Рождённый ползать летать...не должен!..

В общем, как ни печально Олеське было это осознавать, но вскоре ей пришлось признать, что у её самой лучшей подружки появилась ещё куда более близкая подруга, чем она. И это было по-настоящему больно.

Поначалу Олеська ревновала просто безумно. Правда, она тогда ещё даже и слова-то такого не знала – ревность, - но при виде этой ставшей вдруг неразлучной парочки у неё сердце в груди как-то странно ёкало, и ей хотелось плакать просто навзрыд.

Она даже на какое-то время уговорила маму записать её в продлёнку, хотя в этом совершенно не было никакой необходимости, - к тому же, Олеське там ужасно не понравилось. Но она всего лишь хотела быть поближе к Наташе, чтобы не позволить этой коварной и зловредной Лене разрушить их такую чудесную дружбу. Но, к сожалению, даже это ей не помогло. И, некоторое время спустя, она вынуждена была просто отступиться, потому что поняла, что не стоит им мешать. Да это и невозможно было сделать. Несмотря на все Олеськины старания, дружба Наташи и Лены оказалась действительно на редкость прочной, на всю жизнь, и разрушить её было просто немыслимо. И Олеська смирилась, - хотя ей, признаться честно, с её не самым покладистым характером, это далось совсем непросто.

А в скором времени она даже перестала обижаться на Наталию Александровну за то, что она посадила её вместе с мальчишкой. Они прекрасно поладили с Димкой, а сидеть с ним за одной партой оказалось даже гораздо более интересно, чем с Наташей. Правда, - видимо, этот рок будет тяготеть над ней всю её жизнь, - эта их дружба тоже была какой-то очень странной. Она продолжалась только лишь на уроках. И, несмотря на то, что одноклассники всегда поддразнивали их, все годы совместной учёбы они с ним не только не пытались общаться за пределами школы, но даже и не здоровались. Хотя Олеся-то была как раз очень даже не против этого. Димка нравился ей. Она ему, по словам его мамы, тоже. Но, увы, - видимо, это просто была не судьба!..

Во втором классе у Олеси появилась новая подружка – Ира Лебедева. Это была очень красивая девочка, прекрасно знающая себе цену. И, хотя зеркало упорно твердило Олеське, что внешне она гораздо более привлекательна, чем Ира, в глубине души она, признаться честно, даже немного ей завидовала. К тому же, что оказалось весьма немаловажным в тот момент, - училась Ира так же хорошо, как и Олеся, - в отличие, кстати, от той же Наташи, у которой, к сожалению, были весьма средние способности. Так что Олеся с Ирой долгое время были как бы на равных, и никто из них не претендовал на роль лидера. Олеську это вполне устраивало. И Иру, похоже, тоже.

Правда, Ира всегда казалась достаточно эмоциональной Олесе какой-то сухой и совершенно бесчувственной, - видимо, в силу полного внешнего отсутствия у неё каких бы то ни было эмоций. Её очень трудно было полюбить, поскольку сразу же было ясно, что она сама никого не любит, и любому чувству по отношению к ней предстоит остаться безответным. Но, несмотря на это, некоторое время они с ней действительно были неразлучны. Причём, и в школе, и за её пределами. И, вопреки тому, что в душе Олеся прекрасно понимала, как мало у них с Иркой было общего, - честно говоря, его вообще попросту не было, - Олеся, в силу своей просто непробиваемой патологической наивности, опять почему-то искренне поверила в то, что эта их дружба будет вечной. И никто и никогда не сможет её разрушить…

Что же делать, - некоторым людям просто по жизни свойственно наступать на одни и те же грабли. И Олеся, очевидно, относилась к их числу.

А потом, где-то под Новый год, в их классе состоялись перевыборы командиров звёздочек. На свой счёт Олеська была совершенно спокойна. Она всегда ужасно гордилась этим своим почётным званием, - хотя скорее умерла, чем призналась бы в этом, - и она ни капли не сомневалась в том, что её выберут снова. Других вариантов, на её взгляд, даже и быть не могло, - ведь она и училась лучше всех в своей звёздочке, и с общественной работой справлялась, что было в те далёкие времена весьма немаловажным фактором, и с удовольствием выполняла любые поручения, которые давала ей Наталия Александровна. Так что в тот день она даже и мысли не допускала о том, что вместо неё могут выбрать кого-то другого.

