Утесы

На втором курсе была одна девочка, которую она раз в неделю подвозила на репетиции хора. Женевьева считала ее подругой. Но как-то раз вечером, возвращаясь из столовой, случайно услышала, как эта девочка говорит: «Бедняжка Женевьева, она такая зануда, ей, наверно, самой скучно такой быть».

С Полом она познакомилась незадолго до окончания колледжа на вечеринке не в кампусе. Он был старше нее на четыре года. Ей понравилась его яркая индивидуальность и уверенность в себе. Матери Женевьевы понравилась его фамилия. Про отца Пола писали в журнале «Тайм».

– Их предки приплыли на «Мейфлауэре»[6]! – воскликнула она.

Если Женевьева выйдет за такого мужчину, сказала мать, то никогда ни в чем не будет нуждаться.

Когда Пол повесил трубку, Женевьева со стаканом вышла во двор, включила наружное освещение и приблизилась к перилам. Окинула взглядом широкую лужайку, утесы и воду, освещенную фонарями бухту и Авадапквит вдали. Именно вид пленил ее, когда она впервые увидела дом.

Участок просматривался только со стороны океана. От главной дороги его отделяла полоса сосен шириной в полкилометра. Женевьева проезжала этот съезд сотни раз и даже не догадывалась, что там стоит особняк. Что заставило ее свернуть сюда в августе прошлого года? Они с Бенджамином провели все утро на пляже, сын крепко уснул на заднем сиденье. Она решила прокатиться.

Заметив ржавый почтовый ящик на обочине Шор-роуд, Женевьева свернула вправо и поехала по проселочной дороге под навесом из крон. В конце ее ждал просвет между сосен, яркое солнце и удивительное открытие. Поле высокой травы, выжженной до пшенично-золотистого цвета, а за ним – океан. На скалистом островке напротив загорали тюлени.

Посреди участка возвышался ветхий необитаемый викторианский особняк с облезлыми фиалковыми стенами. Женевьева оставила спящего Бенджамина в детском кресле, а сама поднялась по дорожке и заглянула в дом. В голове уже строились планы. Как будто тот уже ей принадлежал.

Дом был полностью обставлен. Казалось, несколько десятилетий назад хозяева просто вышли прогуляться и не вернулись.

Других строений рядом не было. Лишь деревья с трех сторон и океан с четвертой.

В тот день Женевьева ощутила что-то вроде неутолимой жажды. Захотела, чтобы дом принадлежал ей во что бы то ни стало.

Она показала особняк Полу. Муж тут же обратил внимание на разбитые окна и те, что долго простояли распахнутыми, впуская стихию. В некоторых комнатах обвалился потолок. Балконные перила второго этажа обрушились и лежали в фойе. Стена на веранде покоробилась. Крыша мансарды сплошь поросла мхом. Рядом с домом стоял амбар, напоминавший сгнившую тыкву: потолок обвалился, стенки покосились.

– Разоримся на ремонте, – тремя нехитрыми словами Пол разрушил ее фантазии.

– Да вижу я, что это развалюха, – ответила Женевьева. – Но какой вид! Говорю тебе, это скрытый бриллиант.

– Поэтому он стоит тут заброшенный? – спросил муж.

– Ждет нас.

– Дружище Сэм Литтлтон, твой дом только целиком на свалку, – сказал Пол.

Женевьева растерянно взглянула на него.

– Кто?

Пол указал на маленькую белую табличку с черными буквами, висевшую возле входной двери.

Дом капитана Сэмюэля Литтлтона

Построен в 1846 году

Женевьева видела имя капитана Литтлтона и на других зданиях в городе.

– Историческое здание, – заметила она. – Это большой плюс.

Пол спросил, выставлен ли дом на продажу, и тут Женевьева поняла: дело сдвинулось с мертвой точки.

