Руки женщин моей семьи были не для письма

I. Брови

В овальном зеркале отражались большие густые черные брови, которые, по строгому заявлению матери, нельзя было выщипывать. Дело было не только в том, что Аллах запретил своим созданиям менять что-либо в теле, но еще и в том, что я была не замужем. Ведь главным событием в жизни любой азербайджанской девочки непременно является свадьба, и только она дарует право на перемены, даже если они не одобряются Аллахом. В маленьких горных поселениях можно было легко отличить незамужнюю и невинную девочку от уже замужней женщины: главным и первым, что их отличало, были брови.

Тонкие, словно нарисованные тушью, ровные и почти искусственные, они говорили окружающим, что теперь девочка навечно стала женщиной, а значит, ее густые брови, похожие на райские кущи, остались позади. Правда, в обычной русской школе большинство девочек, любуясь на себя в маленькое круглое зеркало из «Роспечати», совершенно спокойно выдирали бездушными металлическими щипчиками непослушные жесткие волоски, обрамляющие глаза. Я долго раздумывала, в чем же вред выщипывания бровей, если на следующий день одноклассницы были все такими же и даже немного счастливее. Каждый день мои брови будто бы разрастались по лицу, но если у подруг это были светлые лианы, то у меня темные и очень заметные огромные крылья горной птицы. Вопрос, как поступить с бровями, был все таким же острым, когда мы поехали к родственникам отца в Баку, – где в маленькой комнате на кровати лежали друг на друге плотные матрасы и разноцветные одеяла со множеством орнаментов на них. Большая часть матрасов была набита собственноручно: сначала баранью шерсть долго промывали, затем заботливо раскладывали под ослепительным бакинским солнцем прямо во дворе, пока не наступал долгий и мучительный процесс их сборки. Чистые наволочки, украшенные розами, быстро наполнялись содержимым, словно вспоротое брюхо индейки начинкой, мама и биби1 плотно утрамбовывали шерсть, а затем вручную сшивали края. Тело матраса также оказывалось пронизано большими стежками посередине, для этого брали самую большую и толстую иглу, шить которой было тяжело и опасно: руки то и дело оказывались в кровяных созвездиях. Именно на этих любовно сшитых и разложенных друг на друге матрасах мы сидели с двоюродными сестрами и молчаливо наблюдали, как взрослые женщины с блестящими кольцами на руках выщипывали друг другу брови с помощью шелковой нити. Помню, как думала, откуда их руки узнали все эти тайные движения, как научились так стремительно и быстро управлять нитью, чтобы она безошибочно убирала лишнее и оставляла нужное. Кожа, узнав горечь утраты, быстро краснела, словно оплакивала каждую утраченную волосинку. Спустя двадцать минут вместо прежних бровей оказывались новые: выгравированные на коже, как орнамент на вазе, холодные, спокойные, не знающие своего прошлого, они придавали лицу обладательницы новое выражение. Известное только тем, кто познал силу собственной воли и возможность менять тело. То же выражение лица было и у подруги детства, когда мы встретились после ее свадьбы в жаркий бакинский день: облегчение, ведь больше не требовалось нести тяжкую ношу невинности и вместо запретительных «нельзя» появилось множество «наконец можно».

С одной стороны, мне нравилось общаться с многочисленными двоюродными сестрами, тетями и прочими родственницами: ведь они выросли и жили в мире знакомых мне правил, понимая то, что было невозможно объяснить одноклассницам. С другой – они сами стали самыми строгими хранительницами правил, когда-то придуманных для них: если кто-то делал нечто постыдное или отличное от традиционного, можно было не сомневаться, что об этом все узнают, благодаря длинным языкам представительниц диаспоры. А потому признаться сестрам в сладковатом и запретном желании выщипать брови я не могла и тайком завидовала одноклассницам, не отягощенным бесконечным сводом запретов и способным самим распоряжаться своими телами.

