Порочный ангел
- -
- 100%
- +
Реабилитационные центры – для наркоманов, а не для тех, кто прибегает к обезболивающим и противотревожным средствам в кратковременные стрессовые периоды. К тому же в Джульярде не станут сидеть сложа руки и ждать, пока я обмениваюсь «намасте»[10] с отчаявшимися домохозяйками, которые слишком сильно пристрастились к алкоголю.
– Ты оказалась в отделении неотложной помощи, где тебе промывали желудок, – резко возражает мама.
– Ага. И ничего из него не вымыли. – Я скрещиваю руки на груди. – Я приняла одну таблетку. – Три, но это незначительное уточнение. – Я не нарик.
– Не надо насмехаться над жертвами химической зависимости, Бейлз. В нашем доме слово «нарик» не употребляется. – В папином голосе слышится резкость. – Уверена, что не хочешь апельсин? Сладкие, как сам грех.
– Судя по минувшим трем дням, твоя дочь и так вдоволь нагрешила на целое десятилетие, – ворчит мама, поворачиваясь ко мне всем телом. – Слушай, я не знаю, как вышло, что у тебя в организме оказался наркотик, но…
– Ты не веришь, что я думала, будто принимаю мотрин? – Не знаю, почему я искренне обижена, учитывая, что в самом деле глотала таблетки, как в песне Post Malone. – Парень, который мне его дал, утверждал, что это европейский бренд. – Вот и третья ложь подряд. Надо куда-нибудь все записать, чтобы придерживаться одной и той же версии событий.
– Ты так и не сказала нам, кто это был. – Мама с прищуром смотрит мне в глаза через зеркало заднего вида. – Он так и убить кого-то может, между прочим.
– Я не знаю его имени! – Четвертая ложь. Ух ты, да я в ударе и безо всяких вспомогательных веществ.
В одном из сообщений Катя сказала, что после случившегося со мной Пэйден сбежал из города и отправился танцевать на круизном лайнере. Наверное, понял, что его скоро настигнут последствия собственных прегрешений, и решил сбежать. А покуда он больше никому не причинит вреда, меня это не касается.
– Я лишь хочу сказать, что… – начинает мама.
– Я подвела тебя впервые за всю свою жизнь. Мой первый прокол…
– Так. – Мама хлопает себя по бедру, будто готова взорваться. – Давай не будем делать вид, что необходимость забирать мою девятнадцатилетнюю дочь из больницы на другом конце страны – это прокол. Нет, это катастрофа. И мы не станем умалять значение случившегося на этой неделе, дорогуша.
– Ты готовилась заранее, прежде чем так далеко зайти? Наркотик подмешали! Я думала, это обезболивающее. – Я взмахиваю руками. – Я же не собираюсь покупать что-то с рук, когда приеду домой.
– А почему бы и нет? – огрызается мама в ответ, а это и впрямь что-то новенькое. Мама никогда не огрызается. Она воркует. Ластится. Бога ради, даже радостно хихикает, когда я дышу в ее сторону! Она заставляет меня чувствовать себя такой любимой, что это дает мне еще больше желания и сил оставаться безупречной. – В Нью-Йорке же ты так и сделала. И прошу, не позорься оправданиями об обезболивающем. Я не узнаю свою дочь. Покупает наркотики на улице. Да и вообще покупает наркотики.
– Я не собиралась брать это в привычку. – Что я несу? Я же развенчаю собственную отговорку. – Мне просто нужно было как-то облегчить боль перед практическим экзаменом.
– Все из-за твоих переломов? – В мамином голосе слышится паника. – Тебе трудно выступать?
– Нет! – Я облизываю губы, накидывая ложь, словно землю на гроб. Я не могу сказать ей, что повержена. Что мы с балетом сошлись в противостоянии, и он одержал победу. – Я нормально выступаю. – Горло сводит. – Отлично.
