Арвеарт. Верона и Лээст. Том II

XXVI

Утром Верона проснулась от громкого крика чаек и некоторое время пыталась сориентироваться: «Когда я вчера уснула? Я занималась с Марвенсеном, а потом я открыла шампанское… И я вроде звонила Лаарту? И о чём я с ним разговаривала? Почему я не помню этого?» Ответа пока что не было – одни лишь предположения. С мыслью о деквиантере – точнее, о тех сообщениях, что могли быть отправлены Лээстом, она подняла подушку, затем проверила джинсы, посмотрела на стол, на полки, на будильник, чьи стрелки указывали на половину одиннадцатого и прошептала в растерянности:

– О боже, мой Volume Двенадцатый…

Папка на полке отсутствовала. Её место теперь занимали две упаковки «Вога». Верона взяла себе пачку, затем подошла к подоконнику и с ужасом констатировала, что Zippo тоже отсутствует. Вместо Zippo там были спички, Movado, вновь заработавшие, иридиевые карточки, хрупкая веточка вереска и хрустальная ваза с розами.

Лаарт тоже проснулся где-то в начале одиннадцатого и сразу связался с Кридартом – в силу возникшей паники по причине провала в памяти. Кридарт проинформировал об отпуске, об аварии, об амнезиях от выпивки или – может быть – не от выпивки, и о том, что Кеата с Ладарой находятся в санатории.

– Понятно, – сказал Трартесверн. – И сколько мы вчера выпили?

– Нисколько, – ответил Лэнар. – Насколько я понимаю, ночью вы были дома, как и вечером, соответственно.

– Меня сейчас лечит кто-нибудь?

– Нет, – сообщил помощник. – Но мы над этим работаем.

– Конкретней! – потребовал Лаарт. – «Мы» – это кто?! Ты и Зуннерт?!

Лэнар, слегка стушевавшись, ответил: «Ну да. Мы пытаемся… Но мы ещё точно не выяснили, кто тут у нас, во Вретгреене, занимается амнезиями…»

– Выясняй! – приказал ему Лаарт. – Не могу же я жить таким образом!

Верона, сходив в душевую, вернулась обратно в комнату, расчесалась, надела форму, сложила в рюкзак учебники и отправилась на занятия – с устоявшимся ощущением, что что-то с ней не в порядке – тревожащим ощущением, что с каждой минутой усиливалось. Дойдя до «саматургии», она постучалась к Акройду, заглянула и обнаружила, что в классе – факультативные, судя по тем студентам, что тихо сидели за партами. Акройд сказал: «Секундочку!» – вышел к своей пятикурснице, и, глядя в лицо её – бледное, в глаза – скорее потерянные, подумал: «Я не уверен, что это себя оправдывает. Кератомия – крайность, жестокая и бессмысленная. Лээст был вправе, видимо, не сообщать ей главного, что она и Элиза – сёстры, но раз уж всё это выяснилось, день-другой и Верона привыкла бы, ощутила себя в новом качестве. И это бы моментально изменило её положение. Быть Эртебрану родственницей, пусть даже по линии матери, это в глазах арвеартцев придало бы ей столько значимости, сколько пока не снилось никому из альтернативщиков…»

– Мисс Блэкуотер, – сказал он мягко, – сегодня у нас суббота. Приношу свои извинения.

Верона, подумав с ужасом: «Тридцать часов, не меньше!» – поздравила его с дочерью, затем спросила об имени и, услышав: «Исида, видимо, по предложению Лээста», – согласилась, что имя – прекрасное, и простилась с профессором книксеном. Когда он исчез за дверью, она постучалась к проректору – в «квантовую биохимию». Кабинет ей открыл не Лээст, а главный хакер Коаскиерса. После обмена приветствиями – достаточно официальными и, в понимании Лиргерта, – безусловно необходимыми, он произнёс, краснея:

– Рэана Блэкуотер, простите, но экдор Эртебран отсутствует. Он сейчас в Игеварте, на встрече с одним из сенаторов. Выехал после завтрака. Вероятно, появится к ужину. Я его замещаю, провожу здесь факультативные, по его же распоряжению.

Узнав, что проректор в столице, Верона едва не расплакалась. Сам Лиргерт подумал: «Зря он так. Амнезия здесь – не спасение. Она всё равно догадается. Несколько дней, неделя и снова случится что-нибудь. Это – гидра; здесь перерубишь, в другом месте появится заново».

