Двадцать лет спустя. Англо-русская билингва

Хотите читать Дюма на английском с переводом?

Эта книга устроена так: каждое английское предложение сразу сопровождается русским текстом. Вы не спотыкаетесь о незнакомые слова и не тратите время на словарь. Просто читаете и понимаете всё с первой страницы.

«Двадцать лет спустя» — продолжение истории мушкетёров. Здесь снова есть дружба, интриги, дворцовые тайны и опасные приключения. Герои повзрослели, но читать о них всё так же увлекательно. Вы следите за сюжетом и не замечаете, как английский перестаёт быть преградой.

Читайте про себя, чтобы привыкнуть к языку. Читайте вслух, чтобы слышать английскую речь и снимать языковой барьер. Каждое прочитанное предложение — маленький шаг к свободному чтению.

А если кто-то скажет, что сначала нужно выучить грамматику, вспомните: по-русски мы заговорили раньше, чем узнали, что «жи» и «ши» пишутся с буквой «и».

© Самойлов А.Г., 2026г.

Alexandre Dumas Александр Дюма

Twenty years later Двадцать лет спустя

Part One Часть первая

Chapter I Глава I

The Shadow of Richelieu Тень Ришелье

In one of the rooms of the cardinal's palace, already familiar to us, at a table with gilded corners, littered with papers and books, sat a man, his head supported by both hands. В одном из покоев уже знакомого нам кардинальского дворца, за столом с позолоченными углами, заваленным бумагами и книгами, сидел мужчина, подперев обеими руками голову.

Behind him, a bright fire burned in the huge fireplace, and flaming brands crashed onto the gilded grate. Позади него в огромном камине горел яркий огонь, и пылающие головни с треском обваливались на вызолоченную решетку. The light from the hearth fell from behind on the magnificent clothing of the thoughtful man, and his face was illuminated by the flames of the candles lit in the candelabra. Свет очага падал сзади на великолепное одеяниезадумавшегося человека, а лицо его освещало пламя свечей, зажженных в канделябрах.

And the red cassock, trimmed with rich lace, and the pale forehead, darkened by heavy thought, and the secluded study, and the silence of the empty neighboring halls, and the measured steps of the sentries on the landing of the stairs - everything suggested the thought that the shadow of Cardinal Richelieu still remained in his former home. И красная сутана, отделанная богатыми кружевами, и бледный лоб, омраченный тяжелой думой, и уединенный кабинет, и тишина пустых соседних зал, и мерные шаги часовых на площадке лестницы – все наводило на мысль, что это тень кардинала Ришелье оставалась еще в своем прежнем жилище.

Alas, this was truly only the shadow of a great man! Увы, это была действительно только тень великого человека! A weakened France, the shaken power of the king, the turbulent nobility that had once again gathered its strength, and the enemy that had crossed the border, testified to the fact that Richelieu was no longer here. Ослабевшая Франция, пошатнувшаяся власть короля, вновь собравшееся с силами буйное дворянство и неприятель, переступивший границу, свидетельствовали о том, что Ришелье здесь больше нет.

But what further confirmed the idea that the red cassock did not belong to the old cardinal was the solitude in which this figure dwelt, more befitting a ghost than a living man: the empty corridors were not crowded with courtiers, but the courtyards were full of guards; from the street to the cardinal's windows flew the jeers of the entire city, united in a stormy hatred for him; finally, from afar, from time to time, the sound of gunfire could be heard, which, it is true, was for the time being in vain, with the sole purpose of showing the guards, the Swiss mercenaries, the musketeers and the soldiers surrounding the Palais-Royal (now the cardinal's palace itself had changed its name) that the people also had weapons. Но еще больше утверждало в мысли, что красная сутана принадлежала вовсе не старому кардиналу, одиночество, в котором пребывала эта фигура, тоже более подобавшее призраку, чем живому человеку: в пустых коридорах не толпились придворные, зато дворы были полны стражи; с улицы к окнам кардинала летели насмешки всего города, объединившегося в бурной ненависти к нему; наконец, издали то и дело доносилась ружейная пальба, которая, правда, пока велась впустую, с единственной целью показать караулу, швейцарским наемникам, мушкетерам и солдатам, окружавшим Пале-Рояль (теперь и самый кардинальский дворец сменил имя), что у народа тоже есть оружие.

This shadow of Richelieu was Mazarin. Этой тенью Ришелье был Мазарини.

He felt lonely and powerless. Он чувствовал себя одиноким и бессильным.

