Генеральша капустных полей

Глава 4. Кот Матроскин и дядя Фёдор

В этом доме ко всем малочисленным домочадцам существует единственное требование от хозяина – ТИШИНА!

Пока я лежала в трансе и «просматривала кино» о недавних событиях жизни Веры, меня никто не трогал. Никто, кроме большого серого кота, что сейчас пристроился у меня под боком и так уютно мурлычет, что я вдруг согрелась, успокоилась и окончательно пришла в себя.

Что-то прояснилось в незавидной судьбе девоньки, в чьём теле я по какой-то немыслимой причине вдруг очнулась. Я или моя душа, или сознание? Уже не важно, я и она теперь по какой-то немыслимой ошибке вселенной – стали едины.

Но самое странное, что свою прежнюю непростую жизнь я начала забывать. Только базовые факты.

Первое, мы с Верой – тёзки, второе, я тоже «дослужилась» с мужем до генерала, и потому ко мне в госпитале было очень почтительное и уважительное отношение, непростая я женщина, во всех отношениях. А была когда-то такой же девочкой-припевочкой, выскочила замуж за курсанта, и по всем гарнизонам с ним проехалась, и не только по СССР, но и в Германии пять лет служили и в Польше. Насыщенная жизнь была, есть чем гордиться…

Вздыхаю, рука сама потянулась к коту и начала гладить, а тот ещё громче замурлыкал, как веретено…

— Тише, а то выгонят нас на мороз, у тебя-то шуба, а мне куда? Снова в дорогу? Нет уж, увольте, этот дом Веры. Если бы она продала или знала о продаже, то не отправилась в такую даль, а осталась бы в столице, не такая она дурочка была. Просто зашуганная дурной роднёй дурного мужа. Надо выяснить, что и кто напакостил с документами, а там уж посмотрим, что да как…

Лежим с котом и рассуждаем о наших планах на будущее.

Но лежи, не лежи, а естественные потребности никуда не денутся.

Пришлось встать, потянуться, закутаться в шаль и на пояснице завязать узлом. Светлые волосы выбились из густой, толстой косы, но переплетать пока нет времени, пора «на двор сбегать», как говаривала моя бабуля в давние-давние времена…

У порога обнаружилась пара довольно приличных галош с малиновым нутром, и заботливо протёртые от деревенской грязи. И размер женский, не сорок пятый.

— Ну вот! Жизнь заиграла новыми красками, Васька, или ты Маркиз? Нет, ты определённо Василий Матроскин. Ладно, пойдём, поищем, где здесь нужду справляют…

Хотела было найти Мефодия, чтобы расспросить, где тут, что и как, да вдруг сама и вспомнила. Есть сортир на улице, а есть и в доме уборная наподобие наших септиков со сливом и трубой, только нужно выйти в холодные сени, потом сразу направо, по крытому коридору, вот и уборная, даже без запаха, смыв, правда, из ведра, но это всё равно лучше, чем обычный толчок, летом от него столько бы вони и мухоты было в доме.

Какое счастье, что туалет чистый, иначе я бы взвыла…

Хоть какие-то у хозяина требования остались, кроме тишины.

На улице после вчерашней непогоды разыгралось тепло, капель с крыши неустанно капает, и синички запели по-весеннему. Но выходить из дома желания нет никакого, кот так за мной и ходит, прям следит неотступно. Сидел, ждал на ступенях пока я уборную протестирую, а как вышла, начал мяукать и тереться об ноги.

— Что, кошачья твоя морда, почуял, кто в доме хозяйка, то-то же! Пойдём, кухню инспектировать, да руки заодно помоем.

На кухне печь едва теплится, типичная деревенская, с двумя прогарами для жарки и широким духовым шкафом. Для умывания чан с водой и ковшик на гвоздике висит у входа, а большое ведро с помоями поодаль.

Не сказать чтобы чисто, и идеально, типично мужское хозяйство, многое запущено и требует внимания. Здесь бы не помешало всё раза на три отмыть, а что-то и ножом отскоблить, но пока не время, успеется, а то за бурную деятельность можно и выговор схлопотать.

