Связанные

Пролог

Маленький, хрупкий ребёнок сидел в своём шалаше — в этом небольшом домике, который в иные дни был крепостью, а сегодня стал последней линией обороны. Он забился в самый дальний угол, плотно зажмурил глаза и закрыл уши ладонями так сильно, что в висках застучала собственная кровь. Но даже сквозь эту глухую тишину пробивались звуки, от которых всё внутри сжималось в тугой узел: звон разбитой посуды, тяжёлый грохот, будто что-то рушилось, удары по двери — резкие, злые, отдававшиеся дрожью в полу.

Крики доносились откуда-то издалека, из-за стены, но ребёнку казалось, что они звучат прямо над ухом. Каждый новый вопль встряхивал его, как порыв ледяного ветра, срывающий последние остатки покоя. Он пытался спрятаться в свой мир — в тот, где мама тихо напевает колыбельную, где папа смеётся над какой-нибудь глупостью, где по вечерам все вместе смотрят мультики и пахнет тёплым молоком. Но этот мир рассыпался за стеной, и вместо него вползала чужая, страшная реальность.

И вдруг всё оборвалось. Резко, пугающе, до звенящей тишины. Она накрыла дом, как тяжёлое одеяло, и была даже страшнее криков — потому что в ней слышалось что-то окончательное, непоправимое.

Спустя всего несколько десятков секунд из нижнего этажа вместо ярости начал доноситься плач — болезненный, надрывный, переходящий в хриплые всхлипы. Ребёнок разобрал сквозь стену лишь обрывки: «Нет… нет… прости меня…» Эти слова пугали не меньше криков, потому что в них была не злость, а такая боль, от которой хотелось одновременно спрятаться и броситься на помощь.

Дверь в комнату резко распахнулась, и плач стал ближе, чётче, реальнее. В проёме мелькнули шаги, всхлипы, тяжёлое дыхание. А потом перед глазами ребёнка, прямо на стенке шалаша, вырос большой тёмный силуэт. Это был мужчина. Он стоял, опустив плечи, и вытирал лицо ладонью, будто пытался стереть с себя всё, что только что произошло, и никак не мог справиться.

На мгновение страх отступил, вытесненный другим чувством — жалостью. Силуэт был таким знакомым, таким родным, что внутри у ребёнка шевельнулось желание выйти, подойти, обнять, сказать: «Всё хорошо, я здесь». Хотелось успокоить того, кто всегда казался самым сильным.

Но страх был сильнее. Он сковывал, пригибал к полу, не давал сделать ни шага.

— Прости меня, прости, пожалуйста… я не хотел… я не смог… — прозвучали слова, чуть дрожащие, хриплые, будто сказанные сквозь ком в горле. Мужчина постоял ещё немного, глядя в сторону шалаша — или, может быть, просто в пустоту, — а потом развернулся и медленно вышел из комнаты.

Ребёнок сжался ещё сильнее, зарылся под одеяло, которым всё это время прикрывался. Ткань была до жути тёплой и мягкой, она пахла домом и сном, и, не выдержав напряжения, он незаметно для себя провалился в забытье.

Проснулся он уже на чужих руках. Вокруг было непривычно светло и холодно, пахло не домом, а чем-то чужим, резким. Его нёс полицейский — спокойный, сосредоточенный, будто делал это тысячу раз. Ребёнок не сопротивлялся: он всё ещё не до конца понимал, что происходит, и ему казалось, что это просто странный сон, который вот-вот рассеется, и он снова окажется в своём шалаше, где всё тихо и безопасно.

Пока полицейский нёс его к выходу, ребёнок чуть повернул голову и увидел знакомые лица. Соседка стояла у подъезда в одной домашней одежде: её лицо было бледным, глаза широко раскрыты, а губы беззвучно шевелились, будто она пыталась что-то сказать, но не могла найти слов. Рядом суетились люди в форме, а к машине скорой помощи двое мужчин несли два чёрных мешка. Их движения были ровными, деловыми, и от этого становилось особенно жутко — будто всё уже решено, всё уже случилось, и ничего нельзя вернуть.

Мир качнулся, потемнел по краям, и ребёнку снова показалось, что он просто проваливается обратно в сон. Только теперь это был не уютный сон в шалаше, а тяжёлый, глухой провал, в котором не было ни света, ни голоса, ни надежды, что кто-то скажет: «Всё будет хорошо».