Вот эта-то излишняя самоуверенность её, похоже, в конечном итоге, и подвела. Потому что именно из-за неё Олеся оказалась совершенно не готова к тому, что её ожидало. Если бы у неё изначально были хоть какие-то самые минимальные сомнения на свой счёт, тогда случившееся не стало бы для неё таким шоком. Но в том-то всё и дело, что их у неё совершенно не было. В тот роковой день она была уверена в себе на все сто процентов.

Олеся не слишком прислушивалась к происходящему, пока не подошла очередь их звёздочки. Вот тут-то она, разумеется, вся обратилась во внимание. Первая подняла руку Ира. Олеська была настолько глупа, что с трудом сумела сдержать самодовольную улыбку и изо всех сил попыталась принять незаинтересованный и независимый вид. Она ни на миг не усомнилась в том, что её лучшая подруга, конечно же, прекрасно понимающая, как много значит для Олеськи этот почётный пост, собирается предложить именно её. Других мыслей в её неразумной голове на тот момент попросту не было. И поэтому прозвучавшие тогда в полной тишине слова подруги просто уничтожили её в буквальном смысле этого слова.

Наталия Александровна с доброй улыбкой кивнула Ире, видимо, тоже нисколько не сомневаясь в конечном результате этих, в принципе, чисто символических выборов. В глазах обожаемой учительницы Олеська видела поддержку и полное одобрение. Ира встала и, почему-то совершенно не глядя на подругу, спокойно проговорила:

- Я предлагаю Катю Торкачёву!

Олеське показалось, что мир взорвался у неё перед глазами и рассыпался на тысячи мелких разноцветных осколков. У неё дико закружилась голова, и в какое-то жуткое мгновение она даже испугалась, что сейчас попросту потеряет сознание. Меньше всего на свете она как-то ожидала сейчас таких слов, - да ещё из уст своей самой лучшей подруги. Так что не удивительно, что Олеська оказалась совершенно не готова к такому повороту событий.

И это было тем более обидно, что предложенная Ирой кандидатура была для их звёздочки, явно, не самым лучшим вариантом. Катя была девочкой из неблагополучной многодетной семьи со всеми вытекающими отсюда последствиями. Она и училась не слишком хорошо, - едва-едва перескакивала с тройки на четвёрку, - и красотой особой не отличалась, да и какой-то примечательной индивидуальностью никогда не блистала. Но зато, несмотря на свои всего лишь восемь лет, была, как и многие такие отягощённые не слишком трезвыми родителями дети, очень уж грубой и вульгарной.

Но дело, по всей видимости, было в том, что Ира с Катей, - Олеська почему-то только сейчас об этом вспомнила, - жили в одном подъезде, ходили в одну и ту же группу в садике и вообще дружили чуть ли не с колыбели. И, похоже, именно эта их старая дружба на поверку оказалась гораздо прочнее новой, не успевшей ещё, по всей видимости, как следует окрепнуть.

Олеське показалось, что даже в глазах Наталии Александровны промелькнуло удивление и разочарование. Но, сумев скрыть свои чувства от всех остальных, она всё-таки предложила проголосовать за кандидатуру Кати. Олеся подняла руку первая. Новый командир звёздочки был выбран единогласно.

Потом Олеська даже не могла вспомнить, как её удалось в тот день досидеть до конца уроков и добраться до дома. Едва закрыв за собой входную дверь, она разрыдалась в полный голос. Она даже и не осознавала тогда ещё до конца, из-за чего конкретно это она так горько плачет. Просто в тот день весь мир для неё перевернулся. Именно тогда она вдруг впервые осознала то, что раньше ей как-то и в голову-то не приходило, но зато потом, в её дальнейшей жизни, превратится для неё в прописную истину. Олеся поняла, что даже те люди, которых ты считаешь своими друзьями и которым доверяешь на все сто процентов, как самому себе, в любой момент могут тебя предать. И никто в целом мире не может быть застрахован от этого.

