркт или он неудачно упал, может, прямо в дамбу, чтобы там утонул под своим квадроциклом и чтобы туда еще молния ударила. Но с ним никогда ничего не случается. Ленн простой и крепкий, как бетонная стена. Как бы я ни молилась всем богам, горизонту, четырем шпилям, которые вижу к северу отсюда в ясный день, ветрогенераторам, чтобы наконец его постигла хоть какая-то кара, какое-то наказание, ни волоска с его головы еще не упало.

Запись идет. Она всегда идет. Стоит мне пошевелиться, как начинается запись; такую он установил систему. Когда дело касается сантехники или электроники, Леонард – парень рукастый. И он может вернуться. Он сказал, что поехал кормить свиней, этих зверей, которые по-королевски купаются в роскоши на своем троне из грязи, которые совершенно не в курсе своей относительной свободы, но он точно так же может примчаться спустя пять минут. Чтобы удивить меня. Проверить, как я тут. Чтобы контролировать свой мирок, чтобы дела там шли именно так, как нравится ему.

Три моих сокровища по-прежнему покоятся в сумке. В сумке его матери. Я достаю из нее томик «О мышах и людях», повернувшись спиной к камере, и приставляю к подоконнику, чтобы читать, пока притворяюсь, будто мою посуду. Я знаю всю книгу наизусть. Я постоянно скольжу взглядом в окно, проверяя обстановку. Я думаю о Джордже и Ленни[2], их лужайке с люцернами, кроликах, их мечте, свободе, и я думаю о своей сестренке Ким Ли. Каждое мое потенциальное будущее, все они теперь инвестированы в ее реальное будущее. Я сбегу отсюда благодаря ее духу и буду продолжать жить благодаря ей.

Мы прибыли сюда вдвоем.

Это случилось девять лет назад, и тогда это было самое прекрасное, что мы только могли себе вообразить. Нам отлично втюхали эту идею – поехать в Великобританию и работать на хороших работах, где платили бы в десять раз больше, чем во Вьетнаме, чтобы мы могли отправлять деньги домой. Те двое парней, которые пришли к нам, знали, что делали. У них были визитки, а у одного из них даже кожаный чемодан. Главный улыбнулся маме и пожал руку папе. Они пили наш чай. Эти люди сидели с нами, плели свои речи и кормили нас отвратительнейшей ложью. Они втюхали нам неосуществимую мечту и сделали это великолепно, наобещав лужайку с люцернами и возможность приглядеть за родителями, чьи образы сгорят сегодня в печи.

Его. Печи.

Если что-то находится здесь, в его доме или на этой земле, и это не его вещь, значит, это ее вещь, его матери, а это еще хуже, потому что она его родила, вынянчила. Она создала его.

Я кладу книгу обратно в протертую сумку, пока за окном тает серый свет и с соляных болот, куда мне не достать взглядом, но которые, по его словам, находятся там, за свинарником и лесочком, наступает осенний туман. Порой вечерами я чувствую соль в воздухе. Чувствую ее вкус. Что-то издалека, откуда-то, куда не достает его рука. Я поворачиваюсь спиной к нему, его свиньям и оглядываю эту жалкую комнату. Слева от меня стоит плита, служащая нам и обогревателем, и местом, чтобы разогреть еду и вскипятить воду, и духовкой, и светильником, и элементом уюта; я смотрю на сердце этого проклятого дома. Вижу маленький сосновый столик с двумя сосновыми стульями, вижу кресло рядом с плитой, где на веки вечные в подушках высечен его силуэт. Я вижу закрытый шкафчик для телевизора, диван, покрытый целлофаном. Вот и все, если не считать прихожей, лестницы, ведущей наверх, и пристроенной ванной комнаты; больше ничего тут нет.

Я с трудом волочу себя сквозь дверной проем и вхожу в ванную. Здесь всегда сыро. Сыро и холодно. Пол холодный, словно чуждый земле снаружи. Полгода этот пол на ощупь ледяной и мокрый. Когда Ленну было около сорока, восемь лет назад, он сам построил эту комнату после смерти своей первой жены. Я не закрываю за собой дверь, потому что таково правило.