– A foreigner! – Иностранец! – he whispered. – шептал он. – An Italian! – Итальянец! These are their favorite words. Вот их излюбленные слова. With these words they killed, hanged, and exterminated Concini. С этими словами они убили, повесили, истребили Кончини. If I had given them free rein, they would have killed, hanged, and exterminated me too. Если бы я дал им волю, они бы и меня убили, повесили, истребили. And what harm have I done them? А какое я им сделал зло? I only oppressed them a little with taxes. Только прижал их немного налогами. Fools! Дурачье! They do not understand that their enemy is not an Italian at all, who speaks French poorly, but various talkers, with the purest Parisian accent, holding forth to them. Они не понимают, что враг их совсем не итальянец, плохо говорящий по-французски, а разные краснобаи, с чистейшим парижским выговором разглагольствующие перед ними.

“Yes, yes,” muttered the minister with a thin smile that now seemed out of place on his pale lips, “yes, your murmur reminds me how precarious is the fate of a temporary worker; but if you know this, then know that I am not a simple temporary worker!” – Да, да, – бормотал министр с тонкой улыбкой, казавшейся сейчас неуместной на его бледных губах, – да, ваш ропот напоминает мне, как непрочна судьба временщика; но если вы это знаете, то знайте же, что я-то не простой временщик! The Earl of Essex had a magnificent diamond ring, which was given to him by his royal mistress; and I have a simple ring with a monogram and a number, but this ring is blessed in the church of the Palais-Royal. У графа Эссекса был великолепный перстень с алмазами, который подарила ему царственная любовница; а у меня простое кольцо с вензелем и числом, но это кольцо освящено в церкви Пале-Рояль. They cannot break me, however much they threaten. Им не сломить меня, сколько они ни грозятся. They do not notice that, although they are always shouting: "Down with Mazarin!" Они не замечают, что, хоть они и кричат вечно: «Долой Мазарини! - I make them also shout: "Long live the Duke of Beaufort!" » – я заставляю их кричать также: «Да здравствует герцог Бофор! "Long live the Prince of Condé!" », «Да здравствует принц Конде! or "Long live the Parliament!" » или «Да здравствует парламент! ». And here is the Duke of Beaufort in Vincennes, the Prince will end up there any day now, and the Parliament... (Here the Cardinal's smile turned into a grimace of such hatred as had never been seen on his kind face. И вот герцог Бофор в Венсене, принц не сегодня-завтра угодит туда же, а парламент… (Тут улыбка кардинала превратилась в гримасу такой ненависти, какой никогда не видели на его ласковом лице.) The Parliament... We will see what to do with the Parliament; Orleans and Montargis are for us. ) Парламент… Посмотрим еще, что сделать с парламентом; за нас Орлеан и Монтаржи. Oh, I will not hurry; but those who started by shouting "Down with Mazarin!" О, я спешить не стану; но те, кто начал криком «Долой Мазарини! will end up shouting "down with" all these people, each one in turn. », в конце концов будут кричать «долой» всем этим людям, каждому по очереди.

Cardinal Richelieu, whom they hated while he was alive, and about whom they talk only since his death, had it worse than I, for he was driven out several times, and very often he was afraid of being driven out. Кардиналу Ришелье, которого они ненавидели, пока он был жив, и о котором только и говорят с тех пор, как он умер, приходилось хуже меня – ведь его несколько раз прогоняли, и очень часто он боялся быть выгнанным. But the queen will never drive me out, and if I am forced to give in to the people, she will give in with me; if I have to flee, she will flee with me, and then we will see how the rebels will manage without their queen and king. Меня же королева никогда не прогонит, и если я буду вынужден уступить народу, то она уступит вместе со мной; если мне придется бежать, она убежит вместе со мной, и тогда посмотрим, как бунтовщики обойдутся без своей королевы и короля. Ah, if only I were not a foreigner, if only I were a Frenchman, if only I were a nobleman! Ах, не будь я иностранец, будь я француз, будь я дворянин!. .. .

And he fell into thought again. И он снова впал в задумчивость.

Indeed, the situation was difficult, and the day that had passed had made it even more difficult. Действительно, положение было трудное, а истекший день усложнил его еще более. Mazarin, always driven by his vile greed, was crushing the people with taxes, and the people, who, as the prosecutor Talon said, had only a soul left in their bodies, and that because it could not be sold at public auction - this people, whose throats they wanted to shut with the thunder of military victories and who were convinced that they would not be satisfied with laurels - had long been grumbling. Мазарини, вечно подстрекаемый своей гнусной жадностью, давил народ налогами, и народ, у которого, как говорил прокурор Талон, оставалась одна душа в теле, и то потому, что ее не продашь с публичных торгов, – этот народ, которому громом военных побед хотели заткнуть глотку и который убедился, что лаврами он сыт не будет, – давно уже роптал.

