Княгиня-служанка. Берегиня рода
- -
- 100%
- +
Вообще ничего.
Я настоящая умерла, и доказать своё право на прошлую жизнь не смогу, потому что никто не поверит нищенке…
— Поберегись! — где-то сбоку раздался грозный крик ямщика и выдернул меня из ужасного оцепенения.
Стало невыносимо холодно.
И вдруг поняла почему.
Мой гроб сейчас стоит у могилы, и муж наклонился, поцеловал мои ледяные уста. Я чувствую его, душа чувствует, слышу, как он шепчет, что всегда будет любить, никогда не забудет, что я его единственная. Но почему так жестока судьба, отняла лебёдушку…
Это «почему» бьёт в моих висках набатом, так плохо стало, словно меня сейчас опоили ядом. Кое-как добрела до брёвен, лежащих у хозяйственного входа в наше подворье, опустилась на них и зарыдала.
Прошлого действительно не вернуть.
Чувствую, всю боль и стоны родных где-то на погосте…
Но не посмею туда прийти, не посмею сейчас показаться на глаза матушке, она не переживёт. Никто не сможет подтвердить…
Если только, я не скажу что-то сокровенное.
— Эй, что ты воешь, и без тебя тошно на душе, шла бы восвояси, голубушка…
В мою черноту прорвался знакомый голос: это наш тиун, смотритель за домом Яков Петрович, он же меня с рождения знает. Не меня, а Софью.
— Я принесла вам весточку с того света, хочу увидеть матушку княгини, — всхлипывая прошептала сорвавшимся голосом…
— Да типун тебе на язык, блаженная. Узнала о горе и пришла наговорить? Как у тебя язык поворачивается. Поди клянчить чего-то хочешь…
— Княгиня простила передать, что любит вас всех, и матушку хотела обнять в последний раз. И умоляла позаботиться о Богдане, пусть матушка держится, кроме неё, у мальчика никого нет. Князь женится на другой и сгинет Богданушка…
И слёзы снова душат, упала на брёвна и зарыдала навзрыд, выпуская всю боль.
— Да что же ты милая, ох, Мать честная, пойдём в дом, хоть подам тебе еды. Да, может, одежды найдутся, а то на тебе лохмотья. Надо же ты, видать, с духами общаешься. Мы тебе подадим, а ты светлая душа, помолись об упокоении души нашей Софьи.
Всхлипывая, не в силах унять слёзы, я послушно плетусь за Яковом Петровичем во двор, он шепнул что-то служанке, та окинула меня неприятным взглядом, какая-то новая, уже после моего замужества её взяли на работы. Но сказать что-то против воли тиуна не посмела, ушла в дом, пока мне в людской налили чаю и подали блинов, помянуть.
— Пелагея Андреевна на похоронах сейчас, ох, как же это. Приедет и сляжет. Не до новых ей людей, но слова твои ежели у меня язык повернётся, то передам. Однако оставаться тебе здесь, девонька нельзя. Боярыня у нас очень строгая с людьми, а новых в такое время и на глаза перед собой не пустит.
— Я всё понимаю, простите…
Есть мне сейчас меньше всего хочется, и одежды мне не так и нужны. Я в этих стенах наполняюсь силой. Хоть какое-то тёплое ощущение и память о прошлых счастливых годах.
Дверь резко открылась, и не вошли, а влетели две женщины. Одна та самая служанка, что должна была мне подать одежды, а вторая — наша стервозная старшая горничная. Никогда её не любила, но из-за крепкого характера и преданности маменьке, Глафира прижилась в доме и теперь властвует.
— Какого рожна ты привёл в дом эту замарашку, смотреть противно на её тряпьё. Да все в городе знают о трагедии, а эта прощелыга решила заработать на горе.
— Но она так убивалась, невозможно так рыдать о чужом горе. Юродивая девочка духов слышит, вот весточку с того света передала, — Яков Петрович виновато ещё раз взглянул на меня, потом на Глафиру. А та стоит руки в бока, красная разъярённая рожа пышет злобой, она прям как сестра тем грымзам, что держали Василису в чёрном теле. И как маменька допустила до себя такую гадкую женщину.
Были бы у меня сейчас силы, то, наверное, сказала бы в своё оправдание что-то настойчивое и резкое, но сил нет. Моё родное тело только что похоронили…
— Я сейчас уйду, простите, мне нужно было побыть в этих стенах и увидеть вас всех, даже тебя, Глафира, жаль, что ты не изменилась, всё такая же жестокосердная…
К блинам не притронулась, но молодая служанка решительно сделала шаг вперёд и протянула мне узел:
— Собрали, что есть из женского, чистое, помолись о нашей госпоже. Это же врагу не пожелаешь, так рано уйти, может и правда мечется её душа, ведь сыночка оставила. Помолись.
