- -
- 100%
- +
Глава 1. Посылка
— Эй! Хозяева, есть кто живой! Принимайте посылку и с вас рубль за мои труды, умаялся я с вашей оказией, мало было забот всю дорогу, так ещё и с тракту свернуть пришлось и лишних пять вёрст проехать! Эй! Да есть ли кто?
Громкий вопль от палисадника и бесцеремонный стук в широкие ворота испугал Шурочку. Сейчас муж впадёт в мизантропию, и потом ей за этот акт вандализма какого-то залётного ямщика придётся расплачиваться, выслушивая нудные нотации, исполняя бессмысленные поручения, развлекая его превосходительство, как развлекают домашние питомцы хозяев.
— Чего сидишь! Поди, спроси, чего этому прощелыге надобно. Право слово, уж такая ты у меня медлительная и бестолковая, — проворчал Леонид Маркович, отложил вчерашнюю газету и лупу, через какую выискивал упущенные известия из трижды прочитанного вчерашнего «Губернского вестника». Ничего нового, кроме одной новости о предстоящей поездке самого губернатора в столицу.
У ворот стоит запылённая, старенькая почтовая бричка, совершенно незнакомая, местные ямщики все наперечёт, а этот, видать, из самой столицы. Шурочка хотела было возразить, что сие по делам городским, и ей ли открывать ворота, но решила не спорить. Что-то неприятное защемило душу, совершенно нехорошим предчувствием, как перед грозой.
Быстро накинула шаль, выбежала на двор, открыла калитку и охнула, чуть не упала.
— Барышня, получите вашу посылку, с вас рубль, можно ассигнацией, но лучше бы серебром! — ямщик тут же перешёл к делу и подтолкнул «посылку» за тощее плечико вперёд, однако не отпуская, в ожидании платы за доставку.
— Меня за долги из пансиона выгнали, я уж недел-ю-ю-ю скита-а-а-а-аюсь, сестричка, миленькая, прости меня. Прости, прими Бога ради…
Посылкой оказался тощий, покрытый слоем коричневатой дорожной пыли, мальчонка лет девяти, в выцветшей рубашке, коротких, драных штанах и ботинках на босу ногу. Увидев ошалевшее от неожиданной встречи лицо родной старшей сестры, вдруг зарыдал в голос, тяжело всхлипывая и сотрясаясь всем телом. По впалым детским щекам из огромных серых глаз протекли, размазывая грязь, тонкие ручейки слёз.
— Рубль! — гаркнул ямщик, не отпуская «живую посылку» без оплаты.
Шурочка моргнула, как очнулась.
— Лексей, но, а как же? Но почему? За тебя же платит мой муж, — не обращая внимания на требование ямщика, молодая женщина прижала кулачок к груди, чтобы унять сердечную боль, и последние слова произнесла шёпотом, оглянувшись на открытое окно в доме.
Мальчик лишь пожал плечиками и всхлипнул.
— Барыня, ей-богу, я с ним намаялся, у меня своих забот. Он ещё заболеть изволил, и я полдня с ним в трактире потерял и сейчас теряю, у меня срочный пакет в губернию, а я с вашей посылкой… Платите и прощайте.
— Это ребёнок! А не посылка! Как вам не стыдно…
Мужик зло зыркнул на получательницу и сплюнул на траву:
— Это мне-то стыдно? Вы вона в богатом доме, да при деньгах, а мальчонка тощий и на казённых харчах, так что постыдитесь и платите.
Из соседних домов на улицу уже выходят любопытствующие обыватели и прислушиваются к постыдному разговору у ворот самого градоначальника, почтеннейшего Леонида Марковича Гончарова.
Шурочка достала из-за пазухи драгоценную монету, всунула в грязную руку «почтальона» и выдернула из его крепкой хватки мальчика. Завела обессиленного ребёнка во двор, закрыла высокую калитку и, не успев сообразить, как быть в этой ужасной ситуации, услышала грозный голос мужа.
— Это как понимать? Александра Андреевна, я женился на вас с условием, что ни один из ваших родственников на порог наш не заявится. Моргнуть не успел, а у меня уже весь дом в приживалках. Убирайте его с глаз, чтобы…
— Тогда я уйду с ним! — внезапно Шурочка выдвинула встречный ультиматум, впервые за два года непосильной, безропотной каторги, какую она и терпела только ради своего брата, а теперь выходит, что всё зря. И муж обманул, ничего за мальчика не платил, а ей пользовался, как рабыней.