Адвокаты мужа отыскали владелицу. Ею оказалась какая-то старушка из Филадельфии. Она призналась, что уже несколько десятилетий не видела жилища, но уговорить ее на продажу оказалось не так-то просто. Однако деньги все решили.

Будь их воля, снесли бы дом и построили новый. Женевьева представляла здание в три раза больше этого с кедровой кровлей и множеством окон. Летний дом должен быть светлым и просторным. Но оказалось, особняк Литтлтона числился в охранном реестре: снос был запрещен, как и любые изменения фасада.

Одних лишь поверхностных разрушений, видимых глазу, тут оказалось предостаточно. Но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что все намного хуже. Инспектор выявил асбест в подвале, старую медную проводку с фарфоровыми изоляторами, которую необходимо было полностью заменить во избежание пожара, хотя Женевьева была бы не против, чтобы эта развалюха сгорела дотла. Предыдущие владельцы не перекрыли краны; трубы замерзли и лопнули. Водостоки давно отвалились. Деревянные сточные желоба забились листьями, сгнили и насквозь проросли сорняками, будто их посадили там специально. В фундаменте обнаружилась трещина, а от печной трубы, где разлагался мертвый енот, исходил ужасный запах.

Женевьева наняла ландшафтного дизайнера, чтобы расчистил сад. Он привел в порядок огромную лужайку, выкорчевал росшие по краю утеса засохшие живые изгороди и старую сосну, что угрожающе нависала над водой. Теперь ничто не защищало их от посторонних глаз, зато и им самим не загораживало потрясающий вид на океан.

За вывоз мусора Женевьеве пришлось заплатить две тысячи долларов. Мусорщика на пикапе звали Джон Ирвинг.

– Тот самый Джон Ирвинг? – спросила Женевьева, когда они впервые беседовали по телефону.

На том конце провода повисло молчание. Кажется, мусорщик не знал про своего знаменитого тезку. Неужели ему никогда не говорили?

Джон Ирвинг с двумя помощниками приезжали к ней раз десять. В основном вывозили вещи на свалку, но иногда он брал тот или иной предмет – набор старой серебряной посуды, зеркало в резной золоченой раме – и уточнял:

– Точно хотите это выбросить? Кажется, это ценная вещь.

Женевьева задумывалась, но потом решала: у прежней хозяйки из Филадельфии накопилось столько хлама именно потому, что все это имущество казалось ей ценным.

– Можете оставить себе, – отвечала она всякий раз.

Джон Ирвинг дал ей номер местной компании по переработке материалов и сказал, мол, туда можно сдать старые мраморные каминные полки и освинцованные окна, и им найдется повторное применение. Но выяснилось, что из компании приедут лишь через месяц, а Женевьеве хотелось переехать как можно скорее.

Она нашла превосходного подрядчика, который сломал все перегородки на первом этаже, где прежде было несколько мрачных и тесных комнат – салон, гостиная, – и сделал открытое пространство. Он же вывез мраморные каминные полки и освинцованные окна, куда – одному богу известно. Стены из металлической сетки и штукатурки, укрепленной конским волосом, оказалось очень сложно и дорого демонтировать, но дом преобразился.

Подрядчик пристроил к дому флигель максимально допустимой по закону величины – не очень большой, но все же. Во флигеле расположилась кухня с раздвижными стеклянными дверями и видом на океан. На втором этаже обустроили вторую полноценную ванную, а в коридоре внизу – маленький туалет.

Подрядчик порекомендовал дизайнера интерьеров. Дизайнер и Женевьева решили, что стены на первом этаже должны быть белыми, а тяжеловесные деревянные панели тоже нужно выкрасить в белый чуть более светлого оттенка. Со светлыми стенами дом совершенно изменился. В ванной поклеили необычные обои с узором из фламинго. Кухонный островок покрасили в темно-синий цвет.

Дизайнер писала Женевьеве днем и ночью. Дел было невпроворот, но ей нравилось принимать столько решений, которые никто, кроме нее, принять не мог. Повышенное внимание к своей персоне и предвкушение напоминали о свадьбе, когда организаторы постоянно сообщали о текущей подготовке, кипучая деятельность прерывалась внезапными задержками и неожиданностями, но в итоге получилось что-то красивое, и в центре всего была она.

После окончания ремонта Женевьева очень собой гордилась. Всю жизнь она занималась невидимой работой: записывала ребенка к врачу, купала перед сном, помнила, что надо послать цветы на день рождения свекрови. Пока она продолжала исправно выполнять свои обязанности, никто не замечал ее труда. Замечали, лишь когда в системе возникал сбой. А теперь в результате этой деятельности появилось нечто осязаемое. Нечто особенное.

Однажды утром позвонила взволнованная дизайнер и сообщила, что дом Женевьевы, возможно, появится в журнале «Побережье штата Мэн». Дизайнер знала редактора, и та рассматривала особняк Женевьевы и еще два других. Темой выпуска хотели сделать старые дома, чьи владельцы бережно хранили местную историю.

– Она сказала, два других дома лучше сохранились, но только твой стоит на берегу, – заметила дизайнер. – И я подкинула ей одну идею, чтобы она точно выбрала тебя. В Авадапквите есть старый хиппи, он торгует индейским антиквариатом. Его зовут Томас Кросби. В семидесятые у него была галерея, а сейчас он принимает только по предварительной записи. У него есть индейская плетеная корзина тысяча восемьсот пятидесятых годов из манника и ясеня. Такой старый антиквариат попадается редко. Корзина музейного качества, в идеальном состоянии. Точное происхождение определить невозможно, но он уверен, что это работа местных племен. Ты, наверно, знаешь, что «Авадапквит» на языке абенаков – индейцев, которые когда-то здесь жили, – означает «место, где прекрасные утесы встречаются с океаном». Твой дом как раз стоит на прекрасном утесе! В общем, я сказала редактору, что, если они выберут тебя, у тебя дома будет эта корзина и они смогут о ней написать.

– Хорошо, – ответила Женевьева. – Корзина так корзина.

– Но есть одно но. Она стоит восемь тысяч.

Женевьева опешила.

– Корзина?

– У нее даже ручки сохранились. Это очень редкая вещь.

– А можно просто взять ее напрокат у этого хиппи для фотосессии?

– Боюсь, что нет. А еще она покрашена в идеальный синий цвет и будет сочетаться с остальным декором.

Женевьева поняла: Полу об этом рассказывать нельзя. Он с ума сойдет.

Когда корзину привезли, та оказалась очень маленькой, около двенадцати сантиметров в диаметре у основания. В середине она расширялась, а к горлышку сужалась. Дизайнер поставила ее на стеклянный кофейный столик в гостиной.

Однажды Женевьева, к ужасу своему, обнаружила, что уборщицы складывают в корзину всякий хлам, которому не нашлось другого места, – мелкие монетки, машинки Бенджамина и ручки без колпачков.

– Это очень дорогая антикварная вещь, – отчитала она их. – Пожалуйста, никогда ее не трогайте.

Уборщицы взглянули на нее как на ненормальную, но с тех пор к корзине не приближались.

Съемки для журнала назначили на март – после установки панорамного бассейна на краю обрыва. Это был последний штрих. В сравнении с остальным ремонтом уже мелочи, казалось Женевьеве. Всего-то срубить пару деревьев и вырыть яму.

У Джона Ирвинга была бензопила. Однажды пасмурным утром в феврале он с помощниками приехал расчистить заросли шиповника и срубить сосны у дома, чтобы освободить место для бассейна. Женевьева жалела эти сосны: им было по сто лет, некоторые достигали сотни метров в высоту. Она специально приехала из Бостона проследить, чтобы не убрали лишнего.

– А мы тут кое-что нашли, – сказал Джон Ирвинг, когда Женевьева вышла из машины.