— Каждый день буду молиться.
— Получила, а теперь уходи, скоро госпожа с погоста приедет, ей только юродивых и не хватало. Ежели не поторопишься, то собак спущу, — прошипела Глафира, у неё всегда была ненависть к нищим, они у нашего дома никогда и не останавливались. Все знают, что здесь не собаки страшны, а главная служанка. Но матушке так удобнее, отстранилась от мира после смерти батюшки, а как переживёт мою смерть, одному богу известно.
— Благодарствую…
Забираю узел, в моём положении ничем нельзя брезговать, выхожу на двор, и почему-то вдруг пошла не привычной для всех «тропой» через двор, обходя цепи наших псов-охранников, а напрямик, через самого свирепого пса, какого сама же ещё щенком тискала…
«Если он меня признает, то шанс будет», — загадала себе и иду, ожидая, что огромный чёрный зверь сейчас на меня кинется, потому что у души запаха нет, и выгляжу я совершенно иначе…
— Куда ты! Горемычная. Там псина злая, да что ты будешь делать, — завопил мне вслед Яков, но злой чёрный Гром подошёл ко мне и лизнул руку.
— Прощай, Гром, я ещё вернусь, когда боль хоть немного отпустит, охраняй маму…
Прошептала собаке, погладила его огромную голову и вышла со двора, под его душераздирающий вой и метания, хоть пёс меня признал.
Ворота за мной закрылись, и стою, совершенно не представляя, что делать дальше. Идти во дворец и проситься на любую работу, хоть какую, пусть даже ночные горшки выносить, полы мыть, стирать, что угодно, только бы на шаг ближе к сыну.
Вижу купола и иду на них, а вокруг почему-то становится тесно. Народ прибывает, мужики шапки снимают, а женщины начинают подвывать.
— Князь, князь с погоста возвращается, — пробежало волной по толпе, и моё сердце снова забилось, как раненная птичка в силках.
Кажется, я и в этом теле долго не проживу. Поднимаю голову, смотрю в начало широкой улицы и больше ничего и никого не вижу. Меня со всех сторон толкают и что-то ворчат, что сейчас монеты будут кидать, на поминание княгини, монеты…
А мне бы увидеть его, хоть бы одним глазком…
Глава 5
Толпа охнула, шевельнулась и в едином порыве отшатнулась от дороги, теснясь, меся весеннюю грязь на обочинах и вжимаясь в высокие заборы подворий.
— Князь, князь… — прошелестел шёпот вокруг.
А мне слёзы застили глаза, всем сердцем чувствую его приближение. Как огромная чёрная туча надвигается на нас. И туча эта — тоска, тьма, какой окутан господин моего сердца…
Процессия медленно продвигается по улицам, все витязи опустили непокрытые головы, и только мой муж сидит ровно, статно на своём огромном чёрном коне. Князю нельзя ни взглядом, ни вздохом показать свою боль, потому что боль – это слабость. А слабый князь и недели на своём троне не удержится.
Мы всего три года женаты, а кажется, что всю жизнь. Я только его ждала, только его и любила, мне сейчас так тяжело, что задыхаюсь, ни толпы не чувствую, ни страха.
Вижу только его…
Губы шепчут: «Родной, Мишенька, любый мой! Я вижу тебя. Хочу крикнуть, позвать тебя по имени, но слова застревают в горле, словно их кто‑то намертво запечатал. Хочу сделать шаг, протянуть руку, коснуться твоего плеча — но не могу. Между нами теперь целая вечность, невидимая стена, которую не преодолеть. Ты не знаешь, что я здесь, рядом… Для тебя я умерла».
И от этой мысли сердце разрывается на части, боль накатывает волнами, забирая последние силы. Как же невыносимо…
Закрываю глаза и продолжаю вроде бы шептать ему и вдруг слышу свой голос в тишине притихшей толпы, словно никого и ничего нет вокруг.
— Родной мой! Прости, прости, что оставила тебя. Люблю, люблю всем сердцем, береги сыночка, умоляю тебя, родненький мой, береги Богдана нашего. Прости…
Открываю глаза в ужасе и вижу, как траурная процессия замерла, мужчины повернули головы, а тот человек, что ехал последним и бросал медные деньги в разные стороны, начал бросать только в нашу. Оцепенение прошло, стоило звонким монетам посыпаться на головы горожан. Люди ожили и начали толкаться, подбирая, ловя на лету пожертвования щедрого князя.