Когда он вернулся к студентам, Верона прошла к подоконнику с пышно цветущей азалией и стала анализировать: «Все они в курсе случившегося – и Акройд, и этот Свардагерн. Что про него рассказывают? Балл – восемьсот тринадцать, близких друзей не имеется. Считается главным компьютерщиком. Что из этого следует? Он владеет всей информацией. Но он – не Джош и не Марвенсен, из него и слова не вытянешь. И почему он нервничает? У Лээста встреча с сенатором. Надеюсь, не с Дизервеном. Теперь позвонить не получится. Хотя, впрочем, можно попробовать…»

Сам Лээст в эти минуты и впрямь пребывал в столице – в компании Триверана, с которым был связан пожизненно – и дружескими отношениями, и – помимо того – даже родственными. Дорверы имели встречу в триверановской резиденции, на последнем – приватном – уровне «Акцетара» – большой гостиницы, и пили вино на лоджии, обсуждая то положение, в котором экдор сенатор оказался с недавнего времени. Триверан сообщил Эртебрану о нескольких покушениях и закончил с мрачной уверенностью:

– Они точно меня ликвидируют до октябрьских перевыборов.

– Нет! – возразил проректор. – У нас там студенты рассчитывали прогрессии на сенаторов и ты как раз попадаешь в число переизбранных заново!

– Даже так?! – Триверан рассмеялся. – Прогрессии не прогрессии, но хочу довести до сведения, что ты – мой наследник, единственный!

– Нет, – сказал Эртебран. – Я отказываюсь.

– Поздно, – сказал сенатор. – Бумаги уже подписаны.

– Женись, – посоветовал Лээст, – и проблема будет исчерпана.

Триверан закурил, посмеиваясь, и ответил с долей иронии:

– Я однолюб, по сути. Найди мне вторую такую же и тогда я женюсь сегодня же. Ты ведь знаешь моё отношение.

– Знаю – вздохнул проректор, и, попросив себе Treasurer, вытащил Zippo Лаарта, на что Триверан заметил:

– Любопытная зажигалочка. Чей-то подарок, видимо?

– Да – сказал Лээст, – от девушки, которая, в свою очередь, станет моей наследницей, – и, поскольку сенатор, шокированный, воскликнул: «Вот это новости!» – добавил с присущей твёрдостью: – Остальное не обсуждается.

* * *

Решив не ходить к Маклохлану, Верона, в глубоких раздумиях, добрела до гостиной комнаты, отведённой для первокурсников, затем подошла к деквиантеру, вызвала номер проректора из списка «Администрация» и, услышав знакомое: «Слушаю!» – поздоровалась тихим голосом.

– Здравствуй! – сказал проректор, отходя от стола с закусками, под пристальный взгляд сенатора. – Здравствуй, моя драгоценная! Прости, что я не в Коаскиерсе! Как твоё самочувствие?!

– Как обычно, – сказала Верона.

– Ты в курсе, что я в Игеварте? Ты сегодня ходила куда-нибудь?

– Сэр, я видела Лиргерта. У меня амнезия. Вы знаете?

– Знаю, – ответил Лээст, – и беру на себя ответственность.

Возникла долгая пауза – тяжёлая по характеру.

– Зачем? – прошептала Верона, первой прервав молчание.

– Ты хотела сбежать из-за Лаарта. У его супруги был выкидыш. И мы с тобой поругались. Ты почему-то уверилась, что должна прекратить обучение. После этого ты сбежала и экдор Трартесверн разыскал тебя. Мы опять с тобой поругались. И тогда я принял решение…

Верона, чувствуя сердцем, что дело вовсе не в Лаарте, что Лээст скрывает что-то – что он с ней опять неискреннен, что он снова её обманывает, перебила его высказывание:

– Сэр, продолжать не стоит, раз вы сами пришли к тому выводу, что мне лучше не помнить этого.

– Да, – сказал Лээст. – Прости меня. И поверь мне, что это к лучшему.

– Я верю. А мой деквиантер?..

– Ты сама от него избавилась.

– И от папки «Volume Двенадцатый»?

– Да, – подтвердил проректор. – И я не остановил тебя.

– И теперь вы об этом жалеете?

– Нет, не жалею, малышка. Пора начинать «Тринадцатый».

– Мы сегодня с вами увидимся?

– Конечно! – ответил Лээст. – К семи выходи на пристань. Дальше сориентируемся.

Разговор их на этом закончился. Секунд пять или шесть примерно Верона, борясь с собой внутренне, порывалась связаться с Лаартом, понимая, что к этому часу он мог уже что-то выяснять, но лээстовская фраза: «…у его супруги был выкидыш…» – прозвучала в ней с прежней отчётливостью – буквально парализующей.

– Нет, я не должна, я не вправе… – сказала она с отчаянием и уже собиралась пройти к себе, но тут, на столе для почты, увидела свежий выпуск – вероятно, недавно доставленный, – газеты «Вечерний Вретгреен» – с собственной фотографией и с цветной фотографией Лаарта, смотрящего в круг объектива тяжёлым, холодным взглядом, не слишком-то ему свойственным.