— Не посмеешь, вспомни писание, да прилипнет жена к мужу своему…
— В писании всё иначе. Позвольте, я заберу свои тряпки, всё, что привезла с собой, потому как ничего нового вы мне и не купили. Да мне и не надо… Мы с Алёшей уезжаем, — поджав губы, чтобы не дрожали, но решительно ответила женщина. Терять ей более нечего…
— Стоять, куда собралась? Ты моя собственность, весь дом на тебе, мало мне позора, так ещё скандал от собственной жены получать? Хорошо. Пусть мальчик остаётся, по дому работы полно и ему занятия найдутся, на глаза мне не показываться, сидеть тихо, трудиться усердно, и помни мою щедрость, тебя приютил, и твоего брата, одно это дорогого стоит, — сквозь зубы процедил Предводитель уездного дворянства. Ещё раз взглянул на жену и вспомнил о важном деле. — А сейчас пройдёмте-с, сударыня, в кабинет, вы должны поставить свои подписи в некоторых документах. Мальчик пусть ждёт, и в таком виде его в дом не пускать, сплошная пыль да грязь от этих детей и разорительство. Я своих не завёл, чтобы не терпеть убытки, а тут чужого подкидыша, за что мне сия обуза?
Продолжая ворчать, Леонид Маркович прошёл в дом по скрипучему полу, создавая неприятную какофонию звуков, от которых у него же начинается лютая ипохондрия.
Жена тихонько шмыгнула носом, молча показала брату на лавочку у крыльца и пошла за строгим мужем в кабинет, снова расписываться в каких-то бумагах, сути которых она не понимает, а муж не считает нужным ей пояснять.
— Вот здесь полностью имя выведи, да красиво, потом подпись. И вот тут. Вот ещё, рассердили меня, так я и запамятовал о самом важном-то, завтра мы едем с инспекцией, проверить съезд в город с тракта и забор на погосте. Возьму тебя с собой, и чтобы нарядилась, а то смотреть противно. Пусть люди знают, что тебе у меня хорошо и вольготно живётся. И этот самый, зонтик кружевной возьми. Скоро к нам сам генерал-губернатор проездом заедет, САМ! — Леонид Маркович многозначительно поднял указательный палец, искривлённый артритом, чтобы указать на важность момента, какой случается дважды в год. Первый, когда его Сиятельство проезжает в столицу, а через три недели проездом обратно, иногда делает честь и останавливается на ночлег, но чаще проезжает мимо, не признавая убогий уездный город достойным своего сиятельного внимания.
— Зонтик сломался ещё в прошлом году, вы приказали его починить, но он рассыпался, нечем мне хвастаться перед людьми, — тихим голосом напомнила Шурочка, и тут же получила очередной выговор, счёт которым потеряла ещё год назад.
— Всё у тебя сыплется, зонтик моей матушке двадцать лет служил и не рассыпался… Тогда шаль цветастую и шляпку соломенную с цветами, и чтобы счастьем сияла, поняла?
Шурочка вздохнула:
— Как не понять, всё поняла, кроме одного, Ваше превосходительство, вы же обещали платить за пансион. Я только потому и согласилась на ваше предложение…
— Какая у тебя, однако продажна душа, как у всех женщин. Забыла, из какой грязи я тебя забрал? Предложение! Это был акт самопожертвования, я спас тебя! И хоть бы каплю благодарности! Прачка, кухарка, дочь пьяницы, да я облагодетельствовал тебя, дал кров, работу и достойное положение в обществе, и за все мои заботы, мне же упрёк? И как у тебя, Александра, язык повернулся меня обвинить? Ежели б я этого отпрыска неблагочестивого рода вашего выставил, а то принял и не отказываюсь взрастить, но ты и тут мне упрёки чинишь. Не изволь жалобиться, но за такие слова и мысли ты должна понести существенное наказание, неделя без ужина. И молись усерднее, молись, чтобы все твои помыслы очистились, — его склонность из всего устраивать бесконечную лекцию снова взяла верх.
Шурочке пришлось выслушать всё до последнего слова, что накопилось у мужа, и как только тот закрыл на секунду рот, чтобы перевести дух и припомнить ещё какие-то наиважнейшие темы для порицания нерадивой жены, она тихонько вышла из кабинета. Умудрившись ни разу не скрипнуть не одной из половиц…
Оставить кухарку без ужина – это ещё умудриться надо. А Шурочка в этом доме третий год и кухарка, и горничная, и прачка, и лакей, и ещё кем-то в городской управе числится, вот из-за этих документиков, что она сейчас так тщательно подписывала и сдался муженёк, не иначе.