Глава 1

Дождь шёл уже третий час подряд, размывая огни Буффало до тусклых жёлтых пятен, будто кто-то смазал их мокрой кистью по тёмному холсту ночи. Роуи не замечала ни капель, стекавших по открытым плечам, ни того, как ветер треплет волосы, превращая их в спутанную влажную вуаль. Она вообще почти ничего не замечала — только дорогу перед собой, узкую ленту асфальта, и собственные слёзы, которые никак не заканчивались, смешиваясь с дождём и теряя смысл даже в собственной горечи.

Серебристый кабриолет летел по окраине города, будто пытался обогнать саму ночь, вырваться из её цепких объятий. Музыка в колонках орала что-то про разбитые сердца, про боль, которая не лечится временем, — но Роуи её не слышала. В голове стучало только одно: «Всё не так. Всё пошло не так». Она сжимала руль до побелевших костяшек, а мысли путались, как нитки в старом клубке, где каждый узел затягивался всё туже, не давая распутаться ни одному воспоминанию, ни одной причине, по которой она мчалась сквозь ливень.

Она не поняла, в какой момент дорога ушла из-под колёс. Просто в один миг асфальт сменился скользкой обочиной, машина дёрнулась, заскользила, будто кто-то выбил землю из-под неё. Ещё секунда — и вместо дороги перед глазами была только тёмная, тяжёлая вода, накрывшая капот, потом лобовое стекло, потом весь мир.

Когда сознание вернулось, вокруг был не мрак, а слишком яркий, стерильный свет, безжалостно обнажавший каждую деталь, каждую трещину в реальности. Пахло спиртом, железом и чем-то химическим, от чего хотелось зажмуриться и снова провалиться в темноту, где не было ни боли, ни вопросов, ни этого давящего ощущения пустоты внутри.

Роуи попыталась пошевелиться, но тело казалось чужим, тяжёлым, будто её набили мокрым песком, который тянул ко дну даже здесь, в безопасности. Где-то рядом тихо гудели приборы, кто-то в коридоре говорил ровным, спокойным голосом, будто обыденность могла смягчить ужас случившегося.

— Она приходит в себя, — прозвучало откуда-то сбоку.

Она повернула голову — и увидела его. Незнакомый парень сидел на стуле у кровати, ссутулившись, будто провёл здесь всю жизнь и теперь не знал, как выпрямиться, как вернуться в обычный мир. Мокрая куртка лежала скомканной на полу, а тёмные волосы, ещё влажные после спасения Роуи, беспорядочно падали на лоб — он то и дело откидывал их резким движением, будто они мешали ему думать, мешали удержать в голове мысль: «Она жива. Она жива». На щеках темнела щетина, придавая лицу усталое, почти измученное выражение, а в глазах читалась такая напряжённая сосредоточенность, будто он боялся пропустить хоть малейшее движение Роуи — словно её дыхание было единственным доказательством, что всё это не сон и не кошмар.

Он был одет просто, по-будничному: светлая футболка с чуть закатанными рукавами, тёмные джинсы и белые кроссовки — поношенные, но аккуратно зашнурованные. В этой опрятной, но не слишком аккуратной одежде он выглядел не как герой из кино, а как обычный парень, который просто не смог пройти мимо чужой беды, даже если это стоило ему сна, покоя и, возможно, частички собственной души.

— Привет, — тихо сказал он, подавшись вперёд.

Роуи хотела спросить: «Кто ты?», «Где я?», «Что случилось?», но из горла вырвалось только хриплое:

— Где…

Он тут же наклонился ближе, будто боялся пропустить хоть слово, словно каждый звук, сорвавшийся с её губ, был драгоценным осколком, который нужно бережно собрать.

— Ты в больнице. Ты в порядке. Ну, насколько это вообще возможно.

Когда он наклонился, Роуи заметила, как сильно у него дрожат пальцы — совсем чуть-чуть, почти незаметно, но она всё равно это увидела. И вдруг поняла: он тоже до сих пор не отошёл от случившегося, его трясло изнутри, хотя снаружи он старался казаться спокойным, почти невозмутимым.

— Ты попала в аварию. Машина ушла под воду. Я… я вытащил тебя. Меня зовут Верн. Вернон Халл.

Имя «Верн» скользнуло мимо сознания, не зацепившись, не оставив даже слабого эха узнавания. Она смотрела на него и не чувствовала ничего — ни узнаваемости, ни страха, ни даже простого любопытства. Он был просто лицом в слишком ярком свете, чужим силуэтом, который почему-то оказался рядом в самый тёмный момент.