Он подвел ее к расчищенному участку, где прежде росли шиповник и сосны; теперь местность казалась шокирующе голой. И тогда Женевьева их увидела. Белые надгробия, поросшие ярко-зеленым мхом.

Три совсем маленьких, с неразборчивыми надписями, и два примерно вдвое больше. Одно рассекала вертикальная трещина. Надпись почти стерлась, но она видела табличку у дома и потому легко угадала имя: Сэмюэль Литтлтон.

Рядом с ним была похоронена Ханна Литтлтон. «Любимая жена» – гласила эпитафия, а сверху значились даты рождения и смерти. Ханна пережила Сэмюэля на сорок шесть лет.

Была еще одна могила, непохожая на прочие, помеченная не узким обтесанным монолитом, а обычным камнем – круглым, неровным, размером примерно с баскетбольный мяч. Дат на камне не было, лишь имя – сестра Элиза, – вытесанное грубо и неумело, явно не профессиональным камнерезом.

– Маленькие могилы – детские. Раньше много детей умирало, – пояснил Джон Ирвинг. – Как родители переживали горе, ума не приложу. – Он покачал головой. – Семейное кладбище при старом доме – не редкость. Мне кажется, в этом даже есть своя прелесть. Прошлое сливается с настоящим, понимаете, о чем я?

Похоже, мусорщик оказался поэтом. Великолепно. Черт.

– Но мы хотели тут сделать бассейн, – вырвалось у Женевьевы.

– Что ж. Даже не знаю.

Без бассейна в доме не было никакого смысла. Женевьева еще много лет назад вырвала страницу из интерьерного журнала, и это стало ее заветной мечтой. Если у нее когда-нибудь будет дом у моря, решила Женевьева, она непременно устроит панорамный бассейн, чтобы любоваться океаном днем и звездами ночью. Плитка будет небесно-голубая, как в том отеле в Марракеше, где они однажды останавливались.

– Тут больше негде сделать бассейн, участок под уклоном, – продолжала она. – Ну почему мне так не везет?

Женевьева поймала на себе взгляд одного из молодых помощников Ирвинга. Несмотря на холод, он был в одной футболке. У него были длинные каштановые волосы, стянутые в хвост.

Женевьева долго смотрела ему в глаза, а потом отвернулась.

Мать Пола как-то сказала, что ни за что не стала бы жить в доме, где до нее жили какие-то другие люди. Пол вырос в огромном доме, построенном по спецпроекту за год до его рождения. Он был не из тех, кто считал, что в кладбище на заднем дворе «есть своя прелесть». Женевьеве тоже так не казалось.

– Не понимаю, – сказала она, – почему инспектор был не в курсе? А разве при продаже нам не должны были об этом сообщить?

Ирвинг покачал головой:

– Я… я не знаю.

Тогда Женевьева вспомнила. При продаже они сами согласились купить участок в текущем виде. Инспекцию приглашали лишь для ознакомления.

Пол захочет продать дом. Весь ее труд пойдет насмарку.

Джон Ирвинг уехал. С ним в грузовике уехал один из помощников.

Другой рабочий, в футболке, приехал на своей машине. Он не спешил покидать участок. Проводил взглядом грузовик, исчезнувший за поворотом проселочной дороги, а потом тихо произнес, не глядя ей в глаза:

– Я могу вам помочь. У меня есть приятель с погрузчиком. За полдня все уберем.

– Рассчитаемся между собой? – спросила Женевьева. Она не знала, как договариваются в таких случаях.

– Ага, – деловито ответил он.

Рабочий попросил заплатить наличными. Назвал цену, и по его лицу Женевьева догадалась: он думал, что наварился на ней, хотя она была готова заплатить намного больше.

Женевьева ни о чем не спрашивала. Сказала, что поедет в Бостон и вернется только в выходные вместе с установщиками бассейнов. Парень пообещал, что к тому времени все будет сделано.