Шурочка окончательно осознала себя рабыней скупердяя, да такого, что и пыли у него из дома без дозволения нельзя смести и вынести, а уж про всё остальное и подумать невозможно.
— Бежать надо, бежать. Ох, рубль отдала, всего четыре осталось, куда я с такой деньгой и Алёшей, Боженька, ежели ты меня слышишь, будь добренький, помоги нам сиротам, спаси от окаянного…
Прошептала, оглянулась, перекрестилась и поспешила к брату, отмывать, кормить и устраивать, радуясь хотя бы тому, что теперь душа не будет болеть за него, где он там, да как, а теперь перед глазами, а станет совсем невмоготу, так и сбежать в губернский город, наняться хоть бы кем, да и жить. И сама же поняла, что муж её из-под земли и с того света достанет, не будет ей от него покоя на этом свете. Ой не те молитвы в голову лезут, ой не те…
— Что б тебе ни дна ни покрышки и самые экономные похороны, скупердяй несчастный, чтоб ты сам себе пожалел стакан воды, — и тут же перекрестила свой рот, грехопадение совершено, а раскаяния так и не наступило.
Глава 2. Откуда деньги, Шура?
Шурочка без лишнего шума, быстро отправила братца в баню, где есть ещё тёпленькая вода. Наградив мальчика старым полотенцем, обмылком, рубашкой и не бог весть откуда взявшимися в доме старыми детскими штанами, не иначе самого Леонида Марковича наследие. В баню же отнесла кусок пирога и горячий морс со смородиновым вареньем на ужин оголодавшему с дороги Алёше.
— Мойся скорее, пока не стемнело да уложу тебя в своей комнате на диване. Ох, горюшко моё. Как нам теперь быть-то?
— Может быть, бежать? Я посыльным пойду, а ты в услужение, всё лучше, чем с этим хлыщом, — прошептал Лёша, жуя пирог и запивая морсом.
— Много ты понимаешь, от законного мужа сбежать невозможно. Найдут, накажут и вернут, а ещё хуже в монастырь, другого пути-то нет. Всё после поговорим, мойся, я за тобой приду.
Через полчаса, измотанный тяжёлой дорогой Лёша уснул на твёрдом, затёртом до белёсых пятен диванчике, должно быть помнящим французскую оккупацию двенадцатого года. Шурочка смахнула слезинку и вышла в небольшую столовую, закончить своё рукоделие, теперь трудиться придётся раза в три больше, деньги нужны непременно.
В коридоре послышались шаги, быстрее загасила второй огарок свечи, чтобы скрыть смертный грех расточительства. Спрятала рукоделие под небольшую думочку на креслице, взяла книжечку и сделала вид, что читает.
Молодая жена изучила все повадки мужа, и чтобы не тревожить его душевный покой и не огорчать лишний раз, рискуя получить выговор и наказание. Научилась искусно скрывать следы своих малюсеньких, ничтожных преступлений, так чтобы не нарушать семейную идиллию, какая держится на важных принципах морали.
В основном вся мораль Леонида Марковича Гончарова сводилась к одному принципу, возведённому до уровня религиозного служения, и сформулированному в кратчайшую заповедь: «Копейка рубль бережёт». Попросту скупердяйство и жадность, доведённая до такого немыслимого абсурда, что он и женился на Шурочке, чтобы не платить двадцати рублей экономке.
Посчитав, прикинув, во сколько обойдётся ему содержание одной души женского пола, пересчитав на свои годы, да помножив на экономию ещё и на сиделке в случае чего, решение оказалось наивернейшим. А ежели её не трогать как женщину, то она не посмеет родить, и со временем станет самым экономным приобретением, но как он ошибся, вместо одного рта, теперь у него два.
Столь поздний визит не обещает ничего доброго, поди снова нашлись поводы для отчитки и нравоучений, коими муж-праведник щедро награждает жену, вместо карманных денег. Шурочка вскочила со своего места, вытянулась, как солдат на плацу, и, не дожидаясь каверзных вопросов, сама отчиталась:
— Вечер добрый, Леонид Маркович, я по дому уже всё сделала, хотелось немного почитать перед сном, но уже свет гашу, завтра вам на завтрак-то что подать? — её трепетный страх перед кормильцем, благодетелем проявился в дрожании приятного голоса, другой бы муж слушал и слушал, но Леониду Марковичу все эти пошлые финтифлюшки, что пишут в романах про женский пол, и даром не нужны, и даже бы, если б приплатили.