But that was not all. Но это было еще не все. While only the people grumbled, the court, separated from it by the bourgeoisie and the nobility, did not hear their murmurings; but Mazarin had the imprudence to touch upon the judicial department: he sold twelve patents for the post of parliamentary rapporteur! Пока ропщет один только народ, двор, отделенный от него буржуазией и дворянством, не слышит его ропота; но Мазарини имел неосторожность затронуть судебное ведомство: он продал двенадцать патентов на должность парламентских докладчиков! Meanwhile, the officials paid very dearly for their positions; and since the appearance of twelve new confreres was supposed to lower the price, the former ranks united and swore on the Gospel under no circumstances to admit new rapporteurs and to resist all oppression by the court; they pledged, in the event that one of them lost his position for disobedience, to pool their resources and return the cost of his patent. Между тем чиновники платили за свои места очень дорого; а так как появление двенадцати новых собратьев должно было снизить цену, то прежние чины соединились и поклялись на Евангелии ни под каким видом не допускать новых докладчиков и сопротивляться всем притеснениям двора; они обязались, в случае если бы один из них за неповиновение потерял свою должность, сложиться и возвратить ему стоимость патента.

These are the actions taken by both sides. Вот какие действия были предприняты с обеих сторон.

On the seventh of January, about eight hundred Parisian merchants assembled, indignant at the new taxes on householders, and, having elected ten deputies, sent them to the Duke of Orleans, who, according to his old custom, made advances to the people. Седьмого января около восьмисот парижских купцов собрались, возмущенные новыми налогами на домовладельцев, и, избрав десять депутатов, отправили их к герцогу Орлеанскому, который, по своему старому обычаю, заигрывал с народом. The Duke of Orleans received them, and they declared to him that they had resolved not to pay the new tax, even if they had to defend themselves against the king's collectors with arms in hand. Герцог Орлеанский принял их, и они заявили ему, что решили не платить нового налога, хотя бы им пришлось защищаться против королевских сборщиков с оружием в руках. The Duke of Orleans listened to them very favorably, encouraged them, promised to discuss a reduction of the tax with the queen, and parted with them, as befits a prince, with the promise: "We will see." Герцог Орлеанский выслушал их очень благосклонно, обнадежил, посулил поговорить об уменьшении налога с королевой и напутствовал их, как и полагается принцу, обещанием: «Посмотрим».

For their part, the parliamentary speakers came to the cardinal on the ninth, and one of them, on behalf of all the others, spoke so decisively and boldly that the cardinal was astonished; he dismissed them, saying, like the Duke of Orleans: “We will see.” Со своей стороны, парламентские докладчики девятого числа явились к кардиналу, и один из них от лица всех остальных говорил так решительно и смело, что кардинал был изумлен; он отпустил их, сказав, как и герцог Орлеанский: «Посмотрим».

And so, to see, a council was called; they sent for the financial manager d'Emery. И вот, чтобы посмотреть, был созван совет; послали за управляющим финансами д’Эмери.

The people hated this d'Emery: firstly, because he was in charge of finances, and a finance manager is always hated; secondly, it must be admitted, he really deserved it. Народ ненавидел этого д’Эмери: во‐первых, потому, что он управлял финансами, а управляющего финансами всегда ненавидят, во‐вторых, надо признаться, он этого в самом деле заслуживал.

He was the son of the Lyon banker Particelli, who after bankruptcy changed his name and became known as d'Emery. Это был сын лионского банкира Партичелли, который после банкротства переменил фамилию и стал называться д’Эмери. Cardinal Richelieu, noticing his great financial abilities, introduced him to Louis XIII under the name d'Emery and, wishing to appoint him as manager of finances, praised him highly. Кардинал Ришелье, заметив в нем большие финансовые способности, представил его Людовику XIII под именем д’Эмери и, желая назначить его управляющим финансами, расхвалил его.