Вернувшаяся вечером с работы мама застала её всё ещё всхлипывающей и размазывающей по щекам горькие слёзы. И для неё, разумеется, не составило особого труда выяснить, что же произошло с дочерью. Естественно, рассказывая маме о событиях этого жуткого для неё дня, Олеська снова разрыдалась навзрыд, всё ещё не в силах прийти в себя и до конца поверить в саму вероятность такого жуткого предательства. Но, тем не менее, это действительно с ней случилось. И изменить теперь хоть что-либо было попросту невозможно.

Мама слушала Олеську очень внимательно, прекрасно, очевидно, понимая её состояние, но даже ей было не под силу успокоить её сейчас. Она лишь попыталась осторожно объяснить дочери, что это ещё далеко не самое страшное, что может произойти с ней в её жизни. Мама говорила, что впереди её ждут ещё гораздо более серьёзные трагедии, на фоне которых то, что случилось сегодня в школе, покажется ей когда-нибудь совершенно глупым и наивным. Но Олеська тогда не поверила ей. Она просто не хотела ей верить. Она искренне полагала тогда, что ничего страшнее этого предательства уже просто не может быть. Если бы только это действительно оказалось именно так!..

Но тогда, словно находясь в состоянии какого-то странного полузабытья, Олеська только снова и снова, как заклинание, повторяла одно и то же:

- Почему она так поступила со мной? Почему?.. Как она могла?.. Я же считала её своей самой лучшей подругой!..

В ответ мама, стараясь успокоить её, попыталась напомнить ей то, что даже для самой Олеськи давно уже стало ясным и понятным:

- Ты не забывай, что Ира и Катя дружат уже много лет, с самого раннего детства! Возможно, Катя попросила её предложить её кандидатуру, и это оказалось для Иры гораздо более важным, чем дружба с тобой! Поэтому она её и предложила!

Да, этот факт давно уже стал очевидным даже для самой Олеськи. Но она всё равно пока не в силах была осознать всего этого до конца, а главное, не способна была смириться с происшедшим и принять это, как должное.

Уже тогда, во втором классе, было очевидно, что у бедной Олеськи непременно могут возникнуть проблемы в дальнейшей жизни. У неё, к сожалению, были слишком уж завышенные требования по отношению к другим людям, и с такими необычными понятиями её жизнь должна была сложиться ой как непросто!..

Но всё когда-нибудь проходит, - хоть и не совсем бесследно. И понемногу эта боль, казавшаяся когда-то Олеське такой всепоглощающей, тоже позабылась. Она даже не порвала окончательно отношения с Ирой, хотя поначалу именно так и собиралась поступить. Но, не будучи особенно глупой, Олеська вовремя сумела сообразить, что с её стороны это будет аналогично прямому признанию в том, что Ире действительно удалось причинить ей боль. А такого удовольствия она ей доставлять не собиралась ни при каких условиях.

Поэтому Олеське, хотя и не без труда, - поскольку внутри у неё всё буквально протестовало против такой несправедливости, к тому же, оставшейся совершенно безнаказанной, - удалось сохранить видимость прежней дружбы. И с Ирой, и с Катей, и со всеми остальными одноклассниками, которые, разумеется, даже и не заметили происшедшей где-то совсем рядом с ними трагедии. Просто в душе она зареклась ещё когда-либо сближаться хоть с кем-то из них, чтобы впредь больше никто и никогда не смог причинить ей боль.

К сожалению, следует признаться, что эта весьма разумная мера предосторожности мало, чем помогла ей в дальнейшем. Глупой Олеське всегда слишком уж хотелось иметь рядом близких друзей. Она мечтала о вечной дружбе, плакала над фильмами о гардемаринах и мушкетёрах и не сомневалась в том, что когда-нибудь у неё всё будет так же, как и у них. И поэтому Олеська, отдаваясь каждому новому посетившему её чувству целиком и полностью, до поры, до времени старалась замечать в людях только хорошее. И когда же ей, наконец, неожиданно открывалось то плохое, что было в них, обыкновенно бывало уже слишком поздно. Она уже успевала не на шутку привязаться к этому человеку, и очередное постигшее её разочарование заставляло её тяжело страдать.

