Двадцать лет спустя. Англо-русская билингва

He was immediately received and declared that if the government did not cease its hostile actions, then within two hours all of Paris would take up arms. Он немедленно был принят и объявил, что если правительство не прекратит своих враждебных действий, то через два часа весь Париж возьмется за оружие.

They were still arguing about what measures should be taken when Lieutenant of the Guards, Comminge, entered. Еще спорили о том, какие следует принять меры, когда вошел гвардейский лейтенант Коменж. His face was covered in blood, his dress was torn. Лицо его было в крови, платье изодрано. Upon seeing him, the queen cried out in amazement and asked what had happened to him. Увидев его, королева вскрикнула от изумления и спросила, что с ним случилось.

But what the merchant elder had foreseen happened: the people were irritated by the appearance of the soldiers. А случилось то, что предвидел купеческий старшина: народ раздражило появление солдат. The alarm sounded from all the bell towers. Со всех колоколен ударили в набат. Comminges did not lose his composure, arrested a man who seemed to him to be one of the main rebels, and ordered, as an example, to hang him on a cross in the middle of the Place Traguar; the soldiers grabbed him and dragged him away to carry out the order. Коменж не растерялся, арестовал какого-то человека, который показался ему одним из главных бунтарей, и велел, для примера, повесить его на кресте посреди площади Трагуар; солдаты схватили его и потащили, чтобы выполнить приказ. But near the market, a crowd attacked them: stones rained down and halberds struck. Но около рынка на них напала толпа: посыпались камни и удары алебард. The rebel took advantage of the moment, ran to the Rue des Changes and hid in a house, the doors of which the soldiers immediately broke down. Мятежник воспользовался минутой, добежал до улицы Менял и скрылся в доме, двери которого солдаты тотчас же выломали.

However, this brutal violence turned out to be in vain: the culprit could not be found anywhere. Однако это грубое насилие оказалось напрасным: виновного нигде не могли найти. Comminges posted a guard near the house, and he himself, with the rest of the soldiers, returned to the palace to report everything to the queen. Коменж поставил караул около дома, а сам с остальными солдатами вернулся во дворец, чтобы доложить обо всем королеве. All along the way they were pursued by shouts and threats; several of his detachment were wounded by pikes and halberds, and he himself had his eyebrow cut with a stone. По всему пути их преследовали крики и угрозы; несколько человек из его отряда были поранены пиками и алебардами, и самому ему камнем рассекли бровь.

Comminges's story confirmed the elder's statement; there was a whiff of a serious uprising, and they were unprepared for it. Рассказ Коменжа подтвердил заявление старшины; дело пахло серьезным восстанием, а к нему не были подготовлены. Therefore, the cardinal ordered a rumor to be spread among the people that the troops were drawn up on the embankments and on the Pont Neuf only for the occasion of the ceremony and would now withdraw. Поэтому кардинал велел распустить в народе слух, что войска выстроены на набережных и на Новом мосту только по случаю церемонии и сейчас удалятся. Indeed, by four o'clock in the afternoon they had all been drawn up to the Palais-Royal; they set up a post at the outpost of the Sergeants, another at the Three Hundred Blind, and a third on the hill of Saint-Roc. Действительно, к четырем часам дня они все были стянуты ко дворцу Пале-Рояль; поставили пост у заставы Сержантов, другой – у Трехсот Слепых, третий – на холме Святого Рока. In the courtyards and lower floors of the palace they gathered the Swiss and musketeers and began to wait. Во дворах и нижних этажах дворца собрали швейцарцев и мушкетеров и стали ждать.

This was the state of affairs when we introduced the reader to the study of Cardinal Mazarin, which had formerly been Richelieu's study. Вот в каком положении были дела, когда мы ввели читателя в кабинет кардинала Мазарини, бывший прежде кабинетом Ришелье. We saw in what frame of mind the cardinal was, listening to the popular murmur that reached him and to the distant gunshots. Мы видели, в каком расположении духа был кардинал, прислушиваясь к доносившемуся до него народному ропоту и к далеким ружейным выстрелам.