Она побелела от ужаса – при мысли, что всё уже выяснилось и его теперь ждёт наказание – кератомия – тотальная, за связь с ней – с альтернативщицей. К её несказанной радости заметка под фотографиями информировала о следующем – что студентка пятого курса коаскиеровской Академии Верона Блэкуотер Авейро – иртарская альтернативщица, чей балл, по известной мерке, зашкаливает за тысячу, полдня находилась в розыске официального уровня и в конце концов была найдена и возвращена в Академию подключившимся к её поискам начальником отделения Департамента по охране Лаартом Трартесверном – кандидатом в вице-сенаторы на предстоящих выборах. Кроме этого сообщалось, что в розыске было задействовано первое подразделение местного отделения и лётные единицы из вретгреенской эскадрильи. В доказательство под заметкой размещалось фото Маклохлана, спускавшегося по трапу как раз на фоне Коаскиерса из эффектного аппарата – узкокрылого и обтекаемого. За спиной экдора Маклохлана виднелся отец проректора. Перечитав заметку, Верона вытерла слёзы, спустилась до первого уровня и затем собрала все выпуски, заглядывая в гостиные каждого курса в отдельности. Вернувшись к себе с газетами и припрятав их в ящик с «финансами», она облачилась в джинсы и трикотажную кофточку и взялась за письмо Блэкуотеру – с сильным желанием выговориться:

«Отец, почему Вы не пишете мне?

Простите, что я упрекаю Вас, но Вы ведь, наверное, знаете, в какой я сейчас ситуации? Вы знаете, что я чувствую? По-моему, я запуталась. Нет, я не ищу оправдания. Возможно, я просто испорчена. Сейчас в моей жизни двое – экдор Эртебран и Лаарт. И я знаю, что это – неправильно, и я из-за этого мучаюсь. Но то, что я к ним испытываю – я не могу это сравнивать. Экдор Эртебран – это всё для меня, на уровне помешательства, а Лаарт – совсем другое. Я в него влюблена, понимаете? Но это пройдёт, я знаю. Мне иногда уже кажется, что в нём я вижу спасение от всей этой безысходности – в том, что касается Лээста… простите… экдора проректора. Он видит во мне кого-то, кем я не являюсь в действительности. Но это не самое страшное. Он считает, что я предназначена для Джона с его бриллиантами. Простите, что я говорю так. Джон для меня, разумеется, не какая-то там абстракция. Он тоже – часть моей жизни, но той, что касается прошлого – прошлого, а не будущего. Я не хочу делить его – не хочу делить своё будущее с тем, кто манипулирует моей памятью и сознанием.

Я очень завидую маме. Когда она с Вами встретилась и когда она Вас полюбила, то она была с Вами счастлива, и она живёт этим счастьем… она живёт своим прошлым. А я – в свои восемнадцать – обязана жить с той мыслью, что я просто кукла на ниточках… и была этой куклой с рождения.

Мне кажется, я уже выросла. Я осознала это. Сейчас я боюсь всё время. Отец, мне страшно за Лээста. Я чувствую постоянно, что что-то должно случится, что-то самое страшное. Он к чему-то готовится… Но я говорю заранее – если это – то, что я думаю, то я уже не прощу себя. И Вас не прощу, и Джона. Вы знаете, что я сделаю. Моя жизнь на этом закончится.

Это по части темы о «неизменяемом будущем».

А что касается прошлого… оно тоже неизменяемо. Знаете, как я мечтала? Что однажды, когда Вы приедете, мы вдвоём пойдём к океану, и будем держаться за руки, и будем смотреть на волны… и будем смотреть на звезды… и Вы мне начнёте рассказывать: «Вот это – Кассиопея, а вот это – созвездие Лебедя…» А теперь это всё бессмысленно. Теперь я не знаю, какой Вы…

Если Вам сложно писать мне, то лучше не отвечайте. Главное, что Вы живы, остальное теряет значение. Может быть, нам не встречаться, пока это всё не закончится? Мне просто не хочется ставить Вас в неудобное положение.

Обнимаю Вас,

Ваша Верона.

Да хранят Вас наши Создатели».

* * *

Во второй половине первого к Вероне наведалась Джина – очень ярко накрашенная и сгоравшая от нетерпения обсудить последние новости. Впрочем через секунду, узнав от своей приятельницы о новой потере памяти, Джина воскликнула:

– Боже мой! Ты пропустила главное! Вчера тут были семёрки! Говорят, оцепили всё здание! Они кого-то разыскивали! Считается – Брюса Хардвея!

Какой-то другой информацией – критичной по содержанию, Джина не обладала, поскольку утром, до завтрака, проректор провёл ей суггестию.

Верона остановилась:

– Семёрки?! Какие именно?!