Есть люди, которым не свойственно учиться даже на собственных ошибках. И они упорно, вновь и вновь, наступают на одни и те же грабли. И Олеська, похоже, была как раз из таких людей.

Несмотря на то, что она прилагала просто титанические усилия для того, чтобы поддерживать со всеми одноклассниками хорошие ровные дружеские отношения, они её всё равно никогда не любили. Да в этом и не было ничего удивительного. Так же, наверное, как и в садике в своё время, да и вообще везде, где бы она только не появлялась, даже просто на улице, - другие дети очень остро ощущали её непохожесть на них. Хотя, вроде бы, как казалось самой Олеське по простоте душевной, внешне эти её особенности почти никак не проявлялись. Она изо всех сил старалась ни с кем не ссориться, не участвовала ни в каких конфликтах и разбирательствах, даже ни капли не стремилась быть лидером, хотя, несомненно, имела все задатки для этого. Более того, она даже пыталась по возможности держать своё мнение при себе и никогда никому его не навязывать. Но уж как-то так получалось, - совершенно непроизвольно, кстати, - что это самое мнение у неё всегда было, по любому вопросу, и все откуда-то это знали. И всех без исключения, - и детей, и взрослых, - это неизменно раздражало.

А кроме того, Олеськина беда заключалась ещё и в том, что она всегда была слишком взрослой в сравнении со своими сверстниками и чересчур независимой в суждениях. Она не входила ни в какие компании, не подчинялась чужим авторитетам и, после первых же неудачных экспериментов с подругами, не стремилась больше сойтись с кем-либо из них поближе.

Без ложной скромности, Олеська всегда осознавала, что является одной из самых красивых девочек в классе, и поэтому, вроде бы, без сомнения, должна была нравиться мальчикам. Но она всегда весьма неадекватно реагировала на их «ухаживания», - с точки зрения всех остальных, разумеется. Если другие девочки лишь застенчиво хихикали, когда их дёргали за косички, или же даже попросту плакали и убегали, - в ответ на какие-то более серьёзные тычки и обиды, - то Олеська, не раздумывая ни секунды, тут же поворачивалась и давала сдачи. Так что было совершенно не удивительно, что с каждым годом учёбы желающих задеть её становилось всё меньше. Но, разумеется, популярности в глазах одноклассников такое поведение ей совершенно не прибавляло, и поэтому даже мальчики, что греха таить, не слишком любили её за такой крутой характер, даже несмотря на её на редкость смазливую физиономию. Так что у Олеськи никогда не было среди них ни друзей, ни поклонников. Правда, при этом она всегда чувствовала, что мальчишки уважают её и даже несколько побаиваются. Но это, признаться честно, было весьма слабым утешением для такой достаточно рано повзрослевшей девушки, мечтающей о любви и поклонении.

Тем более, что однажды это их «уважение» чуть было не вышло ей боком.

В третьем классе, перед праздником седьмого ноября, в школе решено было отобрать в каждом классе по пять-шесть самых достойных учеников и досрочно раньше всех остальных принять их в пионеры. Естественно, понятие «достойности», в первую очередь, заключалось в том, что все эти ребята должны были быть отличниками или же, в крайнем случае, очень твёрдыми хорошистами, не иметь никаких нареканий относительно своего поведения и активно участвовать в общественной жизни, - что в те времена, как известно, было едва ли не самым важным по значимости пунктом.

В их 3 «В» таких учеников было как раз пятеро, и никто, - ни они сами, ни их родители, ни их учительница Наталия Александровна, - не сомневался в том, что именно им и выпадет такая великая честь, - стать первыми в классе пионерами, - на гордость школе и на зависть всем остальным, гораздо менее удачливым одноклассникам.

Стоит ли упоминать о том, что Олеська, как круглая отличница и активистка, разумеется, тоже входила в их число?..

Наталия Александровна объявила ребятам, что необходимо провести классный час, на котором эти достойные ученики должны были быть единогласно выбраны остальными одноклассниками. На самом деле это была чисто формальная процедура, и все, естественно, об этом знали. Фамилии пятерых счастливчиков, как полагается, давно уже были известны всем и даже согласованы с администрацией школы, - просто для отчётности теперь было необходимо, чтобы другие ребята проголосовали за них.