— Александра Андреевна, потрудитесь объясниться, тот рубль, какой вы сегодня отдали ямщику, как у вас образовался? Вы меня обворовывать вздумали?
Шурочка опустила голову, покраснела и прикусила губу, как делала с детства, в моменты, когда такая же сварливая тётка отчитывала её, почём зря, а попросту срывала свою злобу от безденежья.
— Помилуйте, не обвиняйте в таком грехе-то.
— Но откуда у вас, сударыня, такая сумма, я вам жалование не плачу, вы сами знаете времена тяжкие, во всём нужна мера, воздержание и экономия. Я и без того на вас поиздержался, вас обыскать? Приказать раздеться? Куда вы спрятали свои клады.
Напряжение нарастает, за окном собака прогремела цепью, ещё раз тявкнула и ушла спать, Шурочка решилась признаться, чтобы не дай бог перед этим кровопийцей не пришлось ещё и раздеваться для обыска:
— Я взяла подработку, восстанавливаю кружева, или штопаю на заказ, или вяжу, это мой заработок за три месяца. У вас я ни копейки не взяла, — внезапно в голосе жены появилась тихая настойчивость, но муж на неё не обратил ни малейшего внимания и продолжил нотацию:
— Я так и думал! Так и думал! Нет, ну вы посмотрите на неё, ест мой хлеб, живёт в моём доме, при моих свечах штопает всякому сброду дырки на носках, и она меня не обворовывает? Вы сударыня, вы…, да я вам больше скажу, вы меня позорите! Этими своими промыслами позорите меня, почтенного человека, перед лицом общественности. Это где видано, чтобы жена Предводителя дворянства ходила по домам в поисках подработки, и ещё какой, самой последней. Я так и думал, так и думал! Тьфу на вас, ей-богу. А ведь мне обещали, что выдают девицу крайне покладистую, в строгости воспитанную в патриархальных традициях, чтущую мужа своего…
Он хотел ещё что-то такое же эпохальное и великое приплести к делу о целом рубле, но словарный запас на этот раз оказался скудным.
Шурочка вздохнула:
— Я больше не буду? Пойду, что свечи зря жечь, помолюсь перед сном по памяти…
— Вот, праведное дело, а молиться то, о чём собираешься, душа моя? — голос мужа вдруг едва заметно потеплел, что с ним случается в редкие моменты сентиментального приступа.
— О вашем здоровье, кормилец мой! О вашем здоровье, о чём же мне ещё молиться…
— Праведные слова. Но за рубль я у тебя ещё спрошу, это надо, какое транжирство, ладно бы заработала и на себя потратила, чтобы мужа не позорить видом своим блёклым и потрёпанным, так она отдала этому прощелыге, считай, выкинула, с него бы и десяти копеек достало. И когда я тебя экономности приучу, кошки и те быстрее домашние правила понимают, — его склонность из всего устраивать лекцию снова взяла верх. Когда он увлёкся настолько, что запрокинул голову и прикрыл глаза, сочиняя ещё какие-то предлоги для порицания, жена молча вышла и прикрыла за собой дверь.
— Свалился на мою голову упырь проклятый, этим рублём теперь десять лет порицать будет, ох, прости меня, Господи, грешна, грешна, но сам видишь, Отец наш небесный, сам видишь, в каком грехе живу, — трижды перекрестилась и поспешила к себе, заперлась на крючок, проверила сон братца и легла в прохладную, влажную постель. — Ох, подтопить бы печь. Дожди всю неделю льют, дом уж отсырел, да плесенью пропах. Ох, Матерь Божья, за какие такие грехи я заслужила сущее наказание?
Закрыла глаза и вспомнилась ясно картина, как почти три года назад, её, нищую сиротку, сосватали за «богатого» Предводителя уездного дворянства. Уж такого почтенного и уважаемого, что грязь с его сапог сама осыпается, чтобы не осквернять.
— Ох, всё отдала бы, за волю, хоть бы толику продыху, хоть бы кто сказал, в какую кабалу попадаю, бежала бы, не оглядываясь, если б одна, да как Алёшу было бросить? Никак…
Всхлипнула от безысходности, завтра день грозит новыми испытаниями, а у мужа теперь появилась новая кознь, не только над женой, но и над мальчиком издеваться, подлец не упустит сию возможность, ни за что не упустит…
Глава 3. Кара
Не спится в холодной постели молодой женщине, думы тяжкие в голове крутятся одна другой печальнее.