После долгих раздумий в один из выходных дней я стащила материнские щипчики и решила тайно удалить парочку самых неприятных и заметных волосков между бровям. В итоге дело увенчалось успехом, щипчики вернулись на исходное место, а волосинки были смыты с тела белой скользкой раковины. Хоть я испытала небольшую радость и мне стало спокойнее в окружении одноклассниц и подруг, глобально это ничего не изменило: мир не рухнул, а мое тело не обесценилось. Какими были брови женщин, окружавших меня, почему они были такими?

Еще с детства я точно знала, что похожа на маму: об этом свидетельствовали не только фотографии в семейных альбомах, но и слова всех людей, вхожих в дом. Всматриваясь пару минут сначала в мое детское лицо, а затем в материнское, они радостно заключали: «Вся в маму». Помню, что меня всегда это изумляло, почему все так отчаянно ищут сходство? Будто оно не заложено внутрь самим фактом сотворения и рождения, – может быть, в этом желании просвечивало любопытство: будут ли наши судьбы схожими, как лица? Означает ли сходство лиц сходство судеб? Были ли схожими судьбы героинь в поэмах Низами? Только вот единственное, что было у меня от отца, – брови. Мужские брови на женском лице. Почему у всякой женщины из так называемой «восточной литературы» всегда были одинаковые брови, похожие на полумесяцы и черные, как ночь? Почему только бровям полагалось быть черными? Какими были брови Шахерезады? Наверняка черными.

Брови моей матери тоже черные, но каждый раз, когда она смотрела на меня, в них читался вопрос: была ты сегодня достойной дочерью или нет? Лишь изредка они приподнимались от радости: обычно это происходило на свадьбах – свадьбы были ее любимым событием. Не только потому, что это до сих пор главный способ социализации внутри диаспоры, но и потому, что это была долгожданная возможность выйти из дома, красиво одеться, купить себе новое платье, накраситься, нацепить любимые кольца и серьги, посплетничать с подругами и официально, не испытывая стыда, выпить бокал вина. Она любила свадьбы, потому что на них не надо было готовить, можно было забыть о своей обычной тяжелой жизни, об уборке и просто стать частью общества. Именно на свадьбе она и познакомилась с отцом тридцать лет назад, точнее – это он с ней познакомился, точнее – выбрал ее среди прочих. И одной из причин, почему он выбрал ее, были, конечно, ее густые, не тронутые ничем брови, из-под которых она изредка бросала взгляд на танец невесты и жениха. Могла ли она знать, что потупленный скромный взгляд станет причиной его влюбленности?

Такими же были и брови бабушки, со временем она совсем перестала их выщипывать – и они стали большими, широкими, похожими на ее запущенный сад, который она любила больше, чем людей. Только в сад и на швейную машинку она смотрела тепло и нежно, будто гладила их, – предметы, как и растения, никогда ее не разочаровывали, в отличие от людей. Люди, напротив, получали от нее взгляд сухой и жесткий, как заплесневелый хлеб, тебе следовало доказать собственную пользу, чтобы взгляд этот стал мягче, а потому каждое лето все, кто оказывался в ее белом грузинском доме, был обязан отработать свое пребывание: собирать белую и красную черешню, собирать и очищать фундук, собирать фасоль в большие грубые мешки для продажи, срывать кинзу и укроп в огороде, – правда, что бы ты ни делал, взгляд ее оставался прежним, спокойным и отсутствующим, как прочный лед из-под хмурых и крупных бровей, покрытых сединой.

Такой же будто бы вечно злой и серьезный взгляд был у сестры, она, по уверениям окружающих, вся была в отца, за исключением абсолютно материнских густых бровей. Еще в детстве она унаследовала тяжелый взгляд бабушки: ее нахмуренные брови и холодный взгляд, даже на милой фотографии, где ей год, под крепкими плотными черными кудряшами торчат два злых карих глаза из-под нахмуренных бровей. Именно моим бровям она завидовала больше всего и часто сокрушалась: почему ей достались густые разрастающиеся брови матери?! Именно ей пришлось больше всего настрадаться от нападок одноклассниц и одноклассников, из‑за чего она, не колеблясь ни секунды, купила собственные металлические щипчики, чтобы никто и никогда не смел над ней насмехаться.