Этот классный час действительно оказался полной формальностью в отношении первых четырёх избранников. Их кандидатуры были приняты безоговорочно и единогласно, и не последовало никаких возражений со стороны кого-либо из товарищей. Олеськина фамилия прозвучала последней. И тут произошло нечто совершенно невероятное. И ужасное.

Все до единого мальчики, включая Димку, которого Олеська так долго и не без оснований считала своим тайным другом, хором начали кричать о том, что она не достойна подобной чести. Они вопили, - и другим словом это назвать было просто невозможно, - что Олеську нельзя принимать в пионеры, - а тем более, досрочно, - потому что она злая, эгоистичная, никого, кроме себя, не любит и вообще считает себя выше всех остальных. При этом никто из ребят не мог привести ни одного реального или просто даже разумного довода в доказательство своих почти нечленораздельных обвинений. Просто они все были против неё. И общий смысл их выкриков сводился к тому, что таким, как Олеська Комарова, вообще не место в почётных рядах пионерской организации.

Девочки-одноклассницы, так же не испытывавшие к ней особо пылкой любви, - но, в то же время, и не имевшие против неё никаких возражений, - застыли с открытыми от изумления ртами. И Наталия Александровна, в отличие от всех остальных, очень любившая Олеську как раз за её необычность и даже уважавшая её за её начитанность и серьёзные не по годам взгляды на жизнь, попросту растерялась. Вероятнее всего, она просто тоже ни на мгновение не усомнилась в том, что Олеськина кандидатура пройдёт так же легко, как и четыре предыдущие. И поэтому попросту оказалась не готова к такой волне неприязни и к такому вот невероятному отпору со стороны всех без исключения мальчиков, с которыми она никогда не наблюдала у девочки каких-то видимых серьёзных конфликтов.

Но что значило всё это их изумление на фоне того невероятного шока, который испытала сама Олеська!..

Да что тут говорить, - для неё это потрясение оказалось куда более серьёзным, чем даже то, годовалой давности, связанное с выбором командира звёздочки. Только теперь Олеська до конца поняла казавшиеся ей раньше такими глупыми и бессмысленными слова мамы о том, что в её жизни будет ещё немало трагедий, гораздо более страшных, чем та, первая. И вот теперь она непосредственно участвовала в одной из них.

Олеська сидела за партой, - оглушённая, ослеплённая всей этой непонятной для неё ненавистью мальчиков, о которой она раньше никогда и не подозревала, - и попросту действительно ничего вокруг себя не видела и не слышала. Все её жизненные силы в тот миг были сосредоточены только на одном: удержать на своих дрожащих губах словно приклеенную к ним улыбку и не показать так сильно обидевшим её одноклассникам, как ей больно… Мучительно больно… Больно, как ещё никогда в этой жизни…

А больше всего ей хотелось бы просто умереть. Прямо сейчас, за партой, не сходя с этого места. Чтобы всего этого неописуемого кошмара больше никогда не было в её жизни…

Но, увы, умереть в тот миг ей было ещё не суждено. Видимо, Господь Бог посчитал это слишком лёгкой расплатой за её неимоверную гордыню, в которой она никогда прежде не раскаивалась. Ей даже удалось не разреветься перед всеми, хотя её глаза нестерпимо щипало, и даже сохранить на своих губах эту не совсем естественную, но всё же улыбку. И, что было для неё на тот момент ещё более важным, - ей даже удалось не показать одноклассникам своего жуткого состояния. Олеся была уверена, что даже Наталия Александровна, - и та, по всей видимости, не догадалась сразу, насколько ужасной оказалась для неё вся эта ситуация. Обсуждение Олеськиной кандидатуры на этом самом месте было прекращено. Других подходящих вариантов больше не было, и Наталия Александровна отпустила учеников по домам, - благо, классный час в тот день был после последнего урока.

До дома Олеська добралась, словно на автопилоте. На этот раз она даже не плакала. Ей просто казалось, будто что-то умерло в её душе, - умерло уже во второй раз, но теперь окончательно, без какой-либо надежды когда-нибудь воскреснуть. Наверное, это была вера в людей.

