Княгиня-служанка. Берегиня рода

Глава 1

— Куда подевалась, Васька! Вечно куда-то заныкается и ходи ищи её. Васька! Подь сюда, барыня сказала, что не будут тебя лупить за дыру на платье…

Грубый старческий голос раздался где-то наверху, потом гулкий топот и мне в лицо посыпалась пыль.

Первую секунду я онемела от ужаса, ошеломлённая внезапной сменой окружения, колени упираются в крышку, руки невозможно вытянуть, повсюду стенки из холодных, сырых досок, меня заперли в тесный ящик, гроб…

Если бы не вопли надо мной, топот и постоянно сыплющаяся пыль, то я бы лишилась сознания от ужаса. Словно кто-то подслушал мои кошмары и исполнил их, я с детства боюсь уснуть так крепко, что люди не распознают и похоронят заживо.

Но сейчас я жива, и сверху кто-то есть.

Сейчас я им задам!

— Эй, кто там! Сейчас же освободите, если вы похитили меня из дворца ради выкупа, то мой муж…

Я не успела договорить, как крышка над моей головой громко скрипнула и поднялась.

— Васька, совсем рехнулась? Так и думал, что ты в подполе затаишься, вот шельма, быть тебе поротой. Ой берегла бы свою опу, а то будешь неделю стоя есть. Вылазь давай!

— Вы путаете, я Софья, и не смейте…

— Ну всё, совсем девка того, кукухой поехала. Послушай, Васенька, совета старика – молчи, спряталась, не получила выволочку за испорченное платье и моли бога, чтобы на тебя не серчали. Вылазь и дуй на кухню, кухарке помогать. Вот горе, мало что сирота, так ещё и дурочка. Совсем боженька обидел девку.

Крепкий старик протянул руку и одной левой вытащил меня из холодной тьмы подвала. Голова так сильно закружилась, что я качнулась и чуть было не рухнула обратно вниз.

— Да стой ты, пошли скорее, спрячься у Христи, она тебя горячим отпоит, да и начнёшь соображать.

— Но это не я…

— Знамо дело, не ты, это ж Евдокия напакостила, да на тебя свалила вину-то. А Марина матери наябедничала, вот тебе и попало. Но теперь все смотрины отменяются, так что успеешь починить платье-то до приезда женихов. В княжестве объявили траур…

Старик тихо ворчит и постоянно подталкивает меня в спину, заставляя быстрее идти куда-то, по совершенно незнакомому дому. Это не дом, а большая изба с очень низкими проёмами, потемневшими деревянными стенами, и таким удушающим запахом, словно здесь стрелецкий полк ночевал, да вместе с конями. Я всё ещё туго соображаю, и тело в оцепенении, будто меня змея укусила, ни единого слова не поняла из того, что сейчас рассказал незнакомец.

Ни единого слова кроме одного: «Траур!».

— Траур?

— От, ты ж… ну, а что? Траур же объявлен молодая жена нашего князя, княгиня Софья скончалась скоропостижно. Он, говорят, убивается по жене-то, да младенчик остался, вот горе-то нам всем…

В этот момент мои ноги подкосились, и если бы не мгновенная реакция старика, то упала бы на пол.

— Да куды тебя! Васька…

— Я не Васька, я княгиня Софья, живая, отведите меня во дворец к мужу, сейчас же.

— Ежели ты княгиня, то я князь. Ну что ты будешь делать с несчастной, совсем рехнулась. Христя, пусть у тебя Васька отсидится, головой ударилась, совсем дурная стала, за такие речи быть ей битой. Ей-богу.

— Пусть вон в уголок сядет, сейчас пельмени лепить начнём, так что лишние руки понадобятся. А на-ка тебе, девонька, хлебни навару куриного, хоть оживёшь, — дородная, раскрасневшаяся тётка суетилась на небольшой, тёмной кухне, и между делом усадила меня за стол, поставила плошку и наказала пить, пока тёплое.

Протягиваю руку к посудине и замечаю, что это совершенно точно не мои руки. Моя-то рука, как крыло лебедя, пальцы белые, длинные, ногти красивые, а у этой замарашки обгрызены, словно она ножниц не видела, и под ногтями серый налёт. Да и одежда срамная, у нас во дворце в такой даже самые последние подёнщики не посмели бы объявиться.

Делаю глоток золотистого бульона и чувствую, что начинаю согреваться и оживать. Эти люди мне явно не помощники, что-то такое произошло, что я вдруг оказалась здесь, да и я ли?