“Wonderful!” – Чудесно! replied the king. – ответил король. “I am very glad that you propose d’Emery for this position, where an honest man is needed. – Я очень рад, что вы предлагаете д’Эмери на это место, где нужен человек честный. I was told that you patronize the swindler Particelli, and I was afraid that you would force me to take him. Мне говорили, что вы покровительствуете мошеннику Партичелли, и я боялся, что вы заставите меня взять его.

“Sire,” replied the cardinal, “rest assured: Particelli, whom your majesty was pleased to remember, has already been hanged.” – Государь, – ответил кардинал, – будьте покойны: Партичелли, о котором угодно было вспомнить вашему величеству, уже повешен.

“Ah, so much the better!” – А, тем лучше! exclaimed the king. – воскликнул король. “So it is not in vain that they call me Louis the Just. – Значит, не напрасно называют меня Людовиком Справедливым.

And he signed d'Emery's appointment. И он подписал назначение д’Эмери.

This same d'Emery was now the financial manager. Этот самый д’Эмери и был теперь управляющим финансами.

He was sent for in the name of the minister; he came running pale and frightened, and told them that his son had almost been killed that day in the palace square: he had been recognized, surrounded, and reviled for the luxury in which his wife lived—her chambers were upholstered in red velvet with gold fringe. За ним послали от имени министра; он прибежал бледный, перепуганный и рассказал, что его сына чуть не убили сегодня на дворцовой площади: его узнали, окружили и стали поносить за роскошь, в которой жила его жена, – ее покои были обиты красным бархатом с золотой бахромой. She was the daughter of Nicolas Le Camus, secretary since 1617, who had come to Paris with twenty livres in his pocket, and had recently, keeping forty thousand livres in rent, divided nine million among his children. Она была дочерью Николя Ле Камю, секретаря с 1617 года, который пришел в Париж с двадцатью ливрами в кармане, а недавно, оставив для себя сорок тысяч ливров ренты, разделил между своими детьми девять миллионов.

D'Emery's son was nearly strangled. Сына д’Эмери едва не задушили. One of the rebels suggested that they should crush him until they squeezed the stolen gold out of him. Один из бунтовщиков предлагал мять его до тех пор, пока из него не выжмут награбленного золота.

The financial manager was too upset by the incident with his son to think calmly, and the council decided nothing that day. Управляющий финансами был слишком взволнован происшествием с сыном, чтобы рассуждать спокойно, и совет ничего не решил в этот день.

The next day, the first president of parliament, Mathieu Molay, whose courage in such circumstances, according to Cardinal de Retz, was equal to that of the Duke of Beaufort and the Prince of Condé, in other words, two men considered the most courageous in all of France – this first president was also attacked the next day: the people threatened to deal with him for all the evil he had done. На следующий день первый президент парламента Матье Моле, смелость которого в подобных обстоятельствах, по словам кардинала де Реца, равнялась храбрости герцога Бофора и принца Конде, иначе говоря, двух лиц, считавшихся самыми отважными во всей Франции, – этот первый президент на другой день тоже подвергся нападению: народ угрожал разделаться с ним за все учиненное зло. However, the first president replied with his usual calm, without agitation or showing surprise, that if the troublemakers did not submit to the will of the king, he would order gallows to be erected in the squares and would immediately hang the most violent ones on them. Однако первый президент ответил со своим обычным спокойствием, не волнуясь и не выказывая удивления, что если смутьяны не подчинятся воле короля, то он велит поставить на площадях виселицы и тотчас же вздернет на них самых буйных. To this he was told that the gallows were long overdue for erection: they would come in handy to hang the extortionate judges who bought the favor of the court at the price of the people's poverty. На это ему сказали, что виселицы давно пора поставить: они пригодятся, чтобы вздернуть на них судей-лихоимцев, покупающих себе милость двора ценой народной нищеты.

But that was not all. Но и это было еще не все. On the eleventh, when the queen was heading to mass at Notre Dame Cathedral, which she did every Saturday, more than two hundred women followed her, shouting and demanding justice. Одиннадцатого числа, когда королева направлялась к обедне в собор Парижской Богоматери, что она делала неизменно каждую субботу, за ней двинулось больше двухсот женщин, крича и требуя справедливости. However, they had no bad intentions: they only wanted to kneel before the queen and awaken compassion in her. Впрочем, у них не было дурных намерений: они хотели только стать на колени перед королевой и пробудить в ней сострадание. But the escort did not allow them, and the queen passed by haughtily and proudly, not listening to complaints. Но конвой не допустил их, а королева прошла надменно и гордо, не слушая жалоб.