– Сказать по правде, то, что тебе не дали выступить сольно, просто возмутительно. Мне так и хочется высказать им все, что я об этом думаю. У них всяко нет более талантливой балерины…
– Мэл, – папа прокашливается. – Не в тему.
В этом и кроется моя проблема. Давление настолько велико, что я задыхаюсь и чувствую себя раздавленной под обломками ожиданий, разбитых мечтаний и надежд. Мама забывается, когда мы говорим о балете. Неудачи недопустимы – только успех. И я хочу стать такой, какой не смогла стать Дарья – лучшей балериной, окончившей Джульярд.
Я сижу на заднем сиденье и медленно сдираю сухую корку с колена, словно яблочную кожуру. Длинными, волнистыми полосками рубцовой ткани. Под ней показывается розовая саднящая кожа, и я понимаю, что после этой поездки домой у меня останется шрам.
– У меня целый мешок апельсинов, – говорит папа, ни к кому конкретно не обращаясь и явно желая сменить тему. – Из Флориды. Хранятся не так долго, как калифорнийские, но зато слаще.
– Что ж. – Мама копается в сумочке и закидывает в рот таблетку от головной боли. – Если у тебя нет проблем с наркотиками, то не пойму, почему так сложно на пару месяцев лечь в реабилитационную клинику.
– Я не стану проводить два месяца в лечебнице, лишь бы доказать свою правоту.
– Тогда не рассчитывай на безупречные условия под моей крышей, пока я разбираюсь с твоей ситуацией, дорогуша.
– Точно не хочешь апельсин? – напевает папа.
– Да твою ж мать, не хочу! – От досады бьюсь головой о подголовник кожаного сиденья.
Елки-палки. Неужели я только что выругалась? Я никогда не ругаюсь. Всегда заменяю мат безобидными созвучными словами. В нашей семье действуют непреложные правила в отношении сквернословия. Мы даже имя Бога не упоминаем всуе. Вместо него используем Маркса. Он полная противоположность Богу. Отец атеизма.
Папа смотрит на меня в зеркало заднего вида, будто я отвесила ему пощечину. Колено кровоточит. Мне бы сейчас не помешала таблетка обезболивающего и антидепрессант.
Осознав, что слишком сильно отошла от своего образа, я издаю вздох.
– Простите. Вспылила. Но правда, со мной все нормально. Я понимаю, что вы напуганы и ваши чувства значимы, но и мой опыт тоже. Ты права, мам. Я попросила кое-кого достать обезболивающее и думала, что мне дадут серьезное лекарство, предназначенное для медицинского использования. А оно оказалось куплено с рук. Урок усвоен. Больше это не повторится.
Мне хорошо знакомо последовавшее молчание. Именно таким родители одаривали Дарью всякий раз, когда думали, что она упрямится и ведет себя неразумно. Что случалось постоянно. Девчонка чуть не разрушила жизнь сестры своего нынешнего мужа. Я наблюдала за развитием драмы со стороны.
Но я не Дарья. Я ответственная, умная и уравновешенная. Могла поступить в университет Лиги плюща, если бы захотела.
Я решаю рискнуть.
– Слушай, если вас это успокоит, я согласна пройти амбулаторное лечение, пока не вернусь в Джульярд.
Как и ожидалось, мама давит на то, что я должна сделать это не ради них, а ради себя.
Я первой готова признать, что в последние месяцы немного увлеклась лекарствами, но и учебу ведь не забросила. У меня по-прежнему отличные оценки, я занимаюсь благотворительностью, работая волонтером в бесплатной столовой, и бережно обращаюсь с книгами. В целом, я все тот же цивилизованный человек.
– Я пройду амбулаторное лечение, – повторяю я. – А в оставшееся время буду тренироваться, чтобы пересдать студийный экзамен.
– Ты его завалила? – напрягается мама.
– Нет! – Моя гордость, как и колено, залила кровью пол. Тревога – словно ядовитый ком, застрявший в груди. – Просто… хочу оценку получше, понимаешь?
– К счастью, у тебя будет предостаточно времени для тренировок, потому что без присмотра ты из дома точно не выйдешь, – объявляет папа бескомпромиссным тоном.
– Вы не можете держать меня силой!
– А кто держит тебя силой? – манерно тянет папа. – Ты взрослый человек и вольна идти, куда пожелаешь. Давай обсудим твои варианты? – непринужденно говорит он, выставляет руку и начинает загибать пальцы, перечисляя людей. – Твоя сестра? Жестче военной школы. Закалена в подростковом аду. А еще живет в Сан-Франциско, так что счастливо тебе насладиться туманами. Дин, Барон, Эмилия, Трент и Эди? Отправят тебя прямиком домой, как только узнают, почему ты вернулась в город. Найт, Луна, Вон? – Папа загибает пальцы уже по второму кругу. – У них маленькие дети и, – без обид – они не примут в своих домах наркомана, даже если заплатишь. Что подводит меня к завершающему тезису: ты не можешь заплатить ни им, ни за проживание в отеле, потому что денег у тебя нет.
Он прав, и мне это претит. Новая реальность смыкается вокруг меня, как четыре стены, неустанно надвигающиеся друг на друга.
– С этого момента ты под нашим пристальным наблюдением. Из дома будешь выходить только со мной или с мамой. Но только не одна.
– Или со Львом, – торгуюсь я, затаив дыхание. – Со Львом тоже можно.
Сама не знаю, почему настаиваю, ведь Лев больше не мой принц в Bottega Veneta. Он так и не приехал в больницу, хотя обещал, когда мы говорили по телефону. И пускай в последние три дня он время от времени присылал мне сообщения, их тон казался мне скорее раздраженным, нежели обеспокоенным. Он потерял веру в меня? В нас?
Мама вздыхает.
– Этот парень слишком сильно тебя любит.
– Позволю себе не согласиться, – бормочу я, глядя в окно.
– Лев не дурак и знает, что ему грозит, если Бейли что-то примет под его надзором, – возражает папа. – Он тоже может за ней присматривать.
– Ладно. Лев тоже. – Мама устала трет лицо. – Он ведь спас тебя. О, и Бейли?
– Да? – Я невинно хлопаю ресницами. А вот и Безупречная Бейли. По крайней мере, я пытаюсь вытащить ее, вопящую и брыкающуюся, на свет.
– Перестань чесать колено. Ты вся в крови. Больно же, наверное. Неужели ты не чувствуешь?
Честно говоря, не чувствую. Я вся онемела и вместе с тем испытываю мучительную боль.
– Прости, мам. – Я просовываю ладони под ягодицы, чтобы сдержаться. – И я съем апельсин, пап.
Папа бросает апельсин за плечо и наблюдает в зеркало, как я методично снимаю с него кожуру одним куском, а потом вонзаюсь зубами, словно в яблоко, вместо того чтобы разделить на дольки. Из его груди раздается рокот. Кондиционированный салон машины наполняет смех.
– Люблю тебя, Бейлз.
– Бесконечно, Капитан Наобум.
Глава 3. Лев
Восемнадцать летПечальный факт № 2398: в мире ежегодно умирает примерно 67,1 миллиона человек.
– Паршиво сегодня играли в нападении, кэп. – Остин влетает в раздевалку, раздетый по пояс, и выплевывает на пол капу. Я снимаю снаряжение и бросаю его на скамью. Плетусь в душевую совершенно голый, хотя дверь на поле распахнута и кучке десятиклассниц, вероятно, все видно. Я качаю головой, даже не удостоив Остина ответом. Грим, тоже голозадый, присоединяется ко мне на гироскутере.
– Нельзя заезжать на нем в раздевалку, мерзкий ты придурок, – хмурюсь я.
– А что мерзкого в гироскутере? – Он лопает жвачку со вкусом поп-корна и колы – его фирменный запах, похожий на тот, что источает липкий пол в кинотеатре и петтинг в темноте. – Просвети меня, пожалуйста.
– Твои яйца колышутся на ветру, как флаг на круизном лайнере.
– Мы живем в свободной стране.
– Проблема в том, что не только она сейчас на свободе.
Грим спрыгивает с доски и пинком отправляет ее обратно. Та со стуком ударяется о стену.
– Так точно, капитан.
Моя роль капитана футбольной команды Школы Всех Святых постоянно становится предметом наших с ним разногласий. Не потому, что он лучше меня как игрок или лидер, да и вообще хоть в чем-то – все это не про него. Я – Божье дарование и на поле и за его пределами, и это неоспоримо. Грим на втором месте. Все это знают. Но поскольку мне на игру плевать, а он хочет играть в футбол в колледже, я, видите ли, должен уступить и отдать ему всю славу. В его извращенном разуме сильное желание важнее заслуг.
Я включаю кран, подставляю голову под струи воды и тру лицо. От Бейли уже четыре дня нет никаких вестей, а это паршиво, учитывая, как прошел наш последний телефонный разговор. Остин прав. Мыслями я не в игре. Даже не в том же долбаном штате. А в Нью-Йорке.
Передозировка. Да что за хрень? Бейли, которую я знаю, даже не употребляет напитки с кофеином после двух часов дня. А еще я задаюсь вопросом, почему она позвонила мне, если с тех пор, как она уехала в Джульярд, мы стали почти чужими друг другу? Весь год, минувший с ее отъезда, я живу, словно в коме, что вполне меня устраивало – если любишь, отпусти, верно? Но что если ты любишь, а эта идиотка решает вдруг ненароком покончить с собой, а потом звонит тебе? Как полагается вести себя в таком случае?
Грим и Остин присоединяются ко мне в боковых душевых. Вокруг нас собрались Финн, Мак, Антонио, Болси и остальные члены команды. Настоящее имя Болси – Тодд Островский, но у него какое-то странное заболевание, из-за которого яйца становятся громадными. Большими настолько, что это сказывается на времени его разбега.
Я беру кусок мыла, намыливаю тело и волосы, и пена стекает по прессу.
– Лучше б ты не расстраивался из-за того, что не стал капитаном, а беспокоился об игре против команды Святого Иоанна Боско, которая предстоит на следующей неделе.
– Может, займусь и тем, и другим? – Грим Квон – официально признанный умник, необычайно высокий, необычайно мрачный, необычайно красивый – необычайный, мать его, во всем, – выхватывает у меня кусок мыла и трет им себя между ягодиц. – Ты когда-нибудь слышал о многозадачности?
– А ты – о личных границах? – цежу я. – Ты взял мое мыло.
– А ты забрал мое место капитана, – парирует он. – Но даже не выдвигал свою кандидатуру. Тренер сделал это за тебя.
– Может, он посчитал, что ты, бестолочь, не должен стоять во главе, – дразню я. Если не брать в расчет роль капитана, мы хорошие друзья. А вообще, даже лучшие с тех пор, как Бейлз пропала из поля зрения.
Я, мягко говоря, на взводе. Срываюсь с клятого обрыва и стремительно падаю в глубокую, темную пропасть.
Грим протягивает мне мыло, и я, сняв с ноги тапочек от Versace, швыряю в него в отместку.
– Я так понимаю, это значит «нет». – Он пожимает плечами и, бросив мыло Финну, задумчиво потирает подбородок. – Держи, приятель. У меня еще есть.
– Спасибо, братан. – Финн начинает намыливаться.
Все издают рвотные звуки и смеются.
– Что? Что происходит? – Он нервно косится на Грима.
– Да ничего, чувак. – Грим лопает жвачку. – Просто ты сейчас размазал мои телесные выделения по всему телу. Теперь мы связаны на всю жизнь. Близкие по мылу люди.
– Вижу, ты сегодня встал не с той ноги и решил всех доконать, Квон. – Финн бросает мыло и кидается на Грима. Они голышом борются на мокром кафельном полу под струями душа. Жаль, они не сексуальные цыпочки. Но я в любом случае ратую за то, чтобы не обошлось без боевых потерь.
Я понимаю, почему Гриму так важно поступить в хороший колледж на полную стипендию. Он при деньгах, но родители вполне ясно дали понять: они ожидают, что он станет юристом и возглавит семейный бизнес. К сожалению для Грима, ему едва хватает баллов, чтобы окончить школу, что уж говорить о поступлении в хороший университет. Так что либо он пробивается через футбол, либо его имя вычеркнут из завещания деда.
– Завязывай, пока не сломал ему спину, Грим, – безучастно велю я. Пускай я ненавижу футбол, мне все же важно быть хорошим капитаном. А Финну не победить в этой схватке. Грим – нападающий размером с трактор.
– Ой, Леви, ты мне не папаша.
– Это твоя мать так сказала? Я запрошу тест на отцовство. – Все смеются. Грим тоже.
Но он хорошо меня знает, поэтому улавливает раздражение в моем голосе. Грим отпускает Финна и встает обратно под душ рядом со мной. Если не брать во внимание его обиду из-за позиции капитана, которую я увел у него в десятом классе, мы отлично ладим. Мы переходим к следующей теме на повестке дня: на какие вечеринки стоит заглянуть в эти выходные, как вдруг я слышу, как Остин говорит Болси:
– Все точно, приятель. Видел вчера, как ее побитая «Тойота» ехала по Спэниш-Ривер, а на пассажирском кресле сидела ее знойная мамочка.
В городе только один человек водит «Тойоту Королла», которая древнее самой Библии и к тому же баклажанного цвета с неподходящей желтой дверью, – и это Бейли Фоллоуил. В выпускном классе она настойчиво экономила деньги, которые заработала в летних лагерях, и купила собственную машину. Бейли финансово независима с тех пор, как ей исполнилось восемнадцать, и, пожалуй, единственная в округе водит не фешенебельный автомобиль. Дядя Вишес даже однажды пригрозил, что подаст на Джейми в суд за отвратное зрелище, которое представляет собой машина его дочери, припаркованная в нашем глухом переулке.
Но раз Бейли сейчас, по идее, в Нью-Йорке, где ее упрятали в какую-то лечебницу, не может быть, чтобы речь шла о ней. Может, Мэл взяла ее машину, чтобы съездить в магазин?
– Чувак, быть этого не может, – говорит Болси. – Она же поступила в Джульярд или куда там.
Остин резко вдыхает сквозь сжатые зубы.
– Не, приятель. Она вернулась в город. Я собственными глазами видел, как она покупала замороженный йогурт в том местечке возле «Планеты фитнеса». – YoToGo. Любимое место Бейли. Она всегда берет кофе по-ирландски и торт «Красный бархат». Каждый волосок на моем теле встает дыбом. Грим замечает перемену и с внезапным интересом поглядывает на Остина и Болси.
– Я всегда оценивал ее на семерочку из десяти. – Болси намыливает член, грубо за него дергая. – Слишком уж примерная девчонка на мой вкус. Но я бы все равно с ней переспал, потому что она… понимаешь, преемница. Сестра Дарьи Фоллоуил.
Чушь собачья. Она хороша на сотку из десяти, и это знают все, у кого есть зрячая пара глаз.
Бейли – легенда Школы Всех Святых. Оценки. Родословная. Пост президента дискуссионного клуба, что принесло нам победу на чемпионате страны. Она добрая, организованная, дьявольски умная и чрезвычайно привлекательная. Я не знаю ни одного парня, который не хотел бы ее заполучить. А это вызывает у меня желание покромсать половину близких мне людей на микроскопические кусочки.
– Уверен, что она вернулась в город? – любопытствует Финн. Мне тоже интересно.
Остин кивает.