Suddenly he raised his head, frowning like a man who has made up his mind about something, glanced at the huge wall clock, which was about to strike ten, took from the table the gilded whistle that was always at hand and whistled twice. Вдруг он поднял голову, нахмурив брови, как человек на что-то решившийся, взглянул на огромные стенные часы, которые сейчас должны были пробить десять, взял со стола бывший у него всегда под руками золоченый свисток и свистнул два раза.

The door hidden under the wall paneling opened silently; a man dressed in black quietly came out and stood behind his chair. Бесшумно отворилась скрытая под стенной обивкой дверь; из нее тихо вышел человек, одетый в черное, и встал за его креслом.

“Bernuin,” said the cardinal, without even looking around, since he knew that the valet would appear at the sound of two whistles, “what kind of musketeers are on duty in the palace?” – Бернуин, – сказал кардинал, даже не оглянувшись, так как знал, что на два свистка должен явиться камердинер, – что за мушкетеры дежурят во дворце?

- The Black Musketeers, Monsignor. – Черные мушкетеры, монсеньор.

- Which company? – Какой роты?

- Monsieur de Treville. – Господина де Тревиля.

- Are there any officers from this company in the front? – Есть кто-нибудь из офицеров этой роты в передней?

- Lieutenant d'Artagnan. – Лейтенант д’Артаньян.

- Reliable, I hope? – Надежный, надеюсь?

- Yes, monsignor. – Да, монсеньор.

– Give me the musketeer’s uniform and help me get dressed. – Подай мне мушкетерский мундир и помоги одеться.

The valet left as silently as he had entered, and returned a minute later with the dress. Камердинер вышел так же беззвучно, как вошел, и через минуту вернулся с платьем.

In silent thought, Mazarin began to take off his ceremonial attire, which he had put on to attend the session of parliament; then he put on the military uniform, which he had worn with a certain ease even during the Italian campaigns. В молчаливой задумчивости Мазарини стал снимать свое парадное облачение, которое надел, чтобы присутствовать на заседании парламента; затем натянул военный мундир, который он носил с известной непринужденностью еще в итальянских походах. Having dressed, he said: Одевшись, он сказал:

– Call d'Artagnan here. – Позови сюда д’Артаньяна.

The valet came out, this time through the middle door, still silent as a shadow. Камердинер вышел, на этот раз в среднюю дверь, по-прежнему безмолвный, словно тень.

Left alone, the cardinal looked at himself in the mirror with satisfaction. Оставшись один, кардинал с удовлетворением посмотрел на себя в зеркало. He was still young - he had just turned forty-six years old - well built, slightly below average height; he had a beautiful, fresh complexion, eyes full of fire, a large but beautiful nose, a wide proud forehead, light brown, slightly curly hair; his beard, darker than the hair on his head, was always carefully curled, which suited him very well. Он был еще молод – ему только что минуло сорок шесть лет, – хорошо сложен, роста чуть ниже среднего; у него был прекрасный, свежий цвет лица, глаза, полные огня, большой, но красивый нос, широкий гордый лоб, русые, слегка курчавые волосы; борода, темнее волос на голове, была всегда тщательно завита, что очень шло к нему.

The cardinal put on his sword belt, looked smugly at his beautiful and well-groomed hands and, throwing off the rough suede gloves required by the uniform, put on ordinary silk ones. Кардинал надел перевязь со шпагой, самодовольно оглядел свои красивые и выхоленные руки и, отбросив грубые замшевые перчатки, полагающиеся по форме, надел обыкновенные – шелковые.

At that moment the door opened. В эту минуту дверь отворилась.

“Lieutenant d’Artagnan,” the valet reported. – Лейтенант д’Артаньян, – доложил камердинер.

An officer entered. Вошел офицер.