По крайней мере завтра я приму горячую ванну. Обжигающе горячую; вода для ванны идет из нагревателя, примостившегося за плитой, докрасна раскаленного обогревателя. Я люблю, чтобы вода была настолько горячей, насколько смогу выдержать. Жги меня, выключи мне мозг, помоги больше ничего не чувствовать. Плохо то, что случится после.

Холод… сырость этой комнаты. Мы с сестрой прибыли в Ливерпуль девять лет назад в грузовом контейнере. Самое холодное время в моей жизни. Из сайгонской жары я попала в ледяную железную коробку. Нас было семнадцать человек, и мы прятались за коробками, набитыми, словно сельдь в бочке. Мы сидели за хлипкой перегородкой с одеялами, бутылками воды и с ведрами. Я помню, как вцепилась в сестру и в свой рюкзак. Фотографии родителей. Шестнадцать из нас добрались до Ливерпуля, и порой мне хочется, мне часто хочется, чтобы той семнадцатой была я.

Тащусь наверх, вытягивая себя по лестнице, цепляясь за перила, словно играю в перетягивание каната, шажок за шажком. Мне нужна вторая половинка таблетки, потому что лодыжка не ноет, она орет от боли. Лишь раз в жизни я теряла сознание от боли, и это было тогда, когда я повредила лодыжку.

В доме, в его доме, есть две спальни. Его комната, которую он называет наша комната, выходит окнами на проселочную дорогу, которую я не осилила сегодня, закрытые ворота, силосную яму, сарай, двор, старые плуги. В комнате есть обогреватель, гардероб и большая кровать. В другой, маленькой комнатушке, я сплю одну неделю из четырех.

Эти плюс-минус шесть дней я могу спать в одиночестве. Он не терпит моего присутствия в своей спальне. Я живу ради этих шести дней, ради ночей, когда могу поспать в одиночестве, предоставленная сама себе. В эти дни мне кажется, что я почти живу.

Но дверь в спальню никогда не должна быть закрытой.

Это еще одно правило.

Никаких закрытых дверей. Он передвинул кровать к стене, чтобы наблюдать за мной с лестничного пролета или с кровати. Я не чувствую никакой защищенности, никаких личных границ. Мне негде прятаться и нечем защититься. У меня нет никакого личного пространства, ничего, что могло бы отдаленно его напоминать. Я постоянно под наблюдением, под взглядом камер, вся моя жизнь записывается и пристально рассматривается. Я живу в открытой тюрьме в окружении бескрайних полей и торфяников, где нет заборов. Широта местных равнин не дает мне сбежать из этого плена. Я заключена здесь, в самом открытом пространстве на земле.

Слышу его квадроцикл. Мчусь к шкафу в маленькой спальне. Левая сторона моя. Шкаф был полным, когда меня, растерянную и испуганную, привезли сюда с другой фермы. Меня, не уверенную в том, на что я согласилась. У меня было семнадцать вещей. Теперь их осталось только три. На противоположных полках справа покоятся старые вещи его матери. Он никогда ничего для меня не покупал. Я вынуждена обходиться вязаной одеждой, одеялами и нижним бельем его матери. Я не могу носить ее обувь. Так-то я вообще никакую обувь не могу носить, поэтому приходится довольствоваться его сандалиями. Старыми сандалиями с разрезанным кожаным ремешком, чтобы я могла носить их на моей изуродованной ноге.

Кладу свою ID-карточку, книгу и письма сестры на дощатые полки. Эта сторона шкафа выглядит тоскливо. Практически пустая. Кухонные песочные часы, в которых почти закончился песок. Затем я беру письма, все семьдесят два письма, и прижимаю их к губам, к мягкой коже под носом, и вдыхаю запах.

– Ты где? – кричит Ленн с порога. – Я вернулся.

Пока он снимает сапоги в прихожей, открывает ключом на шее коробку, я прихожу в гостиную. Он кладет ключ от квадроцикла в коробку, и да, разумеется, я пыталась угнать этот квадроцикл, хоть и понятия не имела, что делаю. Это было года четыре назад, может, пять. У меня ничего не получилось, тогда я потеряла свой карандаш, сточенный до самого основания. Тогда он забрал его и сжег на моих глазах. С тех пор я ни строчки не написала.