– После передоза, приятель. – Он выключает кран, а у меня во рту пересыхает. Берет полотенце, просовывает между бедер и вытирается, водя им взад-вперед. – Девушка моего двоюродного брата учится в Джульярде. Вот уж грехопадение с высоты долбаного небоскреба, чувак. Ее вывезли из комнаты на каталке, пока она пускала пену изо рта, как бешеная собака.
– Заткнись.
– Об этом во всех соцсетях пишут.
Болси хохочет в недоумении.
– У Бейли Фоллоуил? Передозировка? Тебе можно и снег зимой продать. Кто в это поверит, черт побери?
– Чувак, я пришлю тебе видео в TikTo…
– Хватит, – рявкаю я.
Остин поворачивается ко мне с мерзкой садистской ухмылкой.
– А в чем проблема, кэп? Я же не товарища по команде поливаю грязью. Ты ни черта не можешь мне сделать.
– Я много всего могу сделать. – Я делаю шаг в его сторону.
– Да? И что, например?
– Продолжай валять дурака и узнаешь.
Самодовольно усмехаясь, Остин бросает полотенце на пол, идет к скамейке перед шкафчиками и, взяв свой телефон, проводит пальцем по экрану.
– Вы все должны увидеть, как Бейли Фоллоуил увозит скорая…
Начинается воспроизведение видео, и тут я слетаю с катушек. Мое самообладание вмиг рассеивается. Она моя слепая зона. Моя слабость. Моя ахиллесова пята.
Я подлетаю к нему быстрее, чем истребитель, и резко прижимаю спиной к шкафчикам. Схожусь с ним лицом к лицу так, что мы соприкасаемся носами. Мы оба голые, с нас капает вода. Не лучшие обстоятельства, но я хочу, чтобы он знал: если еще хоть раз заговорит о ней в таком тоне, я сделаю из его внутренностей лазанью. Не спрашивайте почему, но любимое занятие Остина – выводить меня из себя до такой степени, что перед глазами все застилает пелена.
Он, посмеиваясь, отшатывается.
– Виноват. – Остин примирительно поднимает ладони. – Может, это кто-то, кто похож на нее, как две капли воды, учится в Джульярде и ездит на такой же машине.
– Да, возможно. – Я выхватываю телефон у него из рук, навожу экран на его уродливую физиономию, чтобы снять блокировку, и отправляю жалобу на видео. – Держи-ка. – Засовываю телефон ему в рот, намеренно ударяя им по зубам. – Так лучше?
Я оборачиваю полотенце вокруг талии, беру свою спортивную сумку и роюсь в ней в поисках одежды. В отличие от Бейли, я запросто могу нагло врать. Не могу назвать себя хорошим человеком. Просто я хорошо отношусь к людям, которых люблю. Я нестабилен в нравственном отношении и горжусь этим.
– Так у нее была передозировка или нет? – встревает Финн, который, клянусь, соображает медленнее спящего ленивца.
Ложь легко срывается с моего языка.
– Нет, тупица. На прошлой неделе ее увозили в неотложку. Но потому, что она упала в обморок, а не из-за передоза. Она взяла небольшой перерыв из-за спортивных травм.
– Конечно, приятель. Конечно. А у меня перерыв в отношениях с Марго Робби, потому что я не поспеваю за ее сексуальным аппетитом. – Остин со смехом прихватывает свое достоинство. Это уже второй его выпад, и третьего я ждать не стану. Он наклоняется, чтобы взять футболку с металлической скамьи. Я хватаю его за шею и так грубо впечатываю лицом в голубые железные шкафчики, что оставляю вмятину в форме засранца на чертовой дверце.
– Давай попробуем еще раз, – насмехаюсь я ему на ухо. – Давай?
– Ты потрясающе справляешься с ситуацией, – сухо замечает Грим со скамьи, натягивая носки. – Ставлю двенадцать из десяти за самообладание. Первоклассный капитан.
Я не обращаю на него внимания и снова впечатываю Остина башкой в шкафчик. Он сплевывает кровь. Мне все равно. Перед глазами уже не красная пелена. А нечто среднее между бордовой и черной.