Врач пришёл минут через десять. Высокий, с усталыми глазами и голосом, который явно привык сообщать плохие новости так, чтобы они звучали как хорошие, будто интонация могла сгладить острые края беды.

— У вас ретроградная амнезия, — сказал он, глядя не на Роуи, а куда-то между ней и Верноном, будто так было проще, будто слова, не направленные прямо в глаза, ранили чуть меньше. — Вы не помните события, предшествующие травме. Возможно, не помните и себя. Это последствие удара и стресса.

— То есть… я не помню, кто я? — прошептала Роуи, и в этом вопросе прозвучала не просто растерянность, а тихая паника, будто она стояла на краю обрыва и не знала, есть ли под ногами земля.

— Не обязательно навсегда, — спокойно ответил врач. — Иногда память возвращается импульсами: запах, звук, чьё-то слово могут запустить цепочку воспоминаний. Это не гарантия, но и не приговор.

Верн сидел, сжав кулаки так, что побелели костяшки, будто пытался удержать внутри себя всю ту беспомощность, которая рвалась наружу.

— А что можно сделать? — спросил он, и в его голосе слышалась не просто забота, а отчаянное желание найти рычаг, который мог бы повернуть время вспять, вернуть Роуи то, что у неё украли удар и вода.

— Дать время. И не давить. Пусть мозг сам найдёт путь назад, — промолвил врач в ответ.

Роуи пролежала в больнице почти до следующего вечера. Врачи тщательно осмотрели её, ожидая обнаружить серьёзные повреждения, но, к всеобщему удивлению, на теле почти не оказалось ни травм, ни даже заметных следов аварии. Лишь лёгкая бледность да едва уловимая дрожь в пальцах выдавали пережитое. После повторного осмотра и оценки состояния медики сошлись во мнении: держать её дольше нет смысла. Формальности уладили быстро, и вскоре Роуи получила разрешение отправиться домой.

Больничная койка, капельницы, белые стены — всё это закончилось слишком быстро, будто авария была не настоящей, а дурным сном, который вот-вот развеется. Но когда Роуи встала на ноги и сделала первые шаги по коридору, мир качнулся, как палуба корабля, и она поняла: это было по-настоящему. Вода, холод, тьма — всё это случилось, и теперь ей предстояло жить с этой памятью, даже если она не могла её вспомнить.

У дверей её ждал Верн — уже в сухой куртке, с бумажным стаканчиком кофе в руке и таким видом, будто он готов был стоять здесь ещё неделю, если понадобится, лишь бы она не осталась одна в этом новом, пугающе пустом мире.

— Я тут… кое-что разузнал о тебе, — начал Верн, и в его голосе слышалась неуверенность, будто он сам не знал, стоит ли вообще говорить об этом сейчас, не станет ли эта информация ещё одним ударом по её хрупкой реальности. Он нервно поправил куртку и продолжил, подбирая слова так осторожно, словно каждое могло её ранить, оставить шрам поверх тех, что уже были невидимы, но ощутимы:

— У тебя в кармане лежала карточка из паспорта — так я узнал имя: Роуи Вали. И ещё ключи от ворот, видимо. Я попросил знакомых пробить по базе… не потому что хотел лезть в чужую жизнь, просто… хотел понять, кому я помогаю, понимаешь?

Он сделал паузу, будто давая ей время переварить даже эту скупую информацию, позволить ей улечься в сознании, не вызывая бури.

— В базе было немного. Ты работаешь оператором на почте. И… ещё там было про семью. Про то, что родители и все близкие у тебя погибли. И что у тебя есть дом — он достался тебе от бабушки. Больше ничего. Документы из машины достать пока нельзя: её ещё не вытащили из воды, так что всё, что там было, всё ещё под водой.

Роуи слушала, и каждое слово падало в тишину, как камень в тёмную воду — без всплеска, но с долгой, расходящейся рябью, которая колебала само её ощущение себя. «Роуи Вали». Имя по-прежнему звучало как чужое, будто его придумали для кого-то другого, а ей просто вручили по ошибке.

— И я подумал, — продолжил Верн, открывая перед ней дверь машины, стараясь говорить спокойнее, чтобы не напугать её ещё больше, не спугнуть ту хрупкую нить доверия, которая едва начала завязываться между ними, — что тебе пока не стоит быть одной. Давай я отвезу тебя домой? А завтра… завтра я помогу забрать вещи, всё, что смогут достать из машины.