До самого прихода мамы после работы Олеська, как зомби, бродила по квартире из угла в угол и вслух разговаривала сама с собой. Она не плакала, не проклинала отвергнувших её ребят, зачем-то поступивших с ней так жестоко. Она лишь снова и снова, словно споря с каким-то невидимым собеседником, повторяла с необъяснимым упрямством, что это несправедливо. И это действительно было несправедливо. Олеська совершенно искренне полагала тогда, - и даже с годами её мнение по этому поводу ни капли не изменилось, - что, если уж она оказалась не достойна того, чтобы быть принятой в пионеры, то тогда в их классе вообще никто не достоин этого.

И это, в какой-то степени, действительно было правдой.

Никто из Олеськиных знакомых даже и не догадывался о том, насколько это было важным для неё, - оказаться сейчас в числе тех нескольких счастливчиков, которых приняли бы в пионерскую организацию раньше всех остальных. Шёл 1986 год. Ни о каком развале Советского Союза тогда ещё даже и речи не заходило. И Олеська, до боли наивная, воспитавшая саму себя на книгах о Ленине и Партии, о Великой Октябрьской Социалистической Революции, о героях Великой Отечественной Войны, - причём, что было отнюдь немаловажным, прочитанных ею уже совершенно самостоятельно и вполне осмысленно, - действительно искренне гордилась тем, что ей повезло родиться в такой великой стране, - самой прекрасной стране в мире!..

Олеська завидовала революционерам, страдавшим за правое дело и сумевшим, в конце концов, свергнуть царя и дать народу свободу. И она искренне, почти до слёз, сожалела, что не была одной из них. Ещё большее восхищение вызывали у неё пионеры-герои, - возможно, как раз потому, что они были близки ей по возрасту, - и она десятки раз перечитывала книги о них, мечтая когда-нибудь повторить их судьбу и ужасно переживая при этом, что ей, в её уже целых девять лет, так и не удалось ещё сделать для своей великой Родины ничего подобного. Но при этом она ни на миг не усомнилась в том, что всё это ещё ждет её впереди. А для этого ей нужно было лишь стать достойной своей великой страны и пройти все необходимые стадии.

Принятие в октябрятскую организацию было первой маленькой ступенькой на этом достойном тернистом пути. Но Олеська уже давно и серьёзно мечтала именно о пионерском галстуке, который действительно символизировал для неё частичку боевого красного знамени. Потом, через несколько лет, она собиралась вступить в комсомол, а чуть позже, чего бы ей это ни стоило, в Партию. И то, что сейчас ей так грубо и безжалостно помешали в осуществлении этой её голубой мечты, было для неё на тот момент не просто трагедией. Это, в буквальном смысле слова, стало для неё концом света, крушением всех надежд и вообще просто жуткой немыслимой катастрофой.

Конечно, сейчас, когда на дворе уже давно двадцать первый век, и все мы живём уже в совершенно другом мире, несколько странно даже представить себе, что в голове у девятилетней несмышленой девочки могли таиться такие вот странные мысли и грандиозные планы. И, спустя всего несколько лет, даже сама Олеська будет вспоминать об этом с лёгкой улыбкой, не вполне веря в то, что совсем ещё недавно могла именно так думать и чувствовать. К тому времени у неё давно уже не останется никаких идеалов и амбиций по поводу её великой Родины. Но когда-то всё это действительно было. И на тот момент случившееся представлялось ей настолько безумной трагедией, что она просто не понимала, как сможет теперь жить дальше после всего того, что произошло.

Пришедшая вечером с работы мама застала Олеську всё в том же состоянии шока. И, похоже, больше всего в этот момент её напугало именно это противоестественное спокойствие дочери. Она, наверное, ожидала слёз, возможно, даже истерики, а вместо этого Олеся спокойно рассказала ей о том, что произошло на классном часе. И, наверное, именно это полнейшее отсутствие каких бы то ни было внешних эмоций в этом повествовании лучше всяких слов поведало маме о том, что Олеська пережила на самом деле. Прекрасно поняв состояние дочери, мама напоила её валерьянкой и тут же поспешила в школу, где ей, к счастью, ещё удалось застать Наталию Александровну, несказанно обрадовавшуюся её визиту.