Джина пожала плечами: «Понятия не имею! Лично я никого не заметила!» – и затем, лихорадочным шёпотом, сообщила, что ей приснилось, как Старший Куратор Коаскиерса появился в её «шестнадцатой» и спросил: «Ну что, дорогая, угостишь меня чаем с пряниками?» На этом сон обрывался, а утром Джина увидела пустые чашки с пакетиками и блюдца с чёрствыми крошками:

– Но я прибиралась на ночь! – сообщила она в заключение. – Вся посуда была на полке и пряники я не вытаскивала!

– Любопытно, – сказала Верона. – Ты сделала что-нибудь с чашками? Или ты их пока не трогала?

– Конечно! – уверила Джина. – Я к ним не прикасалась!

– Тогда проведём анализ.

– Какой?!

– Дактилоскопический.

– Но ведь надо же с чем-нибудь сравнивать! Вдруг там будут мои отпечатки?! Или твои?! Или Марвенсена?!

Верона скептически хмыкнула:

– Ты себе представляешь, что такое дерматоглифика?

– Смутно! – призналась Джина.

– Объясняю, – сказала Верона. – Эртаонские отпечатки отличаются от человеческих. Речь идёт о разнице в признаках группового характера. Узор гребешковой кожи на пальцевых фалангах может дать тебе всю информацию, начиная с антропологической, анатомо-физиологической и вдобавок – патологической. Этот узор образуется во внутриутробном развитии и должен у эртаонов достигать наивысшей сложности. Их рецепторная деятельность во всём превосходит нашу, а это уже указывает на иную степень тактильности и на иной рисунок в рефлексогенных зонах.

Джина, усвоив главное, – что анализ продемонстрирует, могла ли её посуда оказаться в руках Куратора, тут же спросила нервно:

– А кто нам даст разрешение?!

– Какое ещё «разрешение»?

– На работу в лаборатории! Пойдём попросим у Лээста!

– Экдор Эртебран в Игеварте. Пойдём попросим у ректора.

Решение было принято. Подруги покинули комнату и в оживлённой беседе добрались до первого уровня. У гостиной седьмого курса им встретились Лиргерт с Марвенсеном. Парни стояли под аркой и обсуждали сенаторов – Триверана и Дизервена, согласно отдельным репликам, что девушки уловили, когда спускались по лестнице. Пятикурсницы остановились.

– Лиргерт, – сказала Верона, – можно вас на секундочку? У нас к вам вопрос, технический, по части лаборатории.

Лиргерт, весьма польщённый, ответил: «Да! Разумеется!»

– Общайтесь, – сказал им Виргарт, – а я уже двину в столовую!

Джина – воодушевлённая – вдруг неожиданно выпалила:

– У Лиргерта, между прочим, отец возглавляет Центр надсистемных молекул, находящийся во Вретгреене! И есть ещё братья—физики, знаменитые изобретатели!

– Как-как?! – удивилась Верона. – Центр «надсистемных молекул»?!

Семикурсник вздохнул и поправил:

– Центр систем, надмолекулярных.

– А у братьев какая специфика?

– Физика твёрдого тела. Занимаются разными сплавами. Так что там с лабораторией? Хотите что-то исследовать?

– Хотим, – подтвердила Верона. – Какие там есть спектрометры?

– Там есть рентгено-спектрометр, спектроскоп, резонатор – магнитный…

– Жуть! – испугалась Джина. – Я уже передумала!

– Неплохо, – сказала Верона. – А для изотопных анализов?

– Хромато-масс спектрометр. Что будете анализировать?

Джина вообразила, что Верона начнёт рассказывать о пряниках и чаепитиях, и от стыда зажмурилась, представляя, как Лиргерт выскажет: «Что вы себе позволяете?! Да как вы вообще посмели предположить подобное и осквернить тем самым Великих Дорверов Кураторов?!» Но, вопреки её страхам, чашка не профигурировала:

– Песок, не совсем обычный. Внеземного происхождения.

Сдержанный Лиргерт ахнул:

– Изотопный анализ породы внеземного происхождения?!

– Да, – сказала Верона. – Но меня уже информировали, что на опыты в лаборатории требуется разрешение ректора или проректора.

– Не волнуйтесь! – уверил Лиргерт. – Разрешением обеспечу! Подходите к лаборатории в три, в половину четвёртого…

Примерно в это же время Лаарт, проголодавшийся, решил прогуляться до «Якоря», и тоже узрел – случайно, в стандартном журнальном стенде, газету с двумя портретами – собственным – ненавистным ему – примерно трёхлетней давности, и портретом прекрасной девушки – юной, темноволосой, с сияющими глазами и угольными ресницами. Прошептав: «Святые Создатели…» – он быстро купