Утесы
- -
- 100%
- +
Эллисон объявила пятнадцатиминутный перерыв, и Джейн заметила в углу троих мужчин примерно ее возраста. Самый высокий налил кока-колу в три пластиковых стаканчика. Другой огляделся, достал фляжку из кармана кофты с капюшоном и плеснул немного в каждый стаканчик.
Может, тут все уже пьяные? И поэтому им так весело? Джейн их не осуждала. Она завидовала. Из фляжки лилась янтарная жидкость – виски, догадалась Джейн. Она помнила его вкус и сразу представила, как жидкость обожжет язык и мягко согреет горло. Вечер мигом станет приятнее.
Джейн не пила уже три месяца. Вернувшись в дом матери месяц назад, первым делом вылила весь алкоголь в раковину. Несколько бутылок дешевого каберне, джин, водка, бурбон, скотч. Даже пробовать не тянуло. Тогда Джейн решила, что желание выпить уже никогда не возникнет, но, видимо, ошиблась. Сейчас ей хотелось подойти к компании в углу и опрокинуть содержимое всех трех стаканчиков прежде, чем ребята успеют опомниться.
Тем не менее Джейн направилась к столу в поисках сладкого. Теперь вместо выпивки она ела сладкое.
Городская пекарня находилась по соседству с винным магазином. У Джейн появился новый ритуал, который, вероятно, был не лучшим решением ее проблемы, но все же. Она ходила мимо полок с совиньон-блан и каберне, раздумывая, какое вино бы купила, если бы пила, до тех пор, пока ее не начинало тошнить от этого процесса. Тогда Джейн шла в соседнюю дверь и брала полдюжины эклеров; три съедала в машине сразу, еще до приезда домой. Любой психотерапевт счел бы подобное поведение неразумным, поэтому Джейн не ходила к психотерапевтам.
Она купила банку колы и брауни и съела последний в два укуса, затем подошла к столику возле сцены, где делали анонимные ставки. Эллисон сказала, что за более ценные лоты выручали по несколько сотен долларов. Лоты предлагались следующие: ночь в гостинице «Святой Аспинкид»[7] от Эллисон и Криса; сорокапятиминутный массаж от некоего Целителя Ганса и двухгодичный запас мульчи.
Джейн взяла лежавшую на столе ручку и стала рисовать в воздухе круги, пытаясь найти что-то стоящее, на что поставить. Ей не были нужны эти призы, но подруга вложила в организацию столько труда. Джейн хотелось ее поддержать.
За несколько часов до начала аукциона Джейн помогла перевезти подарочные корзины, пожертвованные разными людьми и стоявшие на кухне у Эллисон.
– Ни одного нормального приза, – в панике сказала Эллисон. – Дебби Махоуни сняла с полки четыре книжки в бумажной обложке, завернула в целлофан и теперь ходит и называет себя «спонсором клуба книголюбов». А этот чудик Хэнк набил корзину просроченными конфетами, оставшимися с Хеллоуина. Вот что у них в голове? Ведь деньги пойдут на благое дело!
Эллисон направляла вырученные деньги в городской стипендиальный фонд. В свое время фонд выплатил стипендию Джейн. Мать Эллисон, Бетти, тогда возглавляла торговую палату и проследила, чтобы деньги достались именно Джейн. Их было немного – хватило на покупку учебников на один семестр, – но Джейн нравилось думать, что город ее поддерживает. А если не город, то хотя бы Бетти.
Отсутствие Бетти сегодня очень чувствовалось. Все спрашивали Эллисон, как дела у матери, и было ясно, что они в курсе ее болезни.
– Держится, – повторяла Эллисон.
Самым популярным лотом оказалась мульча: на нее поставили уже пять человек. Джейн повысила ставку на десять долларов и написала свое имя напротив лота. Если выиграет – подарит сестре, а может, мульча пригодится во дворе: Джейн жила в доме матери уже месяц, но до сада так руки и не дошли. Ей ни разу в жизни не приходилось иметь дело с мульчей.
Когда она закончила, оказалось, что прошло всего пять минут пятнадцатиминутного перерыва.
Джейн достала из сумки телефон. Интересно, что делали интроверты на многолюдных мероприятиях до изобретения смартфонов? Смотрели в стену?
Она взглянула на экран и притворилась, будто там что-то срочное и ей обязательно надо ответить.