А я смотрю на мужа и понимаю, что он меня не признал и никогда не признает. И сейчас ему кажется, что это видение, дурман от тоски.
Монетки как снег осыпали меня. Одна попала в голову, и я тоже очнулась от наваждения.
— Эй, девонька, тебе деньга-то не нужна? Чего стоишь, подбирай, подбирай. Вот горюшко-то…
Какая-то старуха толкнула меня в бок, чтобы я отошла и не мешала им собирать подаяния. А я не могу взять эти деньги, они раздаются, чтобы меня же и поминали, за моё упокоение молились горожане.
Хочется крикнуть: «Живая я! Живая, я ещё вернусь!»
Но молчу. Мои силы ушли, а с ними и голос…
Как всё закончилось я и не заметила, ещё долго вокруг суетились, копошились люди, надеясь, что в грязи ещё хоть одна монетка осталась.
Куда идти, что делать, солнце уже к закату, а мне всё равно, что воля, что неволя, что голод, что холод.
— Старый, ну она так и стоит, не шелохнётся, что делать-то холодает, может, с собой заберём, кабы она не простонала, так и не осыпали бы её деньгами, а с ней и нас…
Негромко крикнула своему мужу та самая старуха, что собирала монеты рядом со мной, видимо, осталась очень довольная уловом, потому расщедрилась на доброту.
Старик подошёл ко мне, осмотрел, как бесхозную скотину, прикинул, можно ли с меня получить ещё какую выгоду, почесал скудную бородёнку и принял решение:
— Девка миловидная, нищенка, мож юродивая. Так и стоит. Надо же. Видел я одну такую же, она с мертвяками за деньги разговаривала, очень прибыльное дельце. А ежели эта не умеет, то по хозяйству нам с тобой поможет, угол найдётся, ты уже стара у печи суетиться, а я целыми днями на работах подёнщиком. Авось нам эта девка достатку добавит.
Я слышу их разговоры, чувствую, что они обо мне думают, а пошевелиться не могу, сковала меня боль нестерпимая, сердечная, душа вырывается, лететь во дворец, да тело не пускает, как в капкане держит…
— Может, и добавит. Только она какая-то застуженная, — она обошла меня и ещё раз довольно больно толкнула меня в бок, и тем оживила. — Эй, девонька, холодает. Ты с призраками говорить умеешь?
— Нет, я ничего этого не умею, только вышивать, моя жизнь кончена, простите, пойду…
Сама не понимая зачем, вдруг пошла в сторону дворца, все помыслы мои там. Скоро вечер, сынок, должно быть, плачет, мать зовёт…
И снова погружаюсь в дурман боли.
— Нет, так дело не пойдёт. Нельзя её оставлять, уж холодает. Держи горемыку с одной стороны, а я с другой. Отведём домой. Да и вышивальщицы нонче в цене. Если она и впрямь рукодельница, так даже лучше, — старик уже подхватил меня за руку, и старушка повисла с другой стороны.
Сопротивляться нет никаких сил. Они настойчиво увлекли меня в какой-то серый проулок, провели по узкому переулку между высокими заборами. И стоило первым каплям холодного весеннего дождя упасть на мою голову, как мы оказались перед старой лачугой на окраине городка, на берегу реки и в окружении пышных кустов, какие вот-вот покроются зеленью и прикроют стыдливую нищету хибарки…
— Ну вот мы и дома. Входи, дочка, как тебя зовут-то?
— Соф… Василиса, — в доме немногим теплее, чем на улице, старик поспешил закинуть в печурку дровишек, бабка усадила меня на лавку, а сама начала собирать на стол.
— Ох, надо было хоть в лавку зайти, да еды подкупить. Да уж завтра деньги потратим, под дождём не пойдём. Сейчас вон каша с тыквой, чем не угощение, да вода горячая с сушёной малиной, — ворчит под нос и гремит посудой, тут же повернулась ко мне и спросила. — Так ты сиротка?
— Да.
— А откуда?
— Отсюда.
— Ох, совсем застывшая. Но сейчас горяченького попьёшь, кашки съешь, да отпустит. У тебя в узелке-то что?
— Не знаю, это мне в доме матушки подаяние дали…
— Можно взглянуть? — старуха подошла и протянула руку к моему узлу с какими-то вещами.