Траур объявлен, муж оплакивает меня, и скоро похоронят живую, а мой сынок?

Щипаю себя – не помогает, шлёпаю со всей силы по щеке, только бы очнутся, выбраться из этого ужасного кошмара, я совершенно точно сплю, мне всё это снится.

— Матерь Божия, Василиса, в своём ли ты уме? Мало тебя хозяйка бьёт, так ты сама себя хлещешь.

— Мне надо проснуться, очнуться! Я не она, меня здесь нет. Нет меня, я там, там…

Слёзы сдержать невозможно, потому что умом начинаю осознавать, что вся моя жизнь где-то там, во дворце князя Михаила, и весь смысл моей жизни остался там – сынок Богдан! Маленький совсем, и один без материнской защиты. Кто-то сотворил со мной такое зло, лишив всего, но так, чтобы я страдала, зная, что через год траура мой муж будет искать себе новую жену, и тогда мой малыш…

Даже страшно подумать, что будет с моим сыном при мачехе. Он первенец, он наследник, и ни одна женщина не потерпит его первенства и захочет расчистить место для своего сыночка…

Новое сердце сжалось от невыносимой боли, кажется, я сейчас и в этом теле умру от ужаса, какой вдруг беспощадно обрушился на меня, как снежная глыба с крыши и не убила, но одну-единственную мысль вбила: «Я должна вернуться во дворец, хоть кем, но быть рядом с сыном и защищать его, всё равно как выгляжу, это уже не важно, меня лишили красоты, лишили титула, лишили сил и мужа, но пока я жива, я – мать!».

Появилась цель и сознание прояснилось, как пелена спала. Прямо сейчас скажу, что на двор надо, и сбегу. Княжеский дворец найти совершенно нетрудно, его белокаменные купола видны со всех окраин города. А там уж что-то придумаю, упаду в ноги к князю, прошепчу ему самые тайные наши тайны, и он поверит…

Мои наивные размышления о том, что меня замарашку допустят перед лицо первейшего князя, прервались гневным криком, снова я кому-то понадобилась, минуты не проходит, чтобы кто-то в этом доме не вопил:

— Васька, куда запропастилась! Дурында несчастная, погибель на мою душу праведную, платье моей доченьки испортила, прожгла, а чинить кто будет? Ну только найду тебя и за косу оттаскаю, видит Бог, сколько я тебя терпела…

Разумом я не успела осознать, что это меня собираются за косу, а тело уже замерло, застыло от ужаса, вот от кого Василиса спряталась в подполье…

Дорогие мои читатели, добро пожаловать в новую историю. Русский колорит, магия, мистика, приключения, сложные отношения, испытания и романтика, а как же без неё! Очень нужна ваша поддержка, добавляйте в библиотеку, читайте, пишите комментарии, ставьте лайки, чтобы мне добавить писательского энтузиазма! Спасибо большое, что выбрали захватывающую историю восхождения княгини.

Глава 2

— Вот ты где, на твоё счастье, траур объявили, смотрины перенесли, женихи приедут к нам только через пару недель, так что сейчас же иди и штопай платье, какое прожгла, иначе я на твоей роже утюгом. Не девка, а сплошное разорительство. Никакой пользы, лишний рот, только из-за косы и держу, глаза б мои тебя не видели!

На кухню втиснулась дородная баба в мещанских одеждах и с платьем в руках, потрясла им перед моим носом, не боясь испачкать, уж как от неё разит крепеньким, что нос зажать хочется. Да в словах она и вовсе стеснения не знает, хуже последнего пропойцы. Даже дородная Христя вжалась в угол между рукомойником и печью.

Сижу, моргаю и молчу, совершенно не понимаю происходящего, и почему всем есть до меня дело? Да ладно бы дело, а то подлинная вражеская атака.

— Госпожа, она не в себе, бормочет что-то, по щекам себя хлещет, вы бы ей пока платье-то не доверяли, того и гляди испортит. Сейчас отойдёт, очухается, да и пусть сидит штопает, — с тревогой в голосе пояснила Христя и, кивнув в мою сторону, покрутила у виска для острастки и тем, видимо, спасла меня от тяжёлой участи битой быть.

Тётка, какую кухарка назвала госпожой, с недоверием посмотрела на меня, поморщилась, подумала и приняла непростое решение, не распускать руки:

— Мало тебя били, платье оставлю в твоей коморке, и не дай бог, за несколько дней не заштопаешь дыру, да так, чтобы стало ещё красивее, чем раньше. Прибью и скажу, что так и было.