Женевьева зашла в дом и достала деньги из сейфа в нижнем ящике стола Пола. Позже она вернет деньги на место, и муж ничего не заметит.

Она вышла на улицу и отдала парню стопку хрустящих банкнот. Он их пересчитал, кивнул и зашагал к машине. Волосы, стянутые в хвост, открывали шею. На белой как бумага коже алела звезда.

Взошло солнце; чернота в окнах гостиной сменилась туманным голубым утром, но Женевьева так и не сомкнула глаз. Она сидела в кресле напротив спящего сына, не желая выпускать его из виду.

Нервы были на пределе; она вскакивала от каждого звука. На коленях лежал компьютер. Женевьева пыталась нагуглить решение своей проблемы.

Поиск подсказал, что избавиться от нежелательного духа в доме довольно просто: иногда достаточно твердо попросить его уйти. Если не сработает, можно окурить комнаты шалфеем и полынью, вымыть полы кипятком с заваренным лавровым листом и посыпать порог розовой гималайской солью. Женевьева уже заказала все это через интернет.

Она продумала, что́ скажет, когда Бенджамин проснется. Решила спокойно спросить его, не называла ли девочка в окне своего имени.

«Ее не Элиза звали?» – спросит она обычным, почти безразличным тоном.

Вряд ли призрак – Ханна. Та умерла, когда ей было уже больше восьмидесяти. Другие дети умерли в младенчестве. А Бенджамин говорил, что за окном стояла девочка.

Тут Женевьева впервые задумалась, куда рабочие дели останки. Что нашел парень с хвостом под землей, когда начал копать? Как захоронили членов семьи Литтлтон – в деревянных гробах? Осталось ли от них хоть что-то?

Одна мысль тянула за собой другую. Как будто Бенджамин с его бесконечными вопросами поселился у нее в голове: «А как вода попадает в душ?» – «Через трубы». – «А как она попадает в трубы?» – «Из колонки». – «А в колонку как попадает?»

И разве Женевьева была виновата? Помощник Ирвинга вел себя так, словно для него это было обычным делом, словно он уже сто раз проворачивал нечто подобное. Если бы он не предложил убрать кладбище, она сама никогда бы этого не сделала. А как бы она поступила? Переехала? Посадила бы туи и сделала вид, что ничего не знает о могилах?

Надо отыскать этого парня, иначе… Женевьева не знала, что иначе случится. Она даже не знала его имя. Можно спросить Ирвинга, но не вызовет ли это подозрений?

А вдруг они нарушили закон?

Она погуглила «есть ли наказание за разорение могил», а потом вспомнила об убийцах из сериала «Закон и порядок», которые по глупости оставляли за собой след из запросов в поисковике, и добавила в строку «телесериал».

Женевьева поклялась, что никогда не скажет об этом Полу или кому-либо еще. А если скажет сейчас, у нее появятся проблемы. Но Пол был прав. Она не хотела находиться в доме одна. Может, отвезти Бенджамина в гостиницу в Авадапквите и остаться там до возвращения Пола? Муж даже ничего не узнает; он никогда не проверяет выписки по кредиткам. Он и про корзину не узнал.

Да, она поедет в гостиницу. А там уж решит, что делать. Соберется с мыслями.

Казалось, будто камень упал с души; Женевьева закрыла глаза и устало опустилась в кресло. На несколько минут воцарилась полная тишина, не считая гула центральной вентиляции. Она уже засыпала, когда услышала шаги в коридоре. Сердце сжалось. Неужели она сходит с ума? Но нет; шаги приближались. Женевьева взглянула на Бенджамина, подумала, стоит ли хватать его и спасаться. Потом попыталась мысленно попросить у призрака прощения. Пообещала загладить вину.

Кто-то шепотом позвал ее:

– Женевьева. Женевьева…

Она не шевельнулась.

В комнату зашла уборщица. Принесла пылесос.

– Доброе утро, Женевьева, – сказала она.