Безропотно отдаю, потому что нет жизни даже на простые вопросы отвечать.
Старуха проворно развязала узел и начала показывать «богатство»: два простых платка, пара женских рубашек, исподнее, сарафан и юбка из плотной ткани, носки шерстяные, шаль…
— Не бедно подали, ну хоть не придётся тратиться тебе на одёжу, а лапти наш дед тебе быстро сплетёт. Садись к столу-то. Воды бы нагреть, обмыться, да поздно уже. Сегодня так ляжем почивать, а уж завтра… Вот тебе и подушка под ушко, укрыться тоже найдём чем.
Старуха быстро сложила все вещички и снова завязала в узел, попробовала на мягкость и положила на широкую лавку вместо подушки. А меня взяла за руку и почти силой притянула к узкому, старому столу у окна, поставила плошку с кашей, подала деревянную ложку и для оживления снова ткнула меня в спину.
— Ой! — она попала пальцем туда, где нестерпимо жжёт с того самого момента, как я очнулась утром в доме, где выживала Василиса. И эта телесная боль вдруг огнём пробежала по телу, согрела, взбодрила и оживила. Я очнулась от дурмана. И тяга идти, ползти, лететь во дворец, только бы снова быть рядом с мужем и сыном, отпустила. — Уф! Ой, где я? Простите, я сама пришла?
Оглядываюсь теперь осознанно и вижу перед собой двух нищих стариков, испуганно глядящих на меня.
— Это мы тебя привели, ты стояла на улице, как полоумная. Вообще, ничего не помнишь?
— Смутно припоминаю, простите за неудобства…
Мне стало совестно, у них и так ничего нет, а тут ещё я со своими горестями.
— Да какие уж тут неудобства, так ты с духами говорить умеешь?
Качаю головой из стороны в сторону, пытаясь сообразить, откуда у них такие мысли обо мне.
— Может она того, впадает в беспамятство и так говорит от лица духов, а потом и не помнит, — прошептала старушка мужу в моё оправдание и ещё ближе пододвинула деревянную кружку с горячим напитком.
— Если так, то я не знаю, может, и говорю, а может, и нет. Хозяйство вести не приучена, но быстро научусь, вышивать умею красиво. Но мне нужно попасть во дворец, очень нужно…
— Да ты ешь, ешь, и мне Матрёна подай каши-то. Так вот, во дворце-то хорошую деньгу плотят, я там тоже на грязных работах подёнщиком, но уж третий год меня берут, однако скоро и этой работе конец, возьмут молодого. А меня вон.
— А мне туда как попасть?
— Пока никак, девонька, траур, новых не набирают, только проверенных. Недели через три двери-то откроют, но там такая толпа будет, что не протолкнуться. Лучше бы подумать, как твоё вышивание к делу пристроить. Авось прибыль будет…
Мы уже сидим за тесным столом, неспешно едим сладковатую, тыквенную кашу, и я во все уши слушаю старика. Он мой ключ к проникновению во дворец. Если он всё знает, то и меня проведёт, а пока вышивка. Достаю из кармана нитки, ножнички:
— Что-то у меня есть, если бы тонкой дорогой ткани немного купить, я бы вышила несколько платочков, и продать их можно. А если бы ещё пяльцы…
— Денег-то найдётся, купим тебе всё для рукоделия, но ежели покажешь сейчас или завтра на что способная, достань хоть тряпочку, да приноровись.
— Покажу…
После сытного ужина, пока горит свеча и от окна есть хоть какой-то свет, вытащила из узелка рубашку, что подали мне в доме матушки. Выбрала самую острую иглу из украденных, нитки и без подготовки начала самый любимый свой узор: маленькие цветочки-гвоздики. На пяльцах было бы сподручнее и быстрее, но я и так справилась.
— Ох, красота-то какая. Надо же. Молодца. С такими руками, тебе и во дворец не надобно, сиди, вышивай. Я всё это рукоделие продавать буду. Приданое тебе справим, замуж за доброго молодца выдадим и заживём, как счастливое семейство. А? Внученька…
Я сразу стала для них внучкой. Оно и понятно, всем страшна одинокая старость.
— Я не могу замуж, я уже…
— Вот те раз, а кто твой муж?
— Во дворце… Служит, — я не смогла не соврать толком, ни правду сказать, но развеять их ожидания должна.