He was a man of about thirty-nine or forty years of age, of small stature, but slender, thin, with lively, intelligent eyes, with a black beard, but with gray hair on his head, which often happens to people who have lived their lives too happily or too sadly, especially if their hair is dark. Это был мужчина лет тридцати девяти или сорока, небольшого роста, но стройный, худой, с живыми умными глазами, с черной бородой, но с проседью на голове, что часто бывает у людей, которые прожили жизнь слишком весело или слишком печально, – в особенности если волосы у них темные.

D'Artagnan, entering the room, immediately recognized the office of Cardinal Richelieu, where he had once been. Д’Артаньян, войдя в комнату, сразу же узнал кабинет кардинала Ришелье, где ему пришлось побывать однажды. Seeing that there was no one there except a musketeer of his company, he looked closely at this man and immediately recognized the cardinal under the musketeer's clothes. Видя, что здесь никого нет, кроме мушкетера его роты, он внимательно посмотрел на этого человека и под одеждой мушкетера сразу же узнал кардинала.

D'Artagnan stood in a respectful but dignified pose, as befits a man of society accustomed to meeting often with nobles. Д’Артаньян остановился в позе почтительной, но полной достоинства, как подобает человеку из общества, привыкшему часто встречаться с вельможами.

The cardinal fixed his gaze on him, rather sharply than deeply, examined him carefully and after a few seconds of silence asked: Кардинал устремил на него взгляд, скорее острый, нежели глубокий, рассмотрел его внимательно и после нескольких секунд молчания спросил:

- Are you Monsieur d'Artagnan? – Вы господин д’Артаньян?

“Yes sir,” replied the officer. – Так точно, монсеньор, – ответил офицер.

The Cardinal looked once more at the intelligent head, at the face, the extraordinary mobility of which had been curbed by years and experience. Кардинал еще раз посмотрел на умную голову, на лицо, чрезвычайную подвижность которого обуздали годы и опытность. D'Artagnan had passed the test: he had once been looked at by eyes sharper than those that were now examining him. Д’Артаньян выдержал испытание: на него смотрели некогда глаза поострее тех, что подвергали его исследованию сейчас.

“You will go with me, sir,” said the cardinal, “or rather, I will go with you.” – Вы поедете со мной, сударь, – сказал кардинал, – или, вернее, я поеду с вами.

“I am at your service, Monseigneur,” replied d’Artagnan. – Я к вашим услугам, монсеньор, – ответил д’Артаньян.

“I would like to personally inspect the posts at the Palais Royal. – Я хотел бы лично осмотреть посты у Пале-Рояля. Do you think it is dangerous?” Как вы думаете, это опасно?

“Is it dangerous, Monsignor?” – Опасно, монсеньор? – d’Artagnan was surprised. – удивился д’Артаньян. – “Why not?” – Почему же?

– They say the people have completely rebelled. – Говорят, народ совсем взбунтовался.

“The uniform of the king’s musketeers is held in high esteem, Monseigneur, and, if necessary, I and three comrades undertake to disperse a hundred of these idlers. – Мундир королевских мушкетеров пользуется большим уважением, монсеньор, и, в случае надобности, я с тремя товарищами берусь разогнать сотню этих бездельников.

- But do you know what happened to Komenzh? – Но вы знаете, что случилось с Коменжем?

“Monsieur Comminges is a guardsman, not a musketeer,” replied d’Artagnan. – Господин Коменж – гвардеец, а не мушкетер, – ответил д’Артаньян.

“You mean to say,” the cardinal remarked, smiling, “that the musketeers are better soldiers than the guards?” – Вы хотите сказать, – заметил кардинал, улыбаясь, – что мушкетеры лучшие солдаты, чем гвардейцы?

– Everyone is proud of his uniform, Monsignor. – Каждый гордится своим мундиром, монсеньор.

“Not me,” laughed Mazarin. – Только не я, – рассмеялся Мазарини. “You see, I traded it for yours.” – Вы видите, я променял его на ваш.