На самом деле на экране не было ничего нового. Ни одного пропущенного звонка и сообщения с тех пор, как Джейн в последний раз проверяла. Может, в ратуше нет сигнала? В Авадапквите часто пропадала связь. Бывало, телефон слишком долго молчал; ей становилось тревожно, и она выезжала на Тихоокеанское шоссе посмотреть, не звонил ли Дэвид или ее начальница Мелисса.
Та молчала с тех пор, как Джейн покинула Кембридж. При мысли о ней Джейн сразу вспоминала о случившемся, и ее пронизывала боль, словно она случайно обожглась о горячую конфорку. Джейн даже вздрагивала всякий раз.
Иногда Дэвид присылал голосовые. Они договорились летом почти не общаться, но иногда возникали практические моменты, без обсуждения которых никак нельзя было обойтись.
Раньше они посылали друг другу не меньше пары десятков сообщений в день: ссылки на статьи, напоминавшие о совместном путешествии, событии или разговоре, даже без подписи – контекст и так был ясен. Рецепты, книжные обзоры, трейлеры. Тысячи сообщений «что бы приготовить на ужин?». Все, без чего немыслима совместная жизнь.
Теперь остались лишь напоминания о нем и больше ничего. Импульс поделиться, прилив дофамина оттого, что она нашла что-то, что ему понравится, натыкался на кирпичную стену реальности: они больше не разговаривали.
В противоположном углу Джейн заметила Эйба Эдамса: он помахал ей рукой. В последний раз они виделись на похоронах ее матери; с тех пор Эйб еще сильнее раздался в талии.
Эйб говорил с худым лысеющим мужчиной, который стоял к ней спиной. Джейн подошла поздороваться и слишком поздно поняла, что собеседник Эйба – Дэниел Кэнаван. Этот козел целый год водил мать за нос, утверждал, что «боится ответственности», а потом бросил ее в Рождество и смотался во Флориду с другой женщиной, на которой немедля женился.
Джейн с Дэвидом с самого начала ему не доверяли, но мать ничего не желала слышать.
Когда же это было? Пять лет назад? Шесть?
– Дэн. Ты же знаешь Джейн Флэнаган? – спросил Эйб.
– Конечно, – ответил Кэнаван. – Как Ширли? Вот бы с ней повидаться, пока я здесь. Вспомнить старые добрые деньки.
При этом его брови похотливо зашевелились. Джейн его ненавидела. Самодовольный слизняк, от которого разило одеколоном. Мать на таких всегда западала.
– Она умерла, – сказала Джейн.
– Господи. – Кэнаван схватился за грудь. – Серьезно?
– Я бы так шутить не стала, – ответила она.
Кэнаван откланялся, а Эйб посмотрел на нее и усмехнулся.
– Беднягу только что бросила третья жена, – сказал он, глядя ему вслед.
– Прекрасно ее понимаю, – ответила Джейн.
Эйб рассмеялся.
– Ты как, малышка?
Встречая Эйба, она всегда радовалась.
Прошло без малого двадцать лет с тех пор, как они работали вместе на катере. Она до сих пор помнила сценарий экскурсии. Целые фразы с точностью до слова всплывали в памяти, когда Джейн лежала в кровати и не могла уснуть или чистила зубы. Недавно вспомнилось: «Лишь пятьдесят процентов женских особей лобстера могут производить икру». Она слышала свой звонкий жизнерадостный голосок: «Мы помечаем их и выпускаем в море. Они слишком ценны, их нельзя употреблять в пищу. Те лобстеры, которых вы видите у себя на тарелке, – женские особи, неспособные к размножению. В природе они бесполезны».
Как туристы на это реагировали? Она уже не помнила. Теперешней Джейн – бездетной и тридцатидевятилетней – это казалось бестактным. Грубым. Странно, что никто из туристов ее не послал.
– Приехала на выходные? – спросил Эйб.
– Вообще-то, я здесь уже месяц, – ответила она.
– Месяц! А почему я тебя не видел?
«Потому что я почти не выхожу из дома и нарочно избегаю общения», – подумала Джейн.
– Я была занята, – ответила она.
– Я и сам давно не показывался в городе, – признался Эйб. – Гостил у внуков. Но в понедельник открывается сезон. А зачем приехала так надолго?
– Мы хотели подготовить мамин дом к продаже. Он давно пустует. Я временно не работаю, решила взять перерыв, приехала и разгребаю хлам. Не понимаю, почему мы раньше этого не сделали.
Эйб мрачно кивнул.