Вспомнив свою жизнь при муже до мельчайших подробностей, Шурочка брезгливо дёрнулась, словно её змея коснулась в траве. Ладно бы он был хотя бы добрым, но он скупердяй первого ранга, если в сословиях вообще есть ранги скупости и чёрствости. И ладно бы хоть толику привлекательности, чтобы хоть было за что зацепиться, и не испытывать хотя бы отвращения, стоя перед узурпатором.
Приличных слов нет, как описать массивную фигуру, человека не молодого и с белёсыми глазами на узком лице, большим, красноватым носом, бритым подбородком с ямочкой и бакенбардами на аглицкий манер, и большой лысиной, прикрытой тонким слоем очень длинных и редких волосинок через всю голову слева направо, как линеечки в тетрадке. Красавцем жених никогда и не был, в нём не находилось хоть сколько ни будь привлекательных черт, какие с возрастом пусть увядают, но оставляют хотя бы намёк.
Ни единого намёка.
Муж оказался абсолютным злом воплоти, со всеми пороками, о каких сам же говорит, как о достоинствах, в высшей степени благостных.
Повернулась несчастная жена на другой бок и проворчала, делая нотацию сама себе, но с интонациями, присущими мужу:
— Глупая, какая же я глупая была, наивная дурочка. Как увидела жениха, тогда и надо было бежать, бежать, бежать, и даже в прачках я была бы себе хозяйкой, даже в кухарках получала бы пятнадцати рублей, и жила в своё удовольствие и за брата платить хватило бы, а теперь раба, и не помрёт он, такой хрыч меня в могилу загонит и снова женится на сироте, нас таких на его долгий век с лихвой. Что б ему.
Горючая слезинка скатилась на подушку, промелькнула одна наивная мысль, вот если бы генерал-губернатор к ним пожаловал, то она бы упала к нему в ноги и…
И ничего бы не сказала, а если и сказала, то мужу приказали бы тщательнее за женой следить. А уж Леонид Маркович её не только ужина, а и вовсе бы лишил всего пропитания.
Никаких идей спасения, совершенно никаких.
Понятное дело, что никуда она не сбежит, а если и сбежит, то её точно вернут или в монастырь отправят, на перевоспитание, и тогда с братцем совершенная катастрофа выйдет.
Ещё раз усердно помолилась и уснула.
Долго ли проспала, мало ли, но очнулась от грохота, да такого, что сердечко зашлось, ручки белые затряслись.
Гроза с громом? Шторм?
Мысли, не успев отойти ото сна, спутались, дрожью промелькнула в голове мысль, что всё пропало, и она сейчас прямиком попадёт в ад за то, что желает мужу скорой смерти.
Снова стук и громкий лай собак привели молодую грешницу в чувства.
— Хозяева! Срочно открывайте, карета генерал-губернатора на тракте сломалась! Не доехали до вас! Помощь нужна вёрст семь отсюда!
Старый конюх Гончаровых что-то крикнул и открыл ворота, Шурочка из-за раскидистого куста жасмина не смогла рассмотреть гонца в окно, но услышала, что в карете помимо самого генерал-губернатора, его жена и сынок, время уже за полночь, там вблизи достойного дома нет для их ночлега…
Наконец, и Леонид Маркович очухался, от одного упоминания о генерал-губернаторе его чуть «Кондрат не хватил», что-то проворчал в своих комнатах и вдруг шумно, торопливо постучал в спальню жены:
— Александра, собирайся, поедешь со мной, ежели что, поможешь жене Его Сиятельства, возьми с собой морсу, да пирога кусок, поторопись. И платье своё лучшее надень! Сопроводим почтенное семейство к помещице Авдеевой, у неё всегда есть комнаты свободные, а нам такие расходы не по карману…
Даже здесь он не посмел нарушить свои священные принципы и не взял на себя расходы на содержание даже такого высочайшего гостя, но Шурочка только обрадовалась. Ей тоже лишние трепетные хлопоты с постояльцами ни к чему, да и боязно, первый человек на губернии да под одной с ними крышей, да, Боже упаси от таких страстей.
Предупредила испуганного братца, что скоро вернётся, чтобы спал и ни о чём не волновался, быстро собралась, прогремела на кухне склянками, выбрала самую чистую, навела смородинного морса, завернула в чистый отрез пирог с обеда, прошептав: «Не побрезговали бы моей стряпнёй-то, а то опозоримся, они чай кулебяки в своих дворцах не едят».