— Я не умею штопать…

— Зарасти, а что же ты умеешь, кулёма? Мы к ней со всей душой, а она вона что, от работы отлынивает? Рыбу потрошить, дрова таскать? Так это мы тебе тоже устроим, да ещё в свинарнике, вот самое твоё место, дождёшься…

Поток ругани вдруг стих, и я, припомнив, каким рукоделием умею заниматься, тихо ответила:

— Вышивать, — неуверенно пожимаю плечами.

А у самой одна мысль, как бы сбежать, и далеко ли от дворца я очутилась, только бы эти люди не заперли меня, может быть, в свинарник попросится, из свинарника-то сбежать сподручнее.

— Значит, будешь вышивать, невелика разница. Но платья к смотринам должны быть готовы, девочкам замуж пора, и этот проклятый траур нам не помешает. Заштопаешь платье, и потом в свинарник, чтобы глаза мои тебя не видели. Да и женихам нечего на лишнюю девку смотреть.

Тётка не оставила платье на грязной кухне, зыркнула на меня с ненавистью и вышла, крикнув через плечо кухарке:

— Как в себя придёт, пущай садится за работу, нечего хлеб даром есть, проследи, чтобы не шлялась без дела. Платье оставлю в коморке.

Христя вздохнула, покачала головой на короткой шее, как деревянный болванчик, и сжалилась надо мной:

— На вот тебе кусок вчерашнего пирога, должно быть, от голода у тебя помутнение ума-то, ох горемыка, после смерти дядьки уж к тебе в этом доме хуже, чем к скотине относятся.

— А коморка, это что? — впервые услышала странное слово, но поняла, что там должна шить.

— От горе, да под крышей на чердаке, сейчас выйдешь, потом будет лестница и наверх. Там твоя светёлка и есть. Ты платье-то не испортишь? А то ежели шить разучилась, то лучше сказать сразу-то, уж лучше в свинарник, чем битой быть, за платье она тебя и правда убьёт, силы у неё как у трёх паршивых мужичков, одной левой и приложит, не пытай судьбу-то хитрее надо быть, от горюшко.

Сердобольная кухарка последние слова произнесла очень тихо, и поглядывая на дверь.

— Я умею работать иглой, надеюсь, что смогу достойно скрыть вышивкой дырку, это не так трудно.

— Ну смотри, жаль, с тобой бы я пельменей вмиг налепила. Ну да, что ж теперь…

Про то, что я совершенно не умею лепить пельмени, решила умолчать. Может, и хорошо, что мне дали чистую работу. Свинарник, это же что-то связанное с животными, со свиньями, я сейчас-то вызываю у людей отвращение своим видом, а если провоняю, то на княжеское подворье меня и близко не подпустят.

Покончив с едой, осторожно, чтобы не опрокинуть шаткую лавочку, поднялась и по своему обыкновению обратилась к кухарке.

— Благодарю вас за вкусный обед, бульон вам весьма удался, как и пирог. Пойду трудиться, если позволите, то зайду к вам позже, как почувствую голод.

Женщина выпучила глаза, открыла от удивления рот, и стала похожа на толстого зеркального карпа, что живёт в княжеском пруду. Боюсь уточнить, что не так я сделала?

— Матерь Божья, Вася, да что с тобой, говоришь, как знатная. Тебя часом собака бешеная не укусила. Вот горюшко.

— Кажется, нет, ничего не болит, но благодарю вас за заботу о моём самочувствии, а к лестнице направо или налево?

Тётка, продолжая хватать, ртом воздух и часто моргая, указала толстым пальцем в левую сторону от выхода.

После её слов о боли я вдруг прислушалась к своему телу, может быть, она права и есть какое-то телесное подтверждение происходящему.

Болит только голова, а на спине, между лопаток чувствуется неприятное жжение, словно ссадина, но при такой жизни ссадины – привычное дело.

На лестнице, как старая тряпка висит то самое, несчастное платье. Ткань не самая дорогая, но и не последняя дешёвка. Развернула его, посмотрела, и вот оно зло. Кто-то подержал ткань над свечой, небольшая дырка, ещё полбеды, но внушительное тёмное пятно на голубом подоле довело беду до трагических широт. Шить платья я не умею, это не княжеское ремесло, а вышивать гладью, да золотой нитью, или даже цветными, в этом я искусница.