– После смерти Хелен я только через четыре года разрешил ее сестре вывезти вещи, – проговорил он. – Та все повторяла, что знает одну женщину, которая сошьет из одежды Хелен лоскутное одеяло. Всегда мечтал получить одеяло вместо жены.
Джейн сочувственно улыбнулась. Эллисон говорила, что Хелен умерла. Джейн даже хотела приехать на похороны, но новость застигла ее на конференции в Финиксе. Она отправила цветы, красивые. А через месяц получила от Эйба записку, написанную его крупным мужским почерком: в ней он благодарил ее за «роскошный букет» и добавлял, что не надо было тратиться. Джейн стало стыдно.
– А как твой муж? – спросил Эйб. – Запамятовал, как его зовут.
– Дэвид.
– Точно. Как Дэвид?
– У него все хорошо, – ответила Джейн, отвернулась и посмотрела в сторону.
Ей казалось, она расплачется и все расскажет Эйбу, стоит только посмотреть ему в глаза: «У него все хорошо, особенно теперь, когда он наконец избавился от своей ужасной жены, которая напилась в стельку на рабочем мероприятии и обнималась со своим помощником на глазах у начальницы, лучшей подруги Дэвида. Да-да, ты не ослышался, Эйб: я одним выстрелом разрушила брак и карьеру».
Джейн задумалась: а поверит ли ей Эйб, если она все ему расскажет? Как большинство ее знакомых, он наверняка считал, что она неспособна на такую подлость.
– Он приехал с тобой? – спросил Эйб.
– Нет, к сожалению. Ему надо работать.
Джейн глубоко вздохнула и попыталась собраться и не заплакать.
Боль от потери матери была связана с несбывшимися надеждами. Они так толком и не поговорили на важные для нее темы. И теперь уже не поговорят никогда. Но боль от потери Дэвида ощущалась как что-то материальное. Джейн считала их отношения близкими к идеалу.
– Отпуск длиной в целое лето – плюс профессорской работы, – с гордостью заметил Эйб, будто Джейн была его дочерью.
Джейн не была профессором, и ей не полагался отпуск длиной в лето. В отличие от Дэвида. Но она не стала поправлять Эйба.
Она много раз пыталась объяснить матери, в чем заключалась ее работа, и всякий раз безуспешно. Кажется, мать думала, что Джейн – библиотекарь. Знакомым она говорила, что ее дочь работает в Гарварде, потому что «даже конченый кретин знает, где Гарвард».
Через некоторое время Эйб отошел, и Джейн опять осталась одна. Вернулась Эллисон и обняла ее за плечи. Джейн тут же стало спокойно на душе.
– Ты кое-что выиграла, – сказала Эллисон.
– Надеюсь, корзинку с просроченными конфетами?
– Нет. В анонимном аукционе. Мы только что закрыли прием ставок.
– О, значит, мульчу!
– Нет. Подарочный сертификат на сеанс у медиума.
Эллисон протянула Джейн листок бумаги.
– Я даже не видела этот лот. И точно на него не ставила, – Джейн отчего-то расстроилась, что ей не досталась мульча. Может, она по ошибке все же поставила на медиума?
– Вообще-то, это мой подарок тебе, – призналась Эллисон. – Возьми его, пожалуйста, ради меня. Никто не делал ставки, а я не хочу обижать медиума. Я бы сама его купила, но тогда она бы догадалась… ведь я попросила ее участвовать. Понимаю, ты не веришь в медиумов, и наверняка это обман. Но я вижу, как тебе больно. Может, тебе и полезно будет попробовать поговорить с мамой.
Джейн огляделась, словно искала кого-то, кто мог бы засвидетельствовать эту абсурдную сцену. Попыталась придумать остроумный ответ, но смогла лишь выпалить:
– Что?
– Прошу, возьми, – повторила Эллисон. – Ради меня.
Джейн кивнула, зная, что никогда не пойдет к медиуму. Сертификат будет лежать в ее бумажнике годами, пока его края не загрязнятся и не истреплются, как старая плюшевая игрушка.
Но Эллисон будто прочла ее мысли и произнесла:
– У нее есть только одно окошко для записи – второй вторник июля, девять утра. Я дам ей твой адрес. Обещай, что откроешь дверь.
3
Медиума звали Клементина.
«Подходящее имя», – подумала Джейн.
В назначенное утро Джейн проснулась в шесть оттого, что пес ее матери, Уолтер, начал скулить.
Эта часть дня теперь давалась ей труднее всего. Просыпаться. Вспоминать, где она и почему здесь оказалась.