Она хотела сказать «нет», хотела настоять на своей самостоятельности, доказать хотя бы себе, что она всё ещё способна принимать решения, держать руль своей жизни. Но язык не повернулся. Вместо этого она просто кивнула и села в машину, чувствуя, как холод, въевшийся в кожу, медленно уступает место теплу салона, но не теплу внутри.

Дом оказался не в городе, а за его пределами — на тихой, почти безлюдной улице, где фонари горели через один, а тени от деревьев ложились на асфальт, как чёрные трещины, будто сама дорога была надломлена.

— Ну… смешно и глупо, наверное, спрашивать «чем занимаешься, как дела?», да? — неловко усмехнулся Верн, будто пытался стряхнуть с себя тяжесть последних суток и хоть немного разрядить воздух, ставший вдруг слишком плотным, почти непригодным для дыхания.

Роуи даже не улыбнулась. Она смотрела в окно, где мелькавшие тени сливались в сплошное тёмное полотно, и была где-то очень далеко — не в машине, не рядом с ним, а в той пустоте, где раньше жили воспоминания, а теперь зияла тишина, глухая и непроницаемая.

Верн заметил это, и его улыбка медленно сползла с лица. Он слегка поник, подумав, что такой юмор сейчас совсем не к месту, что он вообще не умеет подбирать слова для тех, кто даже не знает самих себя, для тех, чья реальность рассыпалась на осколки и теперь её нужно было осторожно, по одному, собирать, не порезавшись. Повисла тишина — не уютная, а колючая, будто между ними выросла невидимая стена, сотканная из непонимания и чужой боли.

— Эй? — тихо позвал Верн, стараясь не напугать, но отчаянно желая вернуть её хоть на секунду в эту машину, в этот вечер, к нему, чтобы она почувствовала: она не одна в этой темноте. — Ты со мной?

Звук его голоса будто выдернул Роуи из водоворота мыслей. Она моргнула, словно только сейчас осознала, где находится, почувствовала запах кожи в салоне, услышала тихий гул мотора, увидела профиль Верна, напряжённый и внимательный.

— А? Что? — переспросила она, чуть вздрогнув, будто вынырнула из глубины, где воздух был тяжёлым и густым.

— Всё ли хорошо? — мягко спросил Верн, вглядываясь в её лицо, пытаясь прочесть хоть намёк на то, что с ней происходит, уловить малейшее движение души, скрытой за усталыми глазами.

— Да… всё хорошо. Просто задумалась, — ответила Роуи, но голос прозвучал так, будто она сама не до конца верила в эти слова, будто пыталась убедить не его, а себя.

— М-м… понятно. Ну, ладно. Раз говорить особо не хочется, тогда я просто поболтаю. Чтобы не так тихо было, — Верн на секунду прикусил губу, будто сам сомневался, стоит ли, но потом, решившись, продолжил: — Знаешь, в детстве я вечно бегал от охранников по парку. Залезал прямо в фонтаны, куда люди кидали монетки на удачу. Вылавливал их, а потом со смехом уносился прочь, пока охрана бежала с криками. А потом шёл и покупал себе самое большое мороженое и ел его с таким видом, будто это не просто мороженое, а трофей какой-то.

Он говорил, слегка жестикулируя, будто снова видел тот парк, те фонтаны, тех охранников, — и в его голосе проскальзывала та самая детская радость, которую редко удаётся сохранить во взрослом мире, где всё становится серьёзнее, тяжелее и чаще ломается.

Роуи вдруг тихо хихикнула — совсем чуть-чуть, но этот звук был как первый луч солнца после долгой бури, как крошечная искра, которая могла разгореться в пламя. Верн тут же поймал этот момент, улыбнулся шире и чуть расслабился: лёд тронулся, она хотя бы на минуту перестала тонуть в своих мыслях, вынырнула на поверхность, где был воздух и живой человек рядом.

— Почти приехали, — тихо сказал Верн, когда машина свернула на узкую подъездную дорожку, которая петляла между деревьями, будто не хотела сразу открывать вид на дом, берегла его, как секрет.

И тут Роуи увидела его. Силуэт. Высокий, неподвижный, стоящий прямо посреди дороги. На секунду ей показалось, что он смотрит прямо на неё, пронзая взглядом насквозь, видя то, что она сама забыла.