— Вот оно что, он у тебя загулял? А ты из деревни пришла его к совести призвать? От окаянный! Ну да всё равно, сейчас туда не пройти, через три недели сходим, найдём твоего соколика, да прижучим, ишь такую жену и побоку. А теперь всё, спасть пора, утро вечера мудренее. Сначала на работы, потом на рынок сходим, купим тебе всё для рукоделия, глядишь, с ним ты и во дворце пристроишься получше, чем в свинарнике, да отхожие места мыть. Думашь, для таких, как мы там белая работа? Нет, самая грязь, сходишь разок, да после сама откажешься и сядешь вышивать, в тепле да сухости.
Старик проворчал отповедь, я и сама понимаю, что в том виде, какая я сейчас, дальше свинарника меня не пустят. Но это всё равно шаг к цели, от которой я не могу отступить.
Глава 6
Поминальная трапеза не затянулась. Князь недолго сидел за общим столом в гриднице и ушёл к себе, за ним поспешил верный друг и соратник Платон Антипович. Побоялся воевода оставить одного Михаила Васильевича после похорон жены. Очень уж скоропостижная кончина приключилась да оборвала счастье князя, а ведь ещё третьего дня Софья была жива, здорова и весела, а теперь во сырой земле. От скоропостижности и есть опасения воеводы за князя.
Долго сидели молча в княжеских покоях, ничем не выдавая бури в душе.
Но она бушует, и не только тоска и боль, а теперь и сомнения гложут:
Ещё вчера был один вопрос: «Как такое могло случиться?»
Каждую мелочь, каждую минуту последних дней пытался Михаил припомнить, была ли хоть какая-то закавыка, об которую можно было бы зацепиться, потянуть за ниточку, размотать и понять, откуда беда пришла. Кто сотворил зло с его лебёдушкой?
Все магические нити старательно обрублены, и концов не найти, кто-то сильный постарался, извести жену князя.
А теперь появился второй вопрос, и страшнее первого: «А умерла ли она на самом деле, не морок ли?».
Размышляя, не заметил, как заговорил вслух:
— Неспокойно на душе, словно живую жену в гроб уложил, да в могилу опустил, сам же первый ком землицы сырой бросил. Она совершенно точно была мертва, тело ледяное, онемевшее. Но кто же крикнул…
— Ой, княже, не томите себя. Так, недолго и самому занемочь, а это опасное дело, ну, крикнула какая-то юродивая. Такое бывает…
Воевода Уваров попытался свести все горестные домыслы к простому пояснению, и тем самым вернул князя в реальность.
— Юродивая? Ой ли? — мельком приметил нищенку, миловидная, и голосом, и словами так напомнила Софью, что сердце сжалось, и до сих пор не отпускает. — Надо бы к сыну войти, но пока не могу. Взвою волком без моей лебёдушки.
Стукнул кулаком по столу, чтобы выпустить пар, и точно не взвыть.
— Послушай, княже, есть такое дело, ежели человек, особенно жинка помирает мгновенно, а у неё дитя осталось, то не может душа её перейти в мир иной спокойно. У меня в детстве такой случай был, тётка померла, так она так наловчилась, что любого юродивого захватывала и передавала свои послания, да указания, поначалу-то думали, что это нас люди злые обманывают, чтобы подать клянчить. Но она говорила такие слова, какие никто знать не мог. Вот и княгиня также смогла.
Князь сначала смотрел в одну точку, словно там стоит невидимая тень его жены. Но теперь уставился на своего воеводу, да интерес сверкнул в глазах.
— И что вы сделали? Она упокоилась?
— Её муж надумал жениться через год-два, надоело ему привечать нищету, и слушать наставления покойной жинки. Он заказал сорок служб в разных храмах, и тётушка перешла в мир иной. А он после женился второй раз на хорошей женщине. Тебе, князь, ведь тоже придётся жениться, это неизбежность, если не возьмёте за себя деву из сильного рода, наша сила пошатнётся. Мне ли тебе напоминать. Отпустить надо, не сразу, но со временем придётся…
Князь поморщился, услышав самые жестокие слова, хотя и сам понимает, что сие дело неизбежное, как зима после осени.
— Но что, если она не умерла, или как твоя тётка мыкается между мирами. Так и бесовское подземелье можно вместо рая заполучить…
— Вот и я пытаюсь тебе об этом сказать. Не все души выдерживают такие мытарства. Многие обращаются в лярв. Отпустить надо её. Пострадать, но отпустить. Прикажи, и я отправлю гонцов во все города и монастыри с приказами отчитать панихиды. Так, мы её спасём, и вам с Богданом будет легче. Мёртвые – опасны, даже любящие.