- The devil take it! – Черт побери! - cried d'Artagnan. – воскликнул д’Артаньян. - You say this out of modesty, Monseigneur! – Вы это говорите из скромности, монсеньор! As for me, if I had Your Eminence's uniform, I would be content with it and would take care never to wear another. Что до меня, то, будь у меня мундир вашего преосвященства, я удовольствовался бы им и позаботился бы о том, чтобы никогда не надевать другого.

- Yes, but for today's walk it is perhaps not very reliable. – Да, только для сегодняшней прогулки он, пожалуй, не очень надежен. Bernouin, your hat! Бернуин, шляпу!

The servant handed him a wide-brimmed uniform hat. Слуга подал форменную шляпу с широкими полями. The Cardinal put it on, cocking it jauntily to one side, and turned to d'Artagnan: Кардинал надел ее, лихо заломив набок, и обернулся к д’Артаньяну:

– Do you have saddled horses in your stable? – У вас в конюшне есть оседланные лошади?

- Yes, Monsignor. – Есть, монсеньор.

- So let's go. – Так едем.

– How many people would you like to take with you, Monsignor? – Сколько человек прикажете взять с собою, монсеньор?

“You said that four of you could handle a hundred idlers; since we might encounter two hundred of them, take eight.” – Вы сказали, что вчетвером справитесь с сотней бездельников; так как мы можем встретить их две сотни, возьмите восьмерых.

- As you command. – Как прикажете.

- Go, I'm following you. – Идите, я следую за вами. Or no, wait, let's go through here. Или нет, постойте, лучше пройдем здесь. Bernouin, give us the light. Бернуин, посвети нам.

The servant took the candle, and the cardinal took a small carved key from the table, and, going out by a secret staircase, they found themselves in the courtyard of the Palais Royal a minute later. Слуга взял свечу, а кардинал взял со стола маленький вырезной ключ, и, выйдя по потайной лестнице, они через минуту очутились во дворе Пале-Рояль.

Chapter II Глава II

Night Watch Ночной дозор

Ten minutes later, the small detachment rode out onto the Rue des Bons Enfants, rounding the theatre built by Cardinal Richelieu for the first performance of "Miram"; now, at the behest of Cardinal Mazarin, who preferred music to literature, the first opera performances in France were held here. Десять минут спустя маленький отряд выехал на улицу Добрых Ребят, обогнув театр, построенный кардиналом Ришелье для первого представления «Мирам»; теперь здесь, по воле кардинала Мазарини, предпочитавшего литературе музыку, шли первые во Франции оперные спектакли.

Everything in the city testified to popular unrest. Все в городе свидетельствовало о народном волнении. Numerous crowds moved through the streets, and, contrary to what d'Artagnan had said, people stopped and looked at the soldiers insolently and menacingly. Многочисленные толпы двигались по улицам, и, вопреки тому, что говорил д’Артаньян, люди останавливались и смотрели на солдат дерзко и с угрозой. It was clear that the townspeople's usual good nature had given way to a more warlike mood. По всему видно было, что у горожан обычное добродушие сменилось более воинственным настроением. From time to time, a hum of voices could be heard from the direction of the market. Время от времени со стороны рынкадоносился гул голосов. Guns were fired in the Rue Saint-Denis, and from time to time, somewhere suddenly and for some unknown reason, solely at the whim of the crowd, a bell began to ring. На улице Сен-Дени стреляли из ружей, и по временам где-то внезапно и неизвестно для чего, единственно по прихоти толпы, начинали бить в колокол.

D'Artagnan rode with the carelessness of a man to whom such trifles mean nothing. Д’Артаньян ехал с беззаботностью человека, для которого такие пустяки ничего не значат. If a crowd blocked the road, he would direct his horse towards it without even shouting "Beware!" Если толпа загораживала дорогу, он направлял на нее своего коня, даже не крикнув «берегись! and, as if understanding the kind of person they were dealing with, the crowd would part and make way for the horsemen. »; и, как бы понимая, с каким человеком она имеет дело, толпа расступалась и давала всадникам дорогу. The Cardinal envied this calm; and although it was explained, in his opinion, only by habituation to danger, he felt for the officer under whose command he suddenly found himself that involuntary respect which prudence cannot deny to careless courage. Кардинал завидовал этому спокойствию; и хотя оно объяснялось, по его мнению, только привычкой к опасностям, он чувствовал к офицеру, под начальством которого вдруг очутился, то невольное уважение, в котором благоразумие не может отказать беспечной смелости.