Со временем я забыла о существовании своих бровей, меня перестали беспокоить их ширина и внешний вид, я поняла, что брови, подобно жизненному опыту, не могут быть одинаковыми. В них всегда есть отпечаток своей хозяйки. Брови начали волновать меня только спустя несколько лет в холодном сером коридоре больницы. Я сидела в огромной очереди из людей, чьи тела и лица были изуродованы, асимметричны, искажены, в их лицах было что-то нечеловеческое: что-то большее, чем жизнь. В них было так много страдания, что периодически приходилось выползать на воздух, чтобы стереть из памяти их лица белизной спокойного зимнего неба. Мы сидели так уже два часа: казалось, что невролог замуровался в своем кабинете или умер в нем, – наконец дверь открылась, и понемногу людей стали запускать. Там, за желанной дверью, сидел единственный на всю область невролог, делающий инъекции медицинского ботокса в мышцы. Спустя какое-то время из дверей выходили совсем изменившиеся тела и лица, женщина с кривошеей выходила из кабинета с облегчением и гордо, подобно знамени, несла свою длинную красивую ровную шею. Юный парень слегка улыбался, демонстрируя миру исчезнувшую асимметрию лицевых мышц и предвкушая несколько приятных свиданий за три будущих месяца. Когда наконец очередь дошла до меня, я радостно бросилась к двери, представляя, как мое лицо, искаженное и асимметричное, вернут к его первоначальному виду. Как вернутся брови, подобные стрелам лука или полумесяцу в ночном небе, как исчезнут два уродливых осколка бровей от разбитой пиалы с неровными краями, вызванные асимметрией лица и спазмами лицевых мышц, как гордо я понесу свое вернувшееся лицо по морозной улице.

В кабинете было душно. Всё выглядело, как обычно в медицинских учреждениях, холодновато-голубым и безучастно-белым, врач слегка приспустил очки, молчаливо полистал медицинское заключение, потрогал мои плечи-лицо-руки и отрезал: вам не поможет ботокс, слишком много задето. Я продолжала сидеть, неспособная встать и уйти без обещанного мне чуда, когда он ненавязчиво открыл дверь и мягко кивнул головой.

Полгода назад именно мои брови позволили другому неврологу поставить мне диагноз. Никто не мог ответить на вопрос, что происходит с моим телом, почему я не могу контролировать мышцы рук и ног, большинство лениво заключали: «стресс» или «психосоматика» – и, не успев закрыть рот от зевка, выталкивали за дверь. В тот день я твердо решила, что, если и этот врач скажет, что это «психосоматика», поеду в психиатрическое отделение. Врач был молодой, ему, кажется, не было и сорока, его большое тело и густая борода сразу успокоили меня. Я знала, что он не ошибется. Заполнив бумаги, он начал осматривать тело, в какой-то момент он сел ровно напротив и попросил поднять брови, затем опустить, улыбнуться, вдруг его теплая и ровная улыбка сменилась на тревогу, он быстро схватил бумаги и куда-то вышел. Когда он вернулся, то сказал, что мне надо приехать завтра в восемь утра, мы пойдем к заведующему. Так, мои черные брови ответили на мой же вопрос, они больше не были обрамлением лица или его украшением, больше не символизировали чистоту и невинность, перестали быть генетической случайностью: они стали предвестниками большой беды, красным сигнальным выстрелом посреди океана, и, наконец, был тот, кто смог его распознать.

II. Глаза

В школе у всех популярных одноклассниц были голубые или зеленые глаза, поэтому я быстро осознала, как же мне не повезло, ведь мои глаза были карими. В них не было ничего интересного, они были обычными, такими же, как кора дерева, поверхность крепкого стола, половая тряпка уборщицы: слишком много некрасивого и привычного было карим, глаза всех моих двоюродных сестер и родственников были карими. Это тебе не спокойное голубое небо, или шумный голубой океан, или прекрасные зеленые листья, или волнующая зеленая трава, или замечательные голубые реки: почему все красивое было голубым и зеленым? Почему так мало красивого было карим?