Снова тягостное молчание и размышление. Подождать? Или всё же заказать панихиды?
— А если она сможет передать мне весточку, хоть бы…
— Ой, княже. Опасное это дело. Ты и сам знаешь, сам слышал, что юродивая тебе крикнула. Что прощения просит, что любит и просит о сыне позаботиться. Они все только такие слова и говорят. Не мучь себя, отпусти…
— Не просто так я этот разговор затеял, — Михайло Васильевич вдруг начал закатывать длинный рукав на шёлковой рубашке, и протянул руку, показывая воеводе истинную причину своих переживаний.
— Матерь Божья, метка брачная, она же вроде как должна сойти, после смерти жены.
— Она и сошла, сразу после смерти моей Софьи, растворилась, пропала. А сегодня утром вдруг начала гореть, и вот она проявилась. Потому я и в смятении, не понимаю, что делать. Она умерла, или нет, или я женат на призраке.
Воевода встал, забывшись, взял руку господина за запястье, и внимательно рассмотрел обновлённый знак брачного договора. Почесал затылок, покумекал, сокрушаясь, что не силён в магических делах, но совет дать решился.
— Я вот как думаю, завтра поезжайте в дом её матери, поспрашивайте, видела ли она или слышала призрака, матери это дело хорошо чуют о своих детях. И если что-то эдакое у них тоже происходило, то сразу же сделаем так, как мой дядька поступил. Но и к сведущему человеку надо бы обратиться. Есть у нас один колдун, кто по загробным делам промышляет. Во дворец он не пойдёт, нам самим придётся к нему проехать, однако это лучше после девятого дня.
— А если она ко мне придёт ночью.
— Придётся попросить её уйти, больно, но другого способа нет. Мёртвым не место среди живых…
Князь встал, резкими движениями раскатал рукав рубахи, и как загнанный зверь сделал несколько шагов взад-вперёд. Тяжело даётся принятие, но воевода прав, мёртвым не место среди живых.
— Хорошо, будь по-твоему, завтра навещу Пелагею Андреевну, попрошу прощения за то, что не сберёг нашу ладушку, и узнаю, не было ли у них каких-то явлений. После отдам приказ, разошлём гонцов.
— Вот это мудрое решение, уж поверь мне. Выйдут все сроки и на сороковой день она точно упокоится. А если нет, то тогда уж к колдуну.
— На том и порешим, а пока оставь меня в покое, один хочу побыть…
Воевода поклонился и вышел, прикрыв за собой массивные резные двери.
Когда тихие шаги стихли, князь встал в центре покоев, закрыл глаза и прошептал в пустоту:
— Любовь моя, Софья, если ты здесь, дай хоть какой-то знак, я почую, утешь мою душу, что я не совершил ужасное, похоронив тебя…
Долго стоял, ждал и ничего. Ни дуновения, ни голоса, ни касания, и даже свечи не колыхнулись. Однако метка вдруг перестала гореть, но и не исчезла, она просто вернулась на своё место, словно княгиня жива…
— Или в этот же момент у меня появилась новая невеста, твою ж… Как я об этом не подумал. Неужели так быстро? И где теперь её искать, да и надо ли…
Глава 7
— Госпожа, простите меня, только что сам князь приехал по срочному делу, его уже проводили в красную горницу, встретили со всем почётом и уважением. Но он вас просит. Сказал, что душевную вашу боль понимает и сам чувствует, но разговор какой-то очень важный есть.
Пелагея Андреевна с раннего утра сидит в деревянном кресле и при свечах читает Священные Писания, чтобы хоть немного заглушить ту самую боль, о которой зять упомянул, но вряд ли понимает и чувствует. Ему-то что, похоронил одну, завтра женится на другой. Таких невест пруд пруди…
— Помоги мне, поправь повойник и подай чёрную шаль…
Служанка поспешно, но без лишних движений сделала всё, что приказала госпожа, и отступила, давая несчастной женщине выйти из покоев.
— Здравия желаю, Пелагея Андреевна. Нам бы наедине поговорить…
— Здравия желаю, князь. Оставьте нас! — холодным, бесцветным тоном тёща и зятя поприветствовала и служанок выгнала.
Дверь закрылась, а разговор вдруг замялся, обычно Михаил Васильевич за словом в карман не лезет. Но сейчас на него больно смотреть. Почерневший, обессиленный от боли утраты, но стоит прямо, такого не согнуть…