– Дай слово, что больше никогда никому не сболтнешь эту чушь.
Остин сопротивляется, размахивает руками, пытаясь вырваться из моего захвата и ударить меня, чтобы сохранить свою гордость.
– Эй, эй! – Антонио и Финн спешат встать между нами в попытке разрядить ситуацию. Только Грим не вмешивается. Он так любит скандалы, что удивительно, почему не захватил попкорн. К тому же, если я вылечу, он следующий в очереди на мое место.
– Ты что творишь, Коул? – визжит Антонио, но даже не пытается меня оттолкнуть. Он знает, что Остин перешел границы.
Остин давится слюной и кровью, пытаясь вырваться из моей мертвой хватки.
– Господи, Коул. Твое эго стало больше тебя самого.
– Прекрати распространять ложь о Бейли, – повторяю я; мой голос звучит ровно, взгляд безразличен.
– То, что ты не можешь принять правду, ничего не меняет.
– Кое-что я все же могу изменить и изменю – твою поганую физиономию, если еще хоть раз о ней заговоришь.
Я хватаю его за шею и швыряю на пол. Он падает с глухим стуком и устремляет на меня пылающие злостью глаза.
Выставив палец, я цежу сквозь зубы:
– Предупреждаю в последний раз. Услышу, как ты упоминаешь ее имя – и ложкой скормлю тебе яйца Болси.
– У меня патология! – Болси со злостью пинает мою спортивную сумку и выбегает за дверь.
– Оттого менее забавно не становится, чувак. – Финн хлопает его по плечу, выходя следом.
И только когда Остин, Финн, Мак, Антонио и Болси уходят, Грим снова дает волю своему острому языку. С самодовольным видом прислоняется к двери и скрещивает руки на груди.
– У меня закончился «Роял Канин».
– Что? – Я надеваю спортивный бомбер с эмблемой команды.
– Твой вариант «Сникерса». Потому что ты сейчас ведешь себя как сучка.
Клянусь, так в его понимании звучит ободряющая речь.
– Засранец сам напросился.
– Он подначивал тебя, чтобы добиться реакции, и ты угодил прямиком в его ловушку. – Грим отталкивается от двери и неторопливо идет ко мне. Знаю, что он сейчас задаст мне трепку, и имеет полное на это право. – Бейли не божество.
– Я никогда этого и не утверждал. – Я закидываю рюкзак на плечо.
– Она даже не сказала тебе, что вернулась в город.
– Ну да, она мне, черт побери, не дочь, и на самом деле меня все это не особо волнует. – Я рад, что ко мне не прикреплен детектор лжи, иначе график подскочил бы до гребаной луны.
Грим проводит рукой по отросшим волосам, словно в рекламе шампуня за восемьдесят баксов.
– Я лишь хочу сказать, что она не твоя забота. Всякий раз, когда она рядом, ты перестаешь быть самим собой.
– И? – усмехаюсь я.
– И сейчас у тебя слишком многое на кону.
Одевшись, я беру сумку и ухожу, не удостоив его взглядом.
Купидон не справился со своей задачей. Он попал только в одного из нас.
А что же стрела? Она пронзила мое сердце насквозь и торчит из спины.
* * *Несколько часов спустя я захожу в Большой зал. Мы так его называем, потому что в Школе Всех Святых реально лучшая столовая во всей Южной Калифорнии. А может, и на Восточном побережье. И хотя школа государственная, расположена она в самом богатом округе штата. Родители и спонсоры вливают в нее деньги, устраивают тематические балы и благотворительные мероприятия, чтобы профинансировать все, что только пожелают их избалованные привилегированные отпрыски. Как по мне, это идеальный компромисс. Отдать своего ребенка в государственную школу, потому что ты добропорядочный гражданин, который борется за равенство, но при этом платить бешеные деньги, чтобы упомянутая школа была до черта буржуйской.