As they approached the post at the Sergeant's outpost, a sentry called out to them: Когда они приблизились к посту у заставы Сержантов, их окликнул часовой:

- Who goes there? – Кто идет?

D'Artagnan responded and, having asked the cardinal for the password, rode up to the guard. Д’Артаньян отозвался и, спросив у кардинала пароль, подъехал к караулу. The password was: Louis and Rocroi. Пароль был: Людовик и Рокруа.

After an exchange of formalities, d'Artagnan asked if Lieutenant Comminges was in command of the guard. После обмена условными словами д’Артаньян спросил, не лейтенант ли Коменж командует караулом.

The sentry pointed out to him an officer who was standing and talking to a horseman, his hand on his horse's neck. Часовой указал ему на офицера, который стоя разговаривал с каким-то всадником, положив руку на шею лошади. This was the one d'Artagnan was looking for. Это был тот, кого искал д’Артаньян.

“Monsieur de Comminges is here,” said d’Artagnan, returning to the cardinal. – Господин де Коменж здесь, – сказал д’Артаньян, вернувшись к кардиналу.

Mazarin rode up to him, while d'Artagnan, out of modesty, remained aloof; from the manner in which both officers, on foot and on horseback, removed their hats, he saw that they recognized the Cardinal. Мазарини подъехал к нему, между тем как д’Артаньян из скромности остался в стороне; по манере, с какой оба офицера, пеший и конный, сняли свои шляпы, он видел, что они узнали кардинала.

“Bravo, Guiteau,” said the cardinal to the horseman, “I see that, despite your sixty-four years, you are still vigilant and devoted. – Браво, Гито, – сказал кардинал всаднику, – я вижу, что, несмотря на свои шестьдесят четыре года, вы по-прежнему бдительны и преданны. What did you say to this young man?” Что вы говорили этому молодому человеку?

“Monseigneur,” replied Guiteau, “I told him that we are living through strange times and that today is very reminiscent of the days of the League, about which I heard so much in my youth. – Монсеньор, – отвечал Гито, – я говорил ему, что мы переживаем странные времена и что сегодняшний день очень напоминает дни Лиги, о которой я столько наслышался в молодости. You know, today on the streets of Saint-Denis and Saint-Martin there was talk of nothing more and nothing less than barricades!” Знаете, сегодня на улицах Сен-Дени и Сен-Мартен речь шла не более и не менее, как о баррикадах!

- And what did Cominges answer you, my dear Guito? – И что же ответил вам Коменж, мой дорогой Гито?

“Monseigneur,” said Comminges, “I replied that they lack something for the League, and not a small one, namely the Duke of Guise; but such things do not happen again. – Монсеньор, – сказал Коменж, – я ответил, что для Лиги им кой-чего недостает, и немалого, – а именно герцога Гиза; да такие вещи и не повторяются.

“That’s true, but they are preparing the Fronde, as they say,” Guiteau remarked. – Это верно, но зато они готовят Фронду,как они выражаются, – заметил Гито.

“What is the Fronde?” – Что такое Фронда? asked Mazarin. – спросил Мазарини.

- That's what they call their party, Monsignor. – Они так называют свою партию, монсеньор.

– Where does this name come from? – Откуда это название?