Земля оказалась глубоко отравлена: разлагающиеся тела бывших колонизаторов успели передать миру свою норму, где голубое всегда было красивым, а коричневое уродливым. И даже маленькая девочка из мира, где у всех были карие глаза, хотела голубые. Голубые, как у некоторых жен султана или турецких актрис, которые наверняка получили голубизну своих глаз от матерей, бабушек и прабабушек, часть которых была в гаремах султанов или оказалась трофеем победившей Османской империи. Даже в всегда душных от жары бакинских квартирах двоюродных сестер мы с сестрами одинаково завороженно смотрели на голубые глаза турецких актрис или поп-исполнителей в турецких клипах, с грустью отмечая, что в нашем роду не было других глаз. У нас не было общих тем для разговора: мы с сестрой плохо говорили по-азербайджански, а двоюродные – не говорили по-русски, поэтому единственное, что мы могли делать вместе, – это смотреть. Смотреть на вещи, комнаты, книги и клипы. По сути, мы хотели переписать историю рода так, чтобы в ней оказались неведомые голубоглазые красавицы из дальних стран, порабощенные преимущественно из‑за своей красоты и нетипичной внешности. Чтобы когда-то совершенное насилие сделало нас необычными, выделяло из толпы себе подобных и включало в сообщество других красивых девочек. Но почему красота оказалась так плотно завязана на насилии и почему одна женщина должна была поработить другую, чтобы стать «нормативной»?

В какой-то момент цель сделать глаза не карими стала больше меня: я грустно перелистывала фотографии очередных журналов, где у актрис и моделей были, конечно, голубые глаза; грустно наблюдала за одноклассницами, у которых были голубые глаза, я решила, что обязательно должна переделать свои глаза, вырасти и купить самые голубые линзы из всех возможных, чтобы мои глаза наконец перестали быть карими. Мне хотелось, чтобы они хотя бы были похожи на отцовские: у отца глаза были не обычно карие, а медово-карие с зеленоватым оттенком. Но как я ни пыталась себя убедить или накраситься, глаза оставались карими, пока однажды я случайно не разревелась, сидя напротив зеркала: глаза стали светлее, в них появился отлив медового с зеленым, как у отца, только он был не таким выраженным, практически еле заметным. Наконец я успокоилась, все же они не совсем карие, в них есть зеленоватый оттенок, правда, появлялся он только после долгих рыданий и продолжительных слез: они становились светлее только в минуты отчаяния, словно страдание было отбеливателем, необходимой платой за «красивое».

Голубым был даже домашний göz monjuk, главный атрибут любого азербайджанского дома: голубой глаз с маленьким черным зрачком посередине, или, как его называют некоторые имамы, око сатаны. Именно его вешали в каждом доме над входной дверью, чтобы никого не сглазили, булавки с маленьким глазом можно было увидеть на маленьких детях, в небольших магазинах и в мастерских местных художников в İçərişəhər2, с самого детства самым страшным, что могли сделать чужие, был сглаз, а потому все женщины семьи знали несколько способов уберечь себя и любимых от сглаза. Помимо маленького глаза в ходу был и узерлик3, без этой травы дом будто бы не был домом: как только последний гость закрывал дверь, мать доставала щедрый пучок узерлика и поджигала его в специальной чаше. Приятнее и интереснее запаха я не ощущала за всю жизнь: он был таким одурманивающим, густым, плотным, интригующим. Не было места безопасней во всем мире, чем сидеть в густых клубах узерлика, пока мать окутывает тебя дымом и повторяет: «Pis gozler partasin pis gozler kor olsun»4. Каждый раз, когда лопалась сухая голова могильника, мать утверждала, что это глаза завистников. Дурные глаза объясняли практически любое несчастье в доме, любая беда происходила в доме по вине этих глаз. И было неважно, голубые они или карие, главное: добрые они или злые. Хотят ли они, чтобы красивое было красивым, а здоровое здоровым.