Померанский шпиц Уолтер весил четыре фунта и напоминал оранжевую мочалку. Глядя на него, Джейн всякий раз думала о лисьих хвостах, которыми оборачивали шею героини старого кино. Он постоянно линял. Все вокруг было в шерсти. Брюки Джейн, диван, ковер. Стоило пропылесосить, и через пять минут по углам снова собирались шерстяные комочки.
Мать обожала Уолтера и относилась к нему лучше, чем к детям. Джейн не сомневалась, что она любила его больше. После ужина мать расставляла тарелки на полу, Уолтер их облизывал, а потом она отправляла их в посудомойку. Дэвиду однажды пришлось отвернуться, чтобы его не стошнило; кажется, это было на Пасху, когда они приезжали в гости.
Когда Джейн с Дэвидом навещали мать, та говорила:
– Джейн, сходи выгуляй братика.
Джейн отвечала:
– Собака мне не братик.
Уолтер тявкал на все проезжающие автомобили, курьеров и бегунов, осмелившихся перебежать ему дорогу. Ему было шесть лет. Померанские шпицы жили в среднем пятнадцать. Джейн погуглила.
Ей всегда казалось, что поскольку матери было нечего ей дать, то и наследовать нечего. Но Уолтер был хуже, чем ничего. На самом деле мать не собиралась оставлять его Джейн или еще кому-то. Она не написала завещание, хотя за много месяцев до смерти знала, что конец неизбежен.
Сестра Джейн заявила, что с радостью взяла бы Уолтера, вот только у Макса аллергия на собак.
– Кто такой Макс? – спросила Джейн.
– Приятель Джейсона, – ответила Холли, будто обидевшись, что сестра не в курсе. – Он временно живет с нами.
С тех пор как Джейсон стал подростком, за Холли закрепилась слава мамы-пофигистки, привечающей у себя всех отщепенцев. К ней приходили дети, которые не ладили с родителями и не хотели больше жить дома. Отчасти Джейн восхищалась сестрой. В доме Холли не существовало порядка, ее никак нельзя было назвать ответственным взрослым, но, возможно, именно потому она так хорошо подходила для этой роли.
Джейсону исполнился двадцать один год. Он работал в баре, по-прежнему жил с матерью, а та продолжала пускать его неприкаянных друзей и знакомых на несколько дней, а то и недель. Но Джейн не верила, что Холли не хочет увозить к себе собаку из-за аллергии Макса. Скорее всего, она просто не хотела ее брать, как и Джейн.
А больше взять было некому. И после похорон Джейн с Дэвидом забрали Уолтера в Кембридж, хотя арендодатель не разрешал держать домашних животных. Шпица приходилось выносить на прогулку тайком.
Когда через несколько месяцев Джейн снова привезла Уолтера в Мэн, он был счастлив. Носился по комнатам старого дома, нарезал круги, и Джейн даже порадовалась вместе с ним, пока не поняла, что он ищет ее мать. Точнее, свою мать.
Джейн похлопала по матрасу, приглашая Уолтера запрыгнуть в кровать. Она не любила спать с собакой, но иногда таким образом удавалось уговорить Уолтера продлить сон хотя бы на полчаса. Вот только не сегодня. Уолтер перестал скулить и начал непрерывно лаять.
– Ладно, иду, – буркнула Джейн.
Она надела лифчик, оставшись в пижамных штанах и футболке, в которых спала, кроссовки, и они с псом вышли на улицу.
Утро выдалось замечательное. Солнце уже палило вовсю. Большинство домов на их улице сдавались на лето: по субботам с середины июня до Дня труда[8] в каждый дом заселялась новая семья. Эти люди были очень дружелюбны. Увидев Джейн, всегда кивали в знак приветствия, заводили речь о погоде, просили порекомендовать хороший ресторан. Дальше этого разговоры не заходили. Джейн это вполне устраивало.
Сейчас на улице никого не было. Все еще спали. Они ведь приехали в отпуск.
Она подошла к перекрестку, перешла на другую сторону Шор-роуд и зашагала по мощеной дорожке с уклоном под горку.
Название города – Авадапквит – на языке индейцев означало «место, где прекрасные утесы встречаются с океаном». Эта фраза стала девизом Авадапквита. Он был повсюду: на щите, встречающем туристов у въезда в город, в каждой брошюре и на туристических картах. Авадапквит славился не только утесами, но и другими природными сокровищами. Здесь были леса, речка, океан, песчаные дюны, три мили пляжей, а над всем этим великолепием нависала гора Мекви.