Придумать узор, и закрыть вышивкой в форме купола, широко от подола и вывести всё в тонкую полосочку к талии, так у платья появится самобытность.

Стою и размышляю над заданием, и в глубине души понимаю, что это не та проблема, о которой мне сейчас стоит беспокоиться. Уже этим вечером мне нужно сбежать из жуткого дома.

— Ой, смотрите, кто это вылез из подполья? Крыса, ты маменьке донесла на меня? Ну я тебе ещё устрою.

— Простите, — поворачиваюсь, чтобы рассмотреть очередную фурию, желающую несчастной Василисе чего угодно, только не благополучия. Передо мной возникла дородная девица, очень похожая на свою матушку, та самая, что прожгла платье сестры. Как же не хочется вдаваться в местные, мелкие склоки, когда меня ждут дела куда более важные во дворце. — Простите, сударыня, я понятия не имею, в чём вы меня упрекаете, но раз мне велено скрыть вышивкой следы вашего преступления, то я сделаю это со всей прилежностью.

— Чего? — ошарашенно отпрянула от меня девка и смотрит так же, как только что смотрела Христя. — Ты с чего это заговорила как знатная. Какая собака тебя укусила? Дурында? Ах вот ты чего задумала. Женихов наших хочешь умыкнуть? Вот ты, где у меня, я тебя насквозь вижу. Всю твою подлую душонку. Маринка, подь сюда! Полюбуйся на эту…

Из комнаты выглянула абсолютная копия первой хозяйской дочери, такая же дородная, белобрысая и краснощёкая девица.

— Да оставь её, Дунька, ты ведь скандал учиняешь, не за просто так, а чтобы Ваську сослали в свинарник, чтобы она не успела заштопать дырку на подоле и мне пришлось надеть старое платье. Ваську не тронь, пусть работает, а тебе и косы не достанется, и не получишь ты Степана, он мой.

— Нет, мой! Ты себе Ерёмку забирай. Вот горе-то родиться одинаковой наружности со стервой! Ненавижу тебя, Маринка! Уж лучше бы Васька была моей сестрой! Ненавижу. Мой Стёпка!

— Ха-ха-ха. Мой он. Не получишь, я с ним на ярмарке раз на Христов день целовалась, и он обещал жениться на мне. И он мою примету знает, родинку. А ты выйдешь замуж за колченогого, — передразнивая сестру, также противно завопила Марина, и чтобы уж совсем огорчить свою неточную копию, пальчиком показала маленькую мушку над своей губой. Очень пикантную, надо сказать. У Евдокии нет шансов, оттого и платье сестры сожгла.

Наблюдаю за дуростью невест, а пора бы бежать от них, а то, чего доброго, свою злобу на мне отыграют.

В коморке только узкая постель из досок, старый стол, лавка, и большой огарок свечи. Нет ниток, иголок и ножниц. Ничего нет.

— Как же не хочется спускаться в горницы, спрашивать швейное, — шепчу, оглядываясь, и вдруг у меня созрел грандиозный план. Сказать, что нитки нужны особые и иглы тонкие, а это, наверное, только на рынке можно достать. На рынок-то пойду и там сбегу.

Но моим планам не суждено сбыться сегодня. В маленькую келью, кряхтя и чертыхаясь на узких ступеньках, вскарабкался всё тот же старик, что меня из подвала вытащил, кхекнул для порядка и вошёл с «дарами» и добрыми наставлениями:

— Барыня прислала тебе свечи для работы и швейное, сиди девонька, а то там внизу две кошки сцепились, попадёшь им под руку, остригут налысо, уж они это могут.

— Налысо? А зачем?

— Знамо дело. Они же на смотрины твою толстую косу себе в мышиный хвостик вплетут, чтобы женихам понравится. Вчера же грозились, вот ты и спряталась. Покуда траур и смотрины отменили, то и бритьё отложили, но помельтешишь перед глазами, и косы-то лишишься.

Перекидываю наперёд свою новую толстенную русую косу и понимаю, что это единственное богатство Василисы. Последнее…

Бежать надо срочно. И если я выгляжу как уродина, тощая и замызганная, то не обязательно же бежать во дворец. Можно же сначала в отчий дом…

И как мне в голову не пришла эта простая и такая тёплая идея, матушка же должна признать меня, я бы своего Богдана в любом виде признала, материнское сердце не обманешь.