— Да сколько тебя ждать-то, кулёма, Макар уж запряг, а ты всё возишься, э-эй. Дождь начинается, пшла быстрей в карету.
Леонид не на шутку встревоженный и сердитый, подтолкнул жену к выходу. Через несколько минут мужчины обговорили дело, и посыльный поехал перед каретой. Оказалось, что спор вышел из-за переправы через полноводную реку. Кучер предводителя посмел выразить сомнения на счёт, только что отремонтированного тремя крепкими досками моста в центре города, и попросил дозволения проехать вокруг, на пять вёрст дольше, но там-то выше по течению мост крепче да шире…
За то и получил строжайший выговор от Леонида Марковича, мол, кто он такой сомневаться деяниями и решениями самого председателя уездного дворянского собрания, в собрании мужи поумнее всех собрались и ежели постановили, что мост крепкий, значит, так тому и быть!
Ведомый этим постановлением, а ещё злостью на судьбу, что приходится служить у такого скряги, кучер влетел на горбатый, деревянный мост вслед за верховым гонцом, намереваясь на скорости проскочить опасное место.
Но лошадь оступилась, попав копытом в новую щель, дёрнулась от страха, и раздался немыслимо страшный, адский треск. Бедная Шурочка вцепилась в корзину с провиантом, зажмурилась и по женской привычке начала шептать молитву о спасении её грешной души.
Через несколько секунд всё было кончено.
Мост рухнул, утягивая за собой старенькую карету предводителя, который сам-то попытался выскочить в последний момент, забыв про жену, про долг чести и про генерал-губернатора в сломанной карете на тракте.
Река после двух недель проливных дождей напиталась влагой, наполнилась силами и безжалостно понесла куда-то брёвна, доски и разбитую карету, унося за собой испуганную до оцепенения Шурочку. Очередной удар о бревно и карета рассыпалась.
Сначала перед глазами женщины возникла леденящая душу тьма, а потом свет и тепло…
— Рай? Неужто так быстро, да и слава тебе, Господи, отмучилась, — прошептала Шурочка и благостно прикрыла глаза. Согрелась, вкусила райского блаженства, но вдруг услышала мужские раздражённые голоса где-то рядом:
— Вы обязаны эту женщину с того света вернуть и на ноги поставить, она лишь в глубоком обмороке, ничего серьёзного. Делайте что хотите, Казимир Сидорович, что угодно…
— Но помилуйте, она день в воде пробыла, пульс есть, но слаба, переохладилась. Тут от меня ничего не зависит, на всё воля Божия! — простонал старческий голос, очень похожий на голос городского лекаря, Шурочке захотелось отмахнуться от этих кошмаров, отогнать от себя говоривших, но не смогла.
Пришлось слушать и ужасаться:
— Наш прохиндей Гончаров всю городскую казну на её имя переписал, через три недели на обратном пути к нам обязательно заедет Генерал-губернатор с ревизией, и я не собираюсь отвечать перед судом за нерадивость Леонида Марковича. Вот у нас есть его жена, она теперь за все его грехи и в ответе, знаете же поговорку: «Муж и жена – одна сатана!», они в сговоре, вместе казну обкрадывали. Его не нашли, видать течением унесло, путь теперь она отдувается и на каторгу идёт за растраты. Оживляйте, иначе я вас тоже припишу к этой шайке-лейке! — прорычал злой голос, где-то вдали, там, где осталось бесчувственное тело несчастной.
— Помилуйте, не взыщите, сделаю, что смогу!
Неприятная, лекарственная жидкость вдруг проникла в приоткрытый рот Шурочки и её душа, что есть мочи завопила: «НЕ-Е-ЕТ!»
Но было уже поздно, райский сад начал меркнуть…
Этого Шурочка допустить не могла:
— ПОМОГИТЕ! Меня на каторгу хотят, невиноватая я-я-я-я! Помогите! — завопила её душа, распугивая райских птиц и сметая золотистую пыльцу райских цветов. Она сопротивлялась, но какая-то сила её неумолимо потянула назад, во тьму, боль и реальность. — Помогите, я столько страдала, чтобы оказаться здесь, помогите! О боже, что же я делаю, там же братик, ох…
Невинная душа в смятении вспыхнула, приняла свою долю и уже перестала бороться, готовая идти на муки ради брата, снова ожить и получить ещё одну порцию неприятностей, после которых в райский сад можно и не вернуться.