После летних каникул мы всегда возвращались в Россию с множеством маленьких глазиков, я с воодушевлением надевала голубые браслеты и хитро думала, что они защитят меня, если кто-то желает мне зла. Маленькие голубые амулеты помогли мне забыть о собственном цвете глаз и всегда смотреть в глаза других. У мамы были карие глаза, как и у моей сестры, как и у матери мамы, как и у сестры мамы, как и у двоюродных сестер: у всех вокруг были карие глаза.

Но самые таинственные глаза были у бабушки, матери папы, все ее фотографии были черно-белыми, как и на большом надгробии, отец никогда не говорил, какого цвета были ее глаза, конечно, легко догадаться, что они были карими, как и у всех детей. Важнее другое: ее глаза были очень добрыми. Когда мы с сестрой были маленькими и в очередное лето оказались в Баку, мама, папа, отец и дядя куда-то нас повезли, все четверо были очень серьезными и грустными. Мы ехали долго, почти целый час, пока не увидели большие надгробия серого и песочного цвета. С них на нас смотрело множество разных людей, они казались практически живыми, кто-то смотрел задумчиво, кто-то печально, кто-то улыбчиво, мы шли мимо случайных людей, пока не уперлись в ограду. Там было три лица: мать папы, отец папы и папина бабушка (теперь там четыре, включая его сестру), взрослые начали плакать, папа и дядя словно стали маленькими мальчиками, они беспомощно опирались на надгробие и утирали слезы, мягко гладили надгробные очертания, будто материнские плечи. Могилы были покрыты сухой травой: они совсем заросли, взрослые дети приезжали раз в год, и то с большим трудом. Дядя решил поджечь траву, и тут все вспыхнуло: трава загорелась моментально: с надгробий родители укоризненно смотрели на старшего сына, которому было лень убрать траву руками, мы с сестрой прижались к калитке и смотрели, как пламя разгорается все больше, уравнивая мертвых и живых.

Единственное, что было неизменным, – красивые глаза бабушки, они будто светились изнутри, в них осталась любовь, не исчерпанная за всю жизнь. Я никогда не видела ее живой, только мертвой и на старых фотографиях, но я знала, что она была из тех, в ком любовь никогда не кончается. У нее были большие глаза, родинка у губы, ямочки на щеках и длинные волосы ниже бедер: до конца дней она носила косы, ухаживать за которыми было очень непросто, ей приходилось ставить большой металлический тазик посреди комнаты, наполнять его предварительно подогретой водой, ставить табуретку и в полусогнутом состоянии мыть голову, поливая из ковша. Сложнее всего было заплетать и расплетать густые черные волосы. Из-за своей длинноволосой матери отец запрещал нам стричь наши волосы: они должны были быть длинными, потому что только длинные волосы считались красивыми.

Каждый день она вставала в пять утра, чтобы сбегать к своей маме, живущей в пяти минутах от их с мужем дома, и приготовить ей завтрак. За такие побеги ей приходилось платить своим телом: каждый выход из дома превращался в очередной синяк, свидетельство ярости мужа, ведь ему казалось, что все мужчины вокруг возжелают его жену. Если он ловил случайный мужской взгляд, брошенный на супругу, вечер для нее тут же преобразовывался в тугой черный узел ткани, смоченный холодной водой и приложенный к лицу, к животу и к спине. Ничто не успокаивало его: даже умер он, глядя на фотографию жены, наблюдая за ней уже после ее смерти. Вот и здесь они лежали рядом: его злые и сухие глаза напряженно следили за всяким прохожим, а она любовно посматривала на калитку в ожидании своих детей, ее главного утешения, единственной радости.

Интересно, почему глаза восточной женщины должны были быть черными и бездонными, как Кааба5? Почему глаза женщины не должны иметь дна? А только вмещать мир без права его изменить. Разве мир существует, когда глаза оказываются закрыты?

Не дурной ли глаз сделал так, что я перестала расти, а мое тело стало разрушаться? Я думала, что болезнь берет только большое, но она забрала и глаза: как-то раз я проснулась и поняла, что мир замедлился. Словно кто-то изменил скорость воспроизведения, пространство казалось рваным, как неотправленные любовные записки, распадающимся, пока, наконец, невролог не раскрыл тайну. Оказалось, что это глаз: зрачок дергался и двигался рывками, словно забыл, как нужно перемещаться. Вместе с ним оказался разорванным и замедленным мир: без очков он еще и был очень размытым, обнаруживая только крупные детали и яркие пятна. С самого детства у меня было плохое зрение, мать таскала меня по окулистам, покупала самые разные очки, начиная от черных очков с точками, заканчивая очками с диоптриями, единственное, что мне разрешалось поедать в огромных количествах, была фиолетовая черника, после которой рот оказывался темным, несколько дней свидетельствуя о совершенном. Были испробованы все известные человечеству аппараты для глаз, включая старые машины от косоглазия и синоптофоры. Каждую неделю я послушно приходила в кабинет детского окулиста, чтобы посидеть на неудобной кушетке, соединяя кота и его хвост, верхушку и низ елки, звезду, самолет и ракету. Ездила на другой конец города, чтобы смотреть на разбросанные по экрану цветные точки и пятна, но зрение все равно падало, с каждым днем мир становился все менее надежным и четким. Поэтому у меня очень рано появились очки: самые первые очки были в красной оправе с леопардовым футляром и черной тряпкой для протирания из микрофибры, мне нравилось носить их, потому что мое лицо заметно менялось, я выглядела старше и могла видеть мир таким, каким его видели остальные, – четким. Вторые и самые долгие очки были не очень красивыми, не помню, почему мы выбрали их, может, потому, что они были не очень дорогими: два ровных прямоугольника в бордовой оправе. Некрасивые очки изрядно подпортили мне подростковые годы, я и так была главной девочкой для битья, ч***ой, ч*******ой, ботаничкой, а тут еще и уродливые бордовые очки, но, в отличие от подруг и окружающих, очки, как и книги, никогда не подводили меня. Они всегда ждали, когда я вернусь в их мир, когда открою очередную книгу или возьму их с прикроватной тумбочки, ждали, когда я снова открою глаза.

Детей в очках было немного, но всякий очкарик, встречаясь глазами с собратом или сестрой по несчастью, понимающе кивал головой и с интересом рассматривал чужое приспособление. Интересно, что в моей многочисленной семье не было ни одного ребенка в очках, кроме меня, из‑за чего биби твердо решила, что виной всему книги, которые я слишком много читаю. От кого достались плохие глаза, так и осталось неизвестным, ведь у всех остальных в семье зрение было отменным.

Несколько раз мама пыталась заставить меня надеть линзы: особенно если мы собирались на очередную свадьбу, ведь свадьбы были не просто главным развлечением, но и единственным способом продемонстрировать диаспоре повзрослевшую и уже не маленькую дочь, которую следовало выдать замуж. А потому все были одеты не просто торжественно, а так, будто это последний пир на земле накануне Судного дня. Все золотые украшения семьи неминуемо оказывались надеты на дочерей, никто не жалел денег на красивые прически, макияж и длинные платья в пол. Платьям полагалось быть не просто блестящими и яркими, но обязательно целомудренными. Бюст, декольте и красивая грудь ни в коем случае не должны были стать общественным достоянием, как, впрочем, и длинные оголенные ноги. Тело было позволено демонстрировать так, чтобы окружающим стало ясно, что девушка не просто юная и здоровая, но еще и невинная. Всякий раз, собираясь на свадьбу, мать начинала меня упрашивать снять уже наконец свои очки и надеть линзы, хотя бы раз в жизни, чтобы немного быть посимпатичнее обычного.