Глава 3

Пока внизу шум, гам, визги и ругань мамаши, выйти из своего укрытия я не осмелилась, быть нищенкой, замарашкой, да ещё и бритой, совершенно ужасная будущность. Если князь меня увидит, то прогонит с глаз, и прикажет наказать, может, и не поркой, но тяжёлыми трудами точно.

Ещё и додумать мысль не успеваю, а горючая слезинка уж капнула, за ней вторая. Вспомнился мне муж, и как мы любили друг друга, и какими ласковыми словами он меня называл. Он любил Софью, её нежное, белое, мягкое тело, любил её красивый голос и песни, любил целовать её в уста сахарные. Её, а не меня…

Я превратилась в пигалицу, тощую замарашку, нищенку, на какую нормальный мужчина и не взглянет.

— Отпущу эту боль, но умолю Михаила дозволения стать няней до конца дней моих прислужницей при сыне, большего мне не нужно. Пусть так, пусть пустое место, но своего сыночка я подниму, а когда он вырастет, то признает меня, и полюбит, как настоящую мать…

Приговариваю, перебирая моточки ниток, проверяя иглы в шкатулке, и маленькие искусно сделанные ножницы, довольно острые и для работы пригодные.

Внизу что-то загрохотало, не иначе сёстры подрались.

— Бежать надо и быстрее, пока на улице светло. На ночь среди этих людей оставаться боязно. Совсем умалишённые.

Осмотрела себя, светёлку, платье…

Появилась шальная мысль надеть на себя прожжённую обновку, но за это меня из-под земли достанут.

Придётся в своём старье, но на гвозде висит побитая молью старая душегрея и шаль, такая же уродливая, как и всё остальное.

Грех воровать, но я решилась, забрала иглы, воткнув их в серый передник на груди, несколько мотков ниток и ножнички в большой карман сунула. Приметную косу прикрыла шалью, чтобы никто не признал, да не вернул хозяйкам.

Как жаль, что лапти прохудились, в таких по грязи только и ходить, считай, босая…

Прислушалась и показалось, что скандал стих, все занялись своими делами или чай пьют.

Осторожно спускаюсь по лестнице, крадучись прохожу мимо кухни, и Христя меня заприметила.

— А ты куда это собралась в тёплом-то? Закуталась, как на крещенский мороз…

— На двор, а оделась, потому что морозит меня, замёрзла я.

— Ну ладно, долго не сиди, а то продует или надует под юбку-то, обрюхатишься, — рассмеялась своей же глупой шутке и продолжила собирать чай для хозяек.

Быстрее выхожу в сени, и чуть было не запнулась в потёмках о пару старых сапог, великоваты, но в лаптях по холодным лужам я не добегу до отчего дома. Если матушка меня признает, то верну этим злыдням деньгой.

На том себя и успокоила. Сунула ноги в сапоги, перекрестилась и на двор, псина меня на радостях чуть с ног не сбила, а я бежать, ворота лязгнули, и через мгновение вот она волюшка долгожданная.

В какую сторону бежать, никакого понятия, из-за деревьев и куполов не видно.

Спрашивать кого-то опасно, Ваську здесь все знают, вернут в проклятый дом и тогда пиши пропало, ни косы, ни жизни...

Доверилась своему сердцу, перекрестилась и повернула направо.

Шла, не разбирая дороги, пару раз из подворотни на меня выскакивали злые собаки, но я лишь добавляла шагу, только бы быстрее скрыться. Остановилась лишь на развилке, вокруг уж и людей больше снуёт, и телеги, и верховые.

Поднимаю голову и, наконец, вижу главный храм. Он совсем рядом с княжеским подворьем. Колокола загудели, как зовут меня: «Иди домой, спеши, сыночек ждёт!»

Ноги не слушаются, и уже сворачиваю к дворцу, как заворожённая шагаю на зов, чуть было под бричку не попала, едва успела остановиться и опомнилась:

— Сначала к матушке…

Нам боярским дочерям одним по городу гулять запрещено, я и не знаю ни местных обычаев, ни улиц, но знаю, как от кремлёвской слободы до нашей боярской доехать. Осмотрелась и поняла, что можно и по широкой объездной дороге, так и быстрее, и народу меньше.

— Эй, красна девица, куда спешишь? — над моей головой раздался игривый мужской голос, сильный, и довольно приятный, оттого опасный, от таких добрых молодцев молодым девкам лучше подальше держаться. Сторонюсь и добавляю шагу…

— На работы оставьте меня, дяденька, некогда мне.