– It seems that a few days ago, Councillor Bashomont said in Parliament that all the rebels were like Parisian schoolboys who sit in the gutters with a sling and throw stones; as soon as they see a policeman, they run away, but as soon as he passes, they start up again. – Кажется, несколько дней назад советник Башомон сказал в парламенте, что все мятежники похожи на парижских школьников, которые сидят по канавам с пращой и швыряют камнями; чуть завидят полицейского – разбегаются, но как только он пройдет, опять принимаются за прежнее. They picked up this word and began to call themselves Frondeurs, just as the Brussels ragamuffins call themselves Guez. Они подхватили это слово и стали называть себя фрондерами, как брюссельские оборванцы зовут себя гезами. In these two days, everything has become “Frondeur” – buns, hats, gloves, muffs, fans; but listen for yourself. За эти два дня все стало «по-фрондерски» – булки, шляпы, перчатки, муфты, веера; да вот послушайте сами.

Indeed, at that very moment a window swung open, a man leaned out and began to sing: The whisper of the wind is heard, The whistle is heard at times, This is the murmur of the Fronde: “Down with Mazarin!” Действительно, в эту самую минуту распахнулось какое-то окно, в него высунулся мужчина и запел:Слышен ветра шепот,Слышен свист порой,Это Фронды ропот:«Мазарини долой! »

“You impudent fellow,” Guito grumbled. – Наглец, – проворчал Гито.

“Monseigneur,” said Comminges, who was in a bad mood because of the beating he had received and was looking for an opportunity to inflict a wound in revenge for his bump, “may I give you permission to send a bullet to this rascal to teach him not to sing so out of tune next time?” – Монсеньор, – сказал Коменж, который из-за полученных побоев был в дурном настроении и искал случая в отместку за свою шишку нанести рану, – разрешите послать пулю этому бездельнику, чтобы научить его не петь в другой раз так фальшиво?

And he already reached out his hand to the holster on his uncle’s saddle. И он уже протянул руку к кобуре на дядюшкином седле.

– No, no! – Нет, нет! – exclaimed Mazarin. – воскликнул Мазарини. – Devil, my dear friend, you will ruin the whole thing, and so far it is going wonderfully. – Diavol,мой милый друг, вы все дело испортите, а оно пока идет чудесно. I know all your Frenchmen, from the first to the last: they sing, which means they will pay. Я знаю всех ваших французов, от первого до последнего: поют – значит, будут платить. In the times of the League, which Guiteau was now recalling, they sang only masses, and well, it was very bad. Во времена Лиги, о которой вспоминал сейчас Гито, распевали только мессы, ну и было очень плохо. Let’s go, Guiteau, let’s go, we will see if the guard at the Three Hundred Blind is as good as at the Sergeants’ Outpost. Едем, Гито, едем, посмотрим, так ли хорош караул у Трехсот Слепых, как у заставы Сержантов.

And, waving his hand to Comminges, he rode up to d'Artagnan, who had again taken his place at the head of his small detachment. И, махнув Коменжу рукой, он подъехал к д’Артаньяну, который снова занял место во главе своего маленького отряда. Following him rode the Cardinal and Guiteau, and a little further away the rest. Следом за ним ехали кардинал и Гито, а немного поодаль остальные.

“It’s true,” grumbled Comminges, looking after the departing cardinal. – Это правда, – проворчал Коменж, глядя вслед удаляющемуся кардиналу. “I forgot: pay and pay, he doesn’t need anything else. – Я и забыл: платить да платить, больше ему ничего не надо.

Now they rode along the Rue Saint-Honoré, continually scattering groups of people along the way. Теперь они ехали по улице Сент-Оноре, беспрестанно рассеивая по пути кучки народа. The crowd talked of nothing but the new edicts; they pitied the young king, who, without knowing it, was ruining the people; they blamed Mazarin; they talked of appealing to the Duke of Orleans and the Prince of Condé; they enthusiastically repeated the names of Blancmesnil and Brussel. В толпе только и разговору было, что о новых эдиктах; жалели юного короля, который, сам того не зная, разоряет народ; всю вину сваливали на Мазарини; поговаривали о том, чтобы обратиться к герцогу Орлеанскому и к принцу Конде; восторженно повторяли имена Бланмениля и Брусселя.