В детстве и юности Джейн никогда не придавала этому значения. Но теперь, поколесив по миру и побывав в разных местах, осознала, что вид с этого холма мало с чем сравнится.
Она спустилась с возвышенности и зашагала по скалистой тропинке вдоль бухты, где на мелководье покачивались два десятка рыболовецких лодок и парусников. Пешеходный мостик соединял тропинку с противоположным берегом, где тянулся аккуратный ряд сувенирных лавок, а за ним простирался океан.
В этот час в бухте не было никого, кроме ловцов лобстеров в оранжевых резиновых комбинезонах. Зонты во дворике лобстерной Чарли все еще были сложены, стулья убраны на ночь. Через несколько часов подростки в накрахмаленных белых рубашках будут сновать от столика к столику, разнося жареные мидии и ромовый пунш. Бухту заполонят туристы с колясками и фургонами, доверху нагруженными пляжным скарбом.
Сто двадцать лет назад в бухте жили рыбаки. Теперь в низких домиках с деревянной черепицей располагались картинные галереи и сувенирные лавки, где продавалась дорогущая керамика, новогодние игрушки в виде маяков и ловушек на лобстеров и футболки с дурацкими каламбурами на тему пляжного отдыха.
В кондитерской горел свет. Джейн учуяла запах шоколада. В глубине зала находилось окно с лучшим видом на океан в городе; по обе стороны выстроились прилавки с ирисками на морской воде в вощеной бумаге. Ириски были расставлены по цветам; приятные пастельные оттенки радовали глаз.
На пороге рыбного ресторана стоял серый пластиковый ящик с живыми лобстерами. Джейн вспомнила корзины со свежими буханками, которые оставляли пекари на пороге ресторанов в Кембридже в предрассветные часы. Они с Дэвидом отправлялись на утреннюю пробежку, а когда возвращались, корзин уже не было.
Джейн перестала бегать больше года назад, но до сих пор считала себя спортсменкой и по утрам всякий раз собиралась выйти на пробежку. Собиралась, но почему-то не выходила. Возможно, из-за пса. С ее рабочим графиком тратить время и на прогулку, и на пробежку было просто непозволительно. Но теперь Джейн не работала, времени у нее было хоть отбавляй, а она все равно не бегала.
Со смерти матери она ощущала странный разрыв с собственным телом. Оно будто стало существовать отдельно от нее. Поначалу Джейн автоматически выполняла свою работу, потом перестала. Теперь автоматически разгребала хлам в доме матери. Но на большее у нее словно не было сил. Ее мозг парил в пространстве; она выживала за счет кофеина и сахара и заталкивала сложные эмоции подальше в глубину сознания, чтобы подумать о них «как-нибудь потом».
На краю бухты находился вход на Прибрежную тропу – мощеную дорожку длиной в полторы мили, тянущуюся вдоль океана и соединяющую бухту с городом и пляжем. Соленый воздух ударил Джейн в нос; морской ветерок холодил щеки.
Они с Уолтером зашагали по пустынной тропе. Через пару часов здесь будет не протолкнуться и идти придется, лавируя в толпе. Но сейчас тропа принадлежала им одним. Уолтер поднял лапку и пописал на траву. Джейн посмотрела на горизонт, на пенные волны, разбивающиеся о скалы, приливные бассейны с ракушками-прилипалами и качающимися в воде водорослями. Целые вселенные сформировались за ночь и исчезнут к полудню.
Они ненадолго остановились на пляже, который местные называли «маленьким», – лоскуток песчаного берега, появлявшийся меж утесов только в отлив. Джейн вспомнила лето, когда ей было четырнадцать: они с бабушкой сидели на полотенце в красно-белую полоску и читали романы. Она даже помнила, какие именно. Дочитывали и менялись книгами. Последнее лето с бабушкой запомнилось особенно четко. Не верилось, что той больше нет. Все на этом пляже напоминало о ней. Все на свете.
Ее бабушка влюбилась в Авадапквит; так семья Джейн оказалась здесь. Бабушка переехала в Мэн вскоре после смерти мужа, когда матери Джейн было десять.
Джейн всегда восхищалась бабушкиной силой. В те времена было сложно воспитывать ребенка в одиночку без всякой поддержки. А бабушка справилась и даже поступила в колледж и выучилась на педагога.
Когда Джейн спрашивала, как ей это удалось, та лишь пожимала плечами. «У меня не было выбора, – отвечала она и добавляла: – Я знала, что Бог меня не оставит».