— Да какой я тебе дяденька? Я ж добрый молодец, может довезти, у меня седло-то мягкое, тут и твоя тощая… (он не стал уточнять, что именно у меня тощее) поместится, да и тепло. Куда хоть путь держишь? Красавица.

— Пожалуйста, будьте любезны, оставьте меня в покое, я действительно нахожусь в весьма затруднительном положении, мне не нужны такого рода приключения, — останавливаюсь, поднимаю на него взгляд и понимаю, что он сейчас язык-то свой проглотил. А я свой прикусила.

Это же княжеский гридень, один из телохранителей мужа. Судя по виду и сумке дорожной, он откуда-то в город возвращается с поручения. Поди и не знает, что княгиня померла.

Сказать ему, кто я такая? Признаться и…

И он сочтёт меня сумасшедшей.

Но он остановил коня и смотрит на меня так, словно я писаная торба с угощениями.

— Откуда ж ты такая красавица, да разумница взялась? Почему одна шастаешь, обидят… Время неспокойное. А ты, видать, не из простых? Случаем не из семей каки-то разорившихся, м?

— Извините. Я пойду, а то мачеха меня выпорет.

— Как звать-то тебя, дева…

— У меня самое неприметное имя, скажу, и оно тут же забудется, ни к чему вам, Григорий Ермолаевич, с дворовыми девками разговоры водить…

— Так! Это ещё что за новости, а меня откуда знаешь? — его красивое лицо окончательно вытянулось в удивлении.

— Подёнщицей когда-то во дворце работала. Память на имена хорошая, простите великодушно, мне, правда, некогда. Прощайте…

Пользуясь моментом и его ошалелым видом, я свернула на узкий мосток для ходоков, ему на коне сюда не сунуться, а пока он спешивался и попытался догнать, мой след и простыл, серой мышке затеряться в толпе немудрено.

Однако у меня появилось некоторое сомнение насчёт своей внешности, неужели я не уродина, какой меня все кликали в доме Евдокии и Марины. Даже фамилию их не припомню, да и кому они нужны, злыдни.

Так рассуждая, я почти добрела до нашей слободы. Осмотрелась и душа застонала. Вон там за поворотом наши палаты просторные, нашего старинного боярского рода Аксаковых. С каждым шагом тревога нарастает, ужасное предчувствие терзает сердце нестерпимой болью, чтобы не дрожать от холода и страха обхватываю себя руками что есть мочи, так крепко, как когда-то муж меня обнимал. И бегу по улице, не останавливаясь, чтобы не сбиться и не передумать.

Гридень меня не признал, а ведь у него нюх, на такие дела, как у ищейки, не даром в Тайном приказе службу несёт. Худо будет, если челядь нашего подворья меня даже на порог не пустит.

Вдруг пожалела, что не призналась Григорию, уже бы во дворец приехала, и что меня дёрнуло бежать от него?

Страх, что обвинят в наговоре, а такое дело добром не кончается, накажут, не разбираясь и князю не докладывая.

— К матушке надо, она меня признает, мне её только одним глазком увидеть… Без поддержки и свидетельства матушки во дворце меня до князя не допустят! — наконец, показалось, я стала разумнее, чем была только что. На миг ощутила в себе силу правды, ведь не должно быть так, как оно всё сложилось. Нет на мне такого греха, чтобы так страдать.

И следующая же мысль обожгла правдой: «Василиса и вовсе святая душа, невинная жертва жестоких домочадцев, а страдала безвинно». Неприятная оторопь за сердечко взяла, напомнив, что нет справедливости, за всё надо биться, были бы силы, а их пока нет. На матушку уповаю, кто, если не она...

Глава 4

С каждым шагом мне всё тяжелее и тяжелее. Страшно, что меня не признают, да, скорее всего, так и будет.

Солнышко согревает, птички поют весенние песни, а от родного дома веет тоской. На заборе и над воротами еловые ветки, перевязанные траурными лентами, и родовое знамя спущено над самой высокой башней, где я в детстве любила прятаться, изображая из себя сказочную царевну. Каждый уголок мне здесь знаком, каждое окошко. И в том самом широком тереме сейчас покои моей матушки. Сердце сжалось от тоски, — и на секунду всё вокруг замерло, оставив наедине с этой тихой, но настойчивой болью.

Как раньше больше ничего не будет.