Уж не знаю, это мои личные воспоминания из детства, или Верочки, но накатило сентиментальное настроение от вида закопчённой печи, потрескивания огня, запаха дровишек, лежащих на полу. Не знаю, что меня дёрнуло, любопытство или практический интерес, но я проверила все полки, шкафчики и буфет, отыскала коричневый солодовый сахар, соль, муку, хороший кусок копчёного мяса с салом, разные крупы в старых туесах, простоквашу в горшочке под белой тряпочкой, соду, крынку со сливочным маслом. И недолго думая, на автопилоте развела плотное, но всё же жидковатое тесто для оладий. В любой непонятной ситуации я раньше всегда делала оладушки, с блинами возни больше, а эти у меня прям как пышки получаются, как оказалось, опыт не пропьёшь и со смертью не теряешь.

Подбросила в печь дров, протёрла широкую чугунную сковороду и начала жарить, изводя кота ароматами. Простокваши ему показалось мало, первый оладушек мы с ним и разделили.

— Ну что, вкусно? Василий Котофеевич, то-то же, ты теперь должен быть на моей стороне! Сейчас чайник вскипятим и сядем полдничать. Что? Говоришь, нашего вредного сожителя надо покормить? Думаешь, он добрее станет? — обращаюсь к коту, а сама стою спиной к двери, лицом к печи и вдруг слышу за спиной тот самый вредный голос нового хозяина моего имения.

— И что это вы на чужой кухне свои порядки начали наводить? Вас кто уполномочил?

Поворачиваюсь и на серьёзном глазу заявляю:

— Василий Котофеевич, он тут староста. Мы сейчас оладьи напечем, и освободим вам поле для деятельности, только чем вы питаться собрались, вот ведь вопрос…

— Сударыня, не ваше дело, чем я…

И тут на него снизошло осознание, что мои оладьи весьма притягательные и не только на вид, но и на вкус. Они заставили его сглотнуть и уставиться на глубокую тарелку с выпечкой, точно так же как за каждым оладушком следит Васька-кот.

— Могу поделиться, и чайник уже закипает…

Я наконец рассмотрела моего визави, соперника, а может быть, и врага в борьбе за дом.

Высокий, но не настолько, чтобы косяки макушкой сшибать. Темноволосый, довольно крепкий, как все здоровые люди в мире, где ко всему нужно прилагать усилия, роботов, машин нет, хотя слуги же. Крепкий, широкоплечий, но слегка сутулый и с подслеповатым прищуром, как у многих писарей, или работников пера и бумаги. В доме вообще царит полумрак, здесь заниматься интеллектуальными трудами совершенно неподходящее место. Но мне даже понравилось его лицо, прямой с горбинкой нос, впалые щёки, и довольно упрямый подбородок. Из-за близорукости взгляд нового хозяина, кажется, слишком уж пристальным. Вот почему мне он показался совсем недобрым. Хотя с чего я вообще взяла, что он добрый.

Он явный мизантроп…

Я рассматриваю его, он рассматривает меня, оладушки и пытается принять решение, какое не позволило бы мне почувствовать победу и остаться здесь на правах хотя бы экономки, и в то же время позволило бы ему отведать моих замечательных, ароматных оладушек.

Напряжённую тишину нарушил настойчивый вопль кота, требующий добавки хотя бы чего-то, хоть сметаны, хоть оладий, только бы дали…

— Вы всего полдня в имении и уже испортили кота. Он теперь орёт, словно имеет здесь права…

— Март! Ну так что, перемирие, пока ваши полицаи не приедут?

— Они приедут после распутицы, и это очень огорчает.

— Разве? Я шуметь не намерена, время от времени буду вас угощать чем-то вкусным, не требуя общения. Но выяснить, при каких условиях вы получили документы на дом, я бы хотела. Просто, чтобы понять, от чего отталкиваться в нашем вопросе.

— Вопроса никакого нет. У меня есть купчая, я заплатил огромную сумму, вашему мужу, нотариус все документы проверил…

— Да, но настоящий ли был нотариус? Хорошо, сейчас мы эти данные проверить не сможем. Посему предлагаю пока оставить всё как есть и не доводить до скандала, чтобы после разрешить конфликт по закону и без полиции и дела о душегубстве.

— Вы меня отравить намереваетесь?

— Почему я, у меня пока по отношению к вам агрессии нет, а вот у вас…

Чайник закипел и не дал мне сказать что-то едкое в адрес соперника.

Мы слегка дёргано, чтобы не задеть друг друга, начали суету у печки. Хозяин с чего-то решил, что я не смогу заварить чай так, как надо.

— А как вас зовут? А то как-то нехорошо, общаемся, оладьи вот есть вместе будем, а я вашего имени не знаю.

— Керн Фёдор Григорьевич, буду признателен, если вы поделитесь оладьями.

Я с великим трудом сдержалась, чтобы не рассмеяться. Кот Матроскин и дядя Фёдор. Шарика не хватает и почтальона Печкина. Поджала губы, утрамбовало в себе смех и щедро, аккуратно подцепляя вилочкой, наложила горочку пышной сдобы на отдельную тарелку. Он сам в плошку из крынки переложил густой сметаны, всё собрал на деревянный поднос и поблагодарив, сбежал к себе, я лишь успела крикнуть:

— Приятного аппетита, — и потом уже коту тихо. — Он явный мизантроп, но за оладушки даже мизантропы становятся чуточку милыми. Но, какой бы это ни был мир, мужчины везде одинаковые, принципы у него, видите ли, фа-фа-ля-ля, но стоит проголодаться, так готов продаться за оладушки! Ничего, приручим, сделаем из него человека, правда же, Василий Котофеевич?

— Мя-я-я-я-яу! Му-у-ур-р-р! — ответил продажный кот и снова принялся тереться мордочкой о мой подол. Одного я уже переманила на свою сторону. Мефодий и вовсе не против моего появления, осталось уломать дядю Фёдора.

Но потом я вдруг поняла, уломать? И что? Он утверждает, что купил это поместье, Верочка о сделке ни сном ни духом, так получается деньги на том счёте, что я вспомнила во время транса, принадлежат не этим прохиндеям, а мне?

— Вот чёрт! Это теперь мне надо адвокатов нанимать и поспешно? А как? И как доказать-то? Они поди уж всё растранжирили…

Совершенно никаких мыслей, кроме одной, пора поговорить с Керном начистоту. Но если я признаю, что дом продан, он меня выставит, а с теми гадами, я могу потом годами судиться, и без денег вряд ли выиграю.

Смотрю на довольную, круглую морду кота и понимаю, что просто так мне из этого дела не выпутаться.

Для начала решила послушать, что скажет тот нотариус, который проводил сделку, так у меня появятся хоть какие-то юридически обоснованные данные. А потом уже решать проблемы по мере их поступления…

И первая проблема – деньги. Хорошо, если они есть, хоть немного. Но плохо то, что они всегда заканчиваются, придётся изобрести способ, как их зарабатывать.

Глава 5. Пустые хлопоты

После плотного полдника поставила таз с водой на печь, чтобы помыть посуду, потом подумала и решила ещё и в большой кастрюле нагреть, надо бы смыть и с себя дорожную грязь. Замечаю за собой, что стараюсь не звякнуть лишний раз, прям как мышка, и всё под чутким взглядом кота Василия, сидит на лавочке и головой водит туда-сюда за моими телодвижениями, всё надеется на что-то вкусненькое.

Пришлось накрыть крышкой тазик с оставшимися оладьями, с этой серой наглой морды станется и с печи утащить вкусняшку.

Фёдор Григорьевич не спешит возвращать тарелку и кружку, а я не хочу лишний раз с ним устраивать стычку на пустом месте. Посему решаю первым делом, всё же перетряхнуть вещи Верочки, и потом найти для себя комнату с нормальной кроватью. А уж после всего этого, заняться своей личной гигиеной.

Наметив «прожекты» на ближайшие пару часов, поспешила к себе в маленькую гостиную, осторожно вытащила все вещи из саквояжей, всё старьё, но есть пара довольно приличных комплектов белья, какие непременно нужно постирать и просушить на улице, тогда затхлый запах уйдёт. Остальное бы тоже надо постирать, но не могу я носить старое, хоть убейте. Как только подсохнет дорога, проеду в небольшой городок, о котором говорил кучер, всего-то вёрст пять – семь от перекрёстка и куплю себе приличные вещи.

Рассуждаю, ну такая деловая, словно у меня есть чековая книжка, счёт или безлимитная карта.

В первой сумке ничего, во второй тоже.

— Так, и куда она успела спрятать свой ридикюль, ведь помню его, тоже старенький, на длинной ручке? Был же…

Осматриваю комнату и вдруг поняла.

Под подушкой на диване она легла спать и положила самое ценное под голову.

— А вот и ридикюль, а вот и документы, слава Богу целые, а вот и скрутка с купюрами.

Развязала верёвочку, раскрутила деньги, пересчитала, оказалось, почти сто рублей. Сначала появилось неприятное чувство стыда, словно я ворую у девочки, потом вспомнила, что мы с ней при каких-то странных обстоятельствах стали одним целым, и вроде как я сейчас свои кровные пересчитываю. Скорее всего, она их копила все года три замужества, отказывая себе во всём, и именно с одной целью — вернуться в деревеньку.

— Уф, слава богу, уже хоть что-то!

Снова убираю деньги в сумочку. И ещё раз рассматриваю личные документы. Карточка, как наш паспорт, но без фотографии. Метрика и данные о крещении, плотный конверт, в котором довольно старый тоненький лист, исписанный печатными буквами, и тремя официальными печатями. Городской управы, нотариуса и самого генерал-губернатора Трофимова. Не филькина грамота, а всё серьёзно!

Наследное право на имение в деревне «Кривотолково», по наследию от матушки Елизаветы Сергеевны Нестеровой, в девичестве Гурьева. И даты, судя по всему, почти пятнадцатилетней давности, пока с трудом ориентируюсь в местном мироустройстве и календаре.

Не сдержалась, вскочила и бегом в комнату к Фёдору Григорьевичу.

— Вот! Смотрите! У меня есть документ на право собственности! — наверное, слишком громко провопила, что заставила его вздрогнуть.

— Боже, я чуть кляксу на листе не оставил. Вас, сударыня, стучаться не учили?

— Учили! Но этот документ…

— Вы же мне его сами вчера показали! И мы уже обсудили этот спорный вопрос, что имение, скорее всего, отошло вашему покойному мужу, как ваше приданое, и он решил продать его, на своё усмотрение. А я купил…

— Но я не давала согласие…

Говорю, и сама себе не верю, потому что меня там не было, и иллюзии памяти могли сыграть любую шутку, а муж просто заставил подписать доверенность, и она даже не поняла, что подписывает. Уверенность на право остаться в этих стенах тает как последний снег в апреле…

Раздражение дяди Фёдора тому стало ярким подтверждением.

— Да, что ты будешь делать, оно в ряде случаев и не нужно. Если вы продолжите, то я вас выставлю, поезжайте в столицу и там разбирайтесь. Или я готов потерпеть вас, — в этот момент его взгляд красноречиво проскользил по пустой тарелке из-под оладий. — При условии, что вы прекратите суету и шум. Как только дорога просохнет, я завершу работу и проеду или вместе проедем в столицу и там разберёмся. Или вызовем местного нотариуса.

— Хорошо, поступим по-вашему, но скажите хотя бы сколько вы заплатили…

— Сто восемьдесят тысяч, за земли от реки, включая рощу, угодья за рощей и деревню, местные жители — теперь мои арендаторы.

— И всё же я чую подвох. Зря вы ввязались в это дело, Фёдор Григорьевич, мне кажется, вас облапошили.

— Полиция разберётся…

— Тогда вам надо поспешить, пока детки моего покойного мужа не спустили всё, они такие тупые, насколько я помню, что счета опустошат за неделю… И тогда будут возмещать вам убытки в год по сто рублей.

— Кхм, — кашлянул и заметно сглотнул ком в горле новый хозяин, а я молча сунула документ в карман и забрала его тарелку и кружку, уходя тихонько прикрыла дверь. Прекрасно понимая, что сделка настолько спорная, что суд, а он точно будет, может встать на сторону нового хозяина, и тогда мне укажут на двери.

Всегда есть выход и один из них – договориться с дядей Фёдором.

— Но это в самом худшем случае, — сама себя торможу на попытке отступить. Так бы поступила Верочка, начала бы умолять, просить. Но не я. За свою жизнь чётко усвоила, что нытиков не любят. Особенно мизантропы. — Завтра я сварю такие щи! Что этот мизантроп сам начнёт умолять меня остаться!

Такой план мне подходит больше, сейчас только на кухне наведу шороху, и, если надо, то прогуляюсь до деревни за продуктами, заодно хоть осмотрюсь. А там видно будет.

Глава 6. Фон-барон

На кухне нашлось всё для русских щей, в холодном уголке под столом притаилась небольшая кадка с квашеной капустой, причём очень вкусной, хрустящей, сладковатой, и чувствуется, что делали её с любовью, не шинковали, а грубо рубили в специальном корыте, эстетика так себе, но вкус отличный, самый подходящий.

Про копчёную солонину я и так помню, ещё утром раньше нашла в шкафчике, в ведре морковь немытая, и ещё какие-то овощи, возможно, репа или свёкла в потёмках не видно. Жаль, картошки нет. Но можно сделать с сушёными грибами, что ожерельем висят на нитке, забытые Мефодием, и перловую крупу, и без картошки обойдёмся, всё дело в наваре и вкусе.

Тут же перловку насыпала в миску и залила холодной водой, к утру она дойдёт до нужной кондиции и завтра быстро разварится.

Помыла в тёплой воде посуду, протёрла стол, подмела и решила отыскать себе спальню.

— Ох, барыня, это вы сами? — Мефодий вернулся с улицы с охапкой дров, осторожно положил у печи и заметил следы трудов моих праведных.

— Да, ничего сложного в этом нет. Чай горячий, вот тут вам оладьи остались, а это я себе воду поставила греться, чтобы обмыться.

— А я-то баню топлю. В бане-то сподручнее мыться. Или у вас, городских, к баням неприятие…

— Отчего же, абсолютное приятие, баню я люблю и уважаю. Отлично, скажете, когда можно будет пойти, первой или последней, я быстро.

— Да наш господин вечно до последнего ждёт, через пару часиков поспеет вода и идите.

— А тогда ещё один вопрос, спальню бы мне поудобнее и так, чтобы на ворчание хозяина не нарваться.

Старик не сдержался, взял один блинчик, целиком засунул в рот и, блаженно прикрыв глаза, прожевал.

— Вкусно, прям как в городских ресторациях. Спаленку я вам покажу, в ней ваша матушка почивали, и от хозяйских комнат подальше. Пойдёмте, ох, как бы не топать, а то…

Я и сама понимаю, чем нам грозит топот. И только кот Василий, раздосадованный, что мы покинули самое важное помещение, помчался впереди, посекундно оборачиваясь и требовательно мявкая. Допрыгается, что дядя Фёдор его из дома выставит.

Мы очень быстро, но смешно крадучись, как шайка грабителей мимо спящего вахтёра, прокрались мимо закрытой двери хозяйского кабинета, и через три комнаты Мефодий распахнул передо мной дверь в четвёртую.

— Вот тута они-с и жили. Постельное в шкафу, должно быть. Сами понимаете, прачки и кухарки в доме нет. В деревеньку ношу, там наша Пелагея стирает, штопает. Вот подушки, одеяла, всё как надоть. Берегли, пока дом без дела стоял.

Осматриваю миленькую комнатку, в которой уже лет двадцать никто не делал ремонт, но всё равно она женская, уютная, приятная. И пахнет травами, явно от моли и прочих незваных жучков, каждую осень развешивают и в шкафы кладут. Эти запахи так напоминают деревенский домик бабушки. Прям, как домой вернулась, так хорошо на душе, спокойно, что я решилась расспросить слугу о господине.

— Отлично, мне подходит. А скажите-ка мне, Мефодий, что у нашего барина за работа такая важная?

— Так, толмач…

Я даже поморщилась, не сразу поняла смысл, показалось, что это что-то церковное, старообрядное. Но Мефодий тут же пояснил:

— С одного языка на наш-то переписыват книжки дюже умные, я раз взглянул, ни бельмеса не понял, уж такие там знаки, что кто-то бы подумал, что это что-то запретное. Но вроде как учебники для учёных. Больше сказать не могу. Но состоятельный, денег не считает, с нас и аренду-то толком не берёт, мы его очень любим и уважаем за это. Еду ему деревенские приносят с радостью, только бы жил, да не продавал.

Он говорит неспешно, тихо, постоянно сбиваясь на деревенский говор, видимо, с ним хозяин городской речью почти не общается, а старые лакейские привычки уже давно позабыты. Он и не лакей, а смотритель нашего дома, хранитель памяти…

— А мою семью любили? — вдруг какая-то ревность кольнула под лопаткой, нахваливает дядю Фёдора. А как же мы, неужели такими плохими помещиками были?

— Как не любить, любили и уважали, вы люди милые, пригожие, матушка ваша очень сердобольная, да в городе курсы медицинские окончила. Все к ней за советом ходили, оттого и померла, хворобу какую-то подцепила от проезжего-то, привезли ей какого-то страдальца, они-с его выхаживали, да и сами заразились. Вот и делай людям добро. А потом и батюшка ваш от тоски…

Он рассказал мне трагическую историю, и я заметила слезинку в его выцветших глазах. А у меня сильнее сжалось сердце от нестерпимой боли и тоски.

— Спасибо, что рассказали и что помните былое, я уже и забыла.

— Ну да, вам годиков всего ничего было. Вас в приют благородных-то и отправили…

Я решила сменить тему, про прошлое пока не могу и даже не имею права рассуждать, и Ваське понятно, что жизнь Веры в приюте была ужасной. Бедная девочка, но у меня другая проблема.

— А чем село зарабатывает? Есть какой-то промысел?

— Да вроде нет. Как все крутимся: скотина, огороды, кто-то вяжет, кто-то лыко дерёт и корзины плетёт, по мелочи. На рынке приторговываем.

— А семена для огородов где-то купить можно? Я бы тоже посадила около усадьбы? Есть же место?

— Да, есть, полно от бани и дома, да и по уклону к реке, но по праву руку-то, хоть всё перепахать можно, там и было поле. А что вы хотели-то? У нас пшеницы не растут, капусту, маркошку, свеколку, редьку, вот и весь наш выбор невеликой, ну кто-то ещё огурцам промышляет бочками солят и в город, а больше-то чем – нечем.

Вот эта мысль про огурцы именно то, чего я и ждала, значит промысел есть, но его не афишируют, чтобы не платить лишнюю подать хозяину, хитрые какие…

— Так, а семена где купить? Я бы денег дала…

— А на днях наш староста в городок-то поедет, для всех закупит, и вам привезти могёт, семена дело копеечное, чай не обеднеет. Прям сажать хотите?

— Ничего другого мне пока не остаётся, с капусты хоть какой-то прок. Её и хранить удобнее всю зиму, и насолить можно, и щи, и пироги, может, если ещё тыквы есть, то можно и тыкву.

Наш разговор перешёл на простую деревенскую и понятную тему. Мефодий выслушал мои пожелания и согласился:

— Это вы верно подметили про капусту, и с тыквой такая же штука. А то, как хозяин уедет, а вы останетесь, и будет вам подспорье. Скажу старосте про семена, завтра же и скажу. Ну всё, пойду гляну на баньку-то, вдруг прогорела, долго шельма греется, большая, ух большая, а нам-то теперь куда такую большую баню-то…

Пошёл, ворча себе под нос, но около двери Фёдора Григорьевича замолчал и быстренько сбежал, не вызвав бурю протестов от толмача.

Я ещё раз осмотрелась, именно из этой спальни мне платья Мефодий-то и принёс. Пришлось так же крадучись перенести все пожитки сюда и отобрать те вещи, что нуждаются в срочной стирке. Заправила постель, открыла шторы и посмотрела на улицу. Обычный весенний пейзаж, кое-где проталины, грязь, как снег сойдёт да земля подсохнет, найму деревенских, и пусть мне вспашут землю. Думаю, что на первое время штук двести кочанов мне в самый раз будет. Уж я столько рецептов знаю, и самый коронный – красный. Капуста со свеклой, я уже предчувствую, что она здесь приживётся. Есть же фермерские хозяйства, кто делает квашеную капусту в город, а здесь огурцами торгуют, но огурцы хлопотные, им теплицы нужны. А я пойду простым путём.

Почему зацепилась именно за капусту, понятия не имею. Шить я не особая любительница, вязать умею, но чтобы прожить, это надо с утра до самой ночи спиц из рук не выпускать. Делопроизводство я местное не знаю, да и такая работа только в столице, а раз Вера оттуда уехала, то ловить там нечего. Здесь какой-никакой угол, кот и скромные перспективы на права собственности.

Кстати, об угле…

В комнате обнаружилось небольшое зеркальце, чуть меньше размера офисной бумаги. Притаилось внутри шкафа, открыла я дверцу, чтобы проинспектировать содержимое, оно сверкнуло отсветом от окна и показало мне новое лицо.

В первую секунду в глазах потемнело, голова закружилась, но тут же прояснилось сознание, очухалось, и отражение с великим любопытством уставилось на меня. Конечно, это я себя так пристально рассматриваю. И то, что я увидела, мне очень понравилась, славянская внешность налётом северной красоты. Светлые глаза, округлые щёчки с ямочками, слегка пухлые губы и хорошие зубы, что крайне ценно в мире без стоматологии. Это личико начинает сиять, стоит улыбнуться, должно быть, Вера рождена чтобы быть весёлой и счастливой. Такой и была, до гибели матушки, а в пансионах смешливых детей не любят. Затюкали её бедную, загнобили, а потом и муженёк со своей мерзкой роднёй. И теперь мне понятна лютая ненависть Авдотьи, это простая бабская зависть к естественной красоте молодой мачехи…