У бабушки не было родных. У родственников мужа имелись деньги, но после его смерти они обрубили с ней контакты. Бабушка решила взять дочь и переехать в Авадапквит, потому что любила отдыхать там летом, а в несезон в курортном городе сдавали жилье за бесценок. Она зарабатывала уборкой домов; этим можно было заниматься где угодно.
Жилье, которое она сняла, а потом выкупила, было маленьким и простеньким. Его построили в 1920-х годах как летний домик; на улице стоял целый ряд таких же, и они располагались так близко друг к другу, что через открытое окно было слышно бряцание вилок у соседей за завтраком.
Сразу за входной дверью находилась кухня-гостиная. В глубине дома – две спальни и ванная. Окна фасада выходили на высокие сосны; если посмотреть направо, можно было увидеть парковку мотеля «Прилив». Бабушка обожала этот дом. Он был скромным, но ее собственным.
Когда Джейн училась в десятом классе, она однажды искала что-то в ящике на кухне и нашла копию закладной на дом – аккуратно сложенный листок в белом конверте. На закладной стояла не бабушкина подпись, а имена и подписи каких-то мужчины и женщины. Джейн спросила мать, что это за люди, и та в ответ вздохнула.
– Никто, – ответила она. – Туристы, бабушка убиралась в их доме. Наверно, со временем она выплатила им долг. У нее не было денег на первый взнос, а кредит ей не давали.
– То есть у нее не было возможности взять кредит, – проговорила Джейн.
– Именно, – ответила мать.
В последующие годы Джейн много об этом думала. Представляла эту сцену: бабушка, наступив на гордость, просит о помощи почти незнакомых людей. Людей, чьи туалеты мыла. Джейн хотелось плакать, когда она об этом размышляла. Хотелось найти родственников давно умершего деда и потребовать от них ответ: как те посмели так обойтись с ее милой доброй бабушкой? Хотя наверняка они сами давно умерли.
Бабушкин дом много значил для Джейн, хотя с разными периодами ее жизни были связаны разные ассоциации.
В детстве они с Холли каждое лето приезжали к бабушке на каникулы. Джейн никогда не видела, чтобы ее мать читала что-то, кроме журнала «Пипл», но у бабушки на полках всегда стояли книги, а на кофейном столике лежали новинки из библиотеки. От нее Джейн передалась любовь к истории. Она возила ее на экскурсии на ферму Э. Б. Уайта[9]. Вместе они посетили все маленькие музеи в округе.
Джейн помнила, как впервые зашла в этот дом после смерти бабушки. Как странно было находиться среди вещей бабули в ее отсутствие.
К моменту отъезда в колледж Джейн прожила в этом доме дольше, чем где-то еще. Ее мать оставалась в нем до самой смерти. Это был их первый и единственный семейный дом.
Теперь она снова тут оказалась. Временно, но все же.
Джейн не знала, почему решила приехать именно сюда, когда в ее жизни все пошло наперекосяк. Она считала Авадапквит домом, но с этим городом ее не связывали теплые, нежные воспоминания. Ей никогда не было здесь уютно. Однако в периоды кризиса Джейн действовала инстинктивно, и инстинкт привел ее сюда.
Теперь дом хранил память не только о матери, но и о бабушке. Их жизни наложились друг на друга, и бабушкина стеклянная посуда соседствовала с мамиными пластиковыми контейнерами. Бабушкин фарфоровый сервиз стоял на полке рядом с мамиными большими кофейными кружками, а в ящике стола, куда бросали всякий мусор, лежали бабушкины красные пластиковые четки и розовые зажигалки матери.
На подоконнике пылилась бабушкина коллекция ракушек, две засушенные морские звезды, целехонькие, совсем не поломанные, и плоский морской еж. Бабушка утверждала, что нашла ежа на пляже утром в отлив, но Джейн за всю жизнь не видела на берегу ежей, только в сувенирной лавке на Мэйн-стрит.
Когда Джейн с Дэвидом приезжали в город, они снимали домик в другом районе. Мать всегда обижалась, хотя сама устроила в бывшей комнате Джейн склад из подержанной мебели.
– Там где-то должна быть отличная кровать, – говорила она. – Надо просто поискать.
Месяц назад Джейн решила повесить одежду в свой старый встроенный шкаф. Открыла его и увидела, что он забит мамиными платьями. Там все еще витал ее запах.
Тогда она решила брать одежду прямо из чемодана, складывать туда же и пытаться примириться с хламом, пока не решит, как им распорядиться.