— Стой! — крикнула она, вцепившись в ручку двери так сильно, что пальцы побелели от напряжения. — Там человек!

Верн резко ударил по тормозам. Машина дёрнулась и замерла, будто сама испугалась этого крика. На долю секунды оба застыли, в испуге глядя вперёд, будто пытались разглядеть человека, которого едва не сбили.

Парень выскочил наружу, оглядываясь по сторонам, вглядываясь в сумерки, которые уже не хотели отдавать свои тайны. Потом подошёл к тому месту, где она видела фигуру, всматривался в темноту, будто мог разглядеть в ней правду.

— Тут никого нет, — крикнул он, вернувшись. — Никого. Наверное, тебе показалось. Из-за света, из-за усталости, из-за того, что мозг ещё не до конца понял, где реальность, а где тень.

Роуи сидела, вжавшись в сиденье, и пыталась унять дрожь, которая поднималась откуда-то из глубины, из самой середины груди, и расходилась по телу ледяными волнами. «Показалось. Конечно, показалось», — повторяла она про себя, как заклинание, которое должно было отогнать страх, вернуть мир в привычные границы.

Верн сел обратно, посмотрел на неё внимательно, но без осуждения, без намёка на то, что она сошла с ума.

— Всё в порядке, — мягко сказал он. — Это нормально. После такого… мозг ещё не до конца понял, что опасность миновала. Он всё ещё ищет угрозу, даже там, где её нет.

Слова прозвучали тихо, но в них было столько спокойной уверенности, что напряжение понемногу стало отпускать.

Он довёз её до ворот в дом, помог выйти, постоял, будто хотел что-то сказать, но слова не находились, они рассыпались в воздухе, не складываясь во фразы. В итоге он просто достал из кармана телефон, записал свой номер и протянул бумажку.

— Держи. Если что-то понадобится — звони. Завтра я заеду, помогу со всем, что нужно.

Она взяла листок, сжала его в ладони. Бумага была тёплой от его руки, и это тепло на секунду согрело не только пальцы, но и ту пустоту внутри, которая казалась вечной.

Роуи стояла, не отрывая взгляда от удаляющихся огоньков машины, пока они не растворились в сгущавшихся сумерках, будто ночь поглотила их, как поглощала всё, что светилось, всё, что пыталось сопротивляться темноте. Полумрак обступил её со всех сторон, сглаживая очертания предметов и превращая знакомый (а может, и вовсе чужой) двор в зыбкое, почти нереальное пространство, где тени были гуще, чем обычно, и двигались чуть заметнее, будто жили своей жизнью.

Она медленно опустила глаза, пальцы дрогнули, нащупывая в ладони холодные, угловатые очертания ключей. Секунда — и она поднесла их к замку, будто боялась, что в темноте не попадёт в скважину, что даже эта простая, привычная вещь станет предательски чужой. Металл глухо звякнул, скользнул по скважине, и вслед за этим раздался противный, скрежещущий звук — будто дом нехотя, через силу соглашался впустить её, будто знал что-то, чего не знала она.

Роуи с усилием провела ключом влево, чувствуя, как сопротивление механизма отдаётся в пальцах мелкой дрожью, как будто замок сопротивлялся, не хотел открываться, не хотел впускать ту, что не помнила его стен. Наконец щёлкнуло: засов поддался, калитка дрогнула и, скрипнув петлями, приоткрылась, словно неохотно пропуская хозяйку — или ту, кто лишь притворялась ею, кто носила это имя, но не чувствовала его своим.

«Домик бабушки» оказался совсем не таким, каким она его себе представляла. Если вообще представляла. Это был не уютный домик, а настоящий старый дом — массивный, потемневший от времени, с высокими окнами, похожими на пустые глаза, и верандой, обвитой плющом, который цеплялся за дерево, как будто боялся упасть. Сад вокруг выглядел заброшенным, но не диким: будто кто-то когда-то очень любил эти клумбы и дорожки, вкладывал в них душу, просто давно перестал за ними ухаживать, и теперь природа медленно забирала своё. Чуть в стороне виднелся гостевой домик — маленький, аккуратный, с покосившейся вывеской, которую уже не разобрать, будто время стёрло с неё все слова, оставив только намёк на прошлое.

Внутри дом оказался на удивление современным. Кухня блестела новой техникой, в гостиной стоял удобный диван и большой телевизор, а на стенах висели картины в простых рамах — абстрактные пятна цвета, которые не рассказывали историй, а лишь намекали на них. Всё выглядело так, будто кто-то старался сохранить дух старого дома, но при этом не хотел жить в музее, не хотел, чтобы прошлое давило на плечи.

Роуи бродила по комнатам, касаясь пальцами мебели, будто надеялась почувствовать через текстуру дерева или ткани хоть искру узнаваемости. Но дом был для неё чужим. И от этого становилось особенно горько: ведь это место должно было быть её опорой, её убежищем, местом, где стены помнят её шаги, а окна встречают после тяжёлого дня. А вместо этого оно смотрело на неё холодными окнами, будто не узнавало хозяйку, будто ждало кого-то другого.

В конце концов она добралась до ванной, включила душ и долго стояла под горячими струями, будто надеялась, что вода смоет не только усталость, не только запах больницы и реки, но и эту давящую пустоту внутри, где прежде жили воспоминания, а теперь была только тишина, тяжёлая и гулкая, как в пустой комнате.

Пар клубился вокруг, оседая на кафеле мутной дымкой, а Роуи всё стояла, подставив лицо под потоки, пока жар не начал понемногу отступать, уступая место прохладе, вода стала остывать, словно сама реальность напоминала: пора возвращаться.

Когда она вышла, завернувшись в большое махровое полотенце, в доме повисла тишина — такая плотная и глубокая, что любой звук, даже самый тихий, казался здесь непрошеным вторжением, почти оскорблением этой звенящей пустоты. Дом будто затаил дыхание, прислушиваясь к ней, и от этого становилось ещё тревожнее.

И вдруг она услышала свист. Тихий, едва уловимый, он нарастал постепенно, будто кто-то где-то выводил мелодию: сначала робко, а потом всё увереннее. Роуи замерла, и в этой внезапной неподвижности время будто растянулось, сделавшись тягучим, как густой сироп. Она прислушалась, пытаясь уловить ритм, отделить его от стука собственного сердца. Свист становился громче, настойчивее, и холод пополз по спине, сковывая движения, заставляя волоски на коже встать дыбом.

Она пошла на звук, ступая почти бесшумно, будто боялась спугнуть или, наоборот, привлечь то, что его издавало. Коридор встретил её полумраком, тени лежали на полу неровными лоскутами. Кухня показалась неожиданно чужой, будто Роуи никогда раньше не переступала её порога. Ещё один поворот — и источник звука предстал перед ней.

На плите стоял чайник. Старый, эмалированный, с чёрной ручкой, покрытой мелкими царапинами, будто его не раз роняли и снова возвращали на место. И он свистел — тонко, пронзительно, по-домашнему привычно и в то же время до странности неуместно в этой гнетущей тишине.

Роуи выдохнула, и смех, застрявший где-то в горле, вышел рваным, нервным звуком, в котором смешались облегчение и стыд. «Чайник. Просто чайник», — повторила она про себя, будто эти слова могли вернуть мир на привычные рельсы. Она сняла его с плиты, выключила конфорку и постояла, прижавшись лбом к холодному металлу дверцы холодильника. Холод пробирался сквозь кожу, отрезвляя, возвращая ощущение реальности — такой простой, грубой, осязаемой.

После она вернулась в ванную, подошла к раковине, открыла холодную воду и плеснула себе в лицо. Капли стекали по щекам, падали на полотенце, оставляя тёмные пятна. Она подняла голову, посмотрела в зеркало — и увидела в отражении мужчину. Он стоял прямо за её спиной, высокий, с тёмными волосами, в джинсовой куртке. Его взгляд был тяжёлым, пристальным, будто он пытался что-то прочесть в её лице.

Крик сорвался с губ раньше, чем она успела подумать, раньше, чем разум успел вмешаться и сказать: «Это невозможно». Она резко обернулась — но за спиной никого не было. Только пустая комната, шкафчик с полотенцами и открытая дверь в коридор, через которую тянуло сквозняком. Воздух шевелил край полотенца, и это было единственным движением в застывшем пространстве.

«Показалось… — снова прошептала она, обхватывая себя руками, будто пыталась удержать рассыпающуюся на части реальность. — Просто показалось». Но голос прозвучал неуверенно, будто сама она уже не верила в эти слова. В груди всё ещё колотилось сердце, а в ушах стоял отголосок свиста, который теперь казался ей не таким уж безобидным — он будто тянулся за ней, цеплялся за края мыслей, не давая выдохнуть.