In the afternoon the council was again assembled, and it was decided to uphold the king's authority; for this purpose a meeting of parliament was appointed for the following day, the twelfth. После полудня был снова собран совет, и на нем решено было поддержать авторитет короля; для этой цели на следующий день, двенадцатого числа, было назначено заседание парламента.

On the day on which we begin our story, the ten-year-old king, who had just recovered from chickenpox, went to give thanks to Notre Dame de Paris for his recovery. В тот день, с вечера которого мы и начинаем наш рассказ, десятилетний король, только что выздоровевший от ветряной оспы, ходил благодарить за свое исцеление Парижскую Богоматерь. Under this pretext, by royal command, all the guards, Swiss, and musketeers were assembled and lined up around the Palais Royal, along the embankments and the Pont Neuf. Под этим предлогом по королевскому приказу были собраны все гвардейцы, швейцарцы, мушкетеры и выстроены вокруг Пале-Рояля, вдоль набережных и Нового моста. After listening to mass, the king went to parliament, where a “royal session” thus unexpectedly took place, and not only confirmed all the previous edicts, but also announced five or six new ones, one more destructive than the other, according to Cardinal de Retz. Прослушав обедню, король отправился в парламент, где таким образом неожиданно состоялось «королевское заседание», и не только подтвердил все прежние эдикты, но огласил еще пять или шесть новых, один разорительнее другого, по словам кардинала де Реца. And now even the first president, who, as we have seen, had previously sided with the court, decisively spoke out against bringing the king to parliament to restrict the freedom of the deputies. И теперь даже первый президент, который, как мы видели, держал раньше сторону двора, решительно выступил против того, чтобы короля приводили в парламент для стеснения свободы депутатов.

But President Blancmesnil and Councillor Brussel were especially bold in their rebellion against the new taxes. Но особенно дерзко восстали против новых налогов президент Бланмениль и советник Бруссель.

Having read the edicts, the king returned to the Palais Royal. Огласив эдикты, король вернулся в Пале-Рояль. The people crowded on his way. Народ толпился на его пути. Everyone knew that he was returning from Parliament, but it was unknown whether he went there to protect the people or to oppress them further. Все знали, что он возвращается из парламента, но неизвестно было, ходил ли он туда, чтобы защитить народ, или для того, чтобы сильнее притеснить его. That is why along his entire journey there was not a single joyful cry, not a single greeting on the occasion of his recovery. Вот почему на всем пути его не раздалось ни одного радостного крика, ни одного приветствия по случаю его выздоровления. The faces of the townspeople, on the contrary, were gloomy and restless; some even expressed a threat. Лица горожан, напротив, были мрачны и беспокойны; на некоторых выражалась даже угроза.

Although the king returned to the palace, the troops remained in their places – they were afraid that a rebellion would break out when the results of the parliament session became known. Хотя король вернулся во дворец, войска остались на своих местах – боялись, как бы не вспыхнул мятеж, когда станут известны результаты заседания парламента. And indeed, as soon as the rumor spread that the king, instead of easing taxes, had increased them even more, people immediately began to gather in groups, loud complaints and cries were heard: “Down with Mazarin! И правда, едва лишь разнесся слух, что король, вместо того чтобы облегчить налоги, еще более их увеличил, люди сейчас же стали собираться кучками, послышались громкие жалобы и крики: «Долой Мазарини! Long live Brussels! Да здравствует Бруссель! Long live Blancmesnil! Да здравствует Бланмениль!” »

The people knew that Brussel and Blancmesnil had spoken in their favor, and although their eloquence had been wasted, they were nevertheless grateful to them. Народ знал, что Бруссель и Бланмениль говорили в его пользу, и хотя их красноречие пропало даром, он тем не менее был им благодарен.

They wanted to disperse the crowd, they wanted to silence it, but, as always happens in such cases, it only grew and the shouts grew louder. Толпу хотели разогнать, хотели заставить ее замолчать, но, как всегда бывает в таких случаях, она только разрасталась и крики усиливались.

The Royal Guards and the Swiss were ordered not only to contain the crowd, but also to send patrols to the Rues Saint-Denis and Saint-Martin, where the gatherings appeared particularly numerous and excited; here, at the Palais-Royal, the arrival of the merchant elder was reported. Королевским гвардейцам и швейцарцам был отдан приказ не только сдерживать толпу, но и выслать патрули на улицы Сен-Дени и Сен-Мартен, где сборища казались особенно многочисленными и возбужденными; тут в Пале-Рояле доложили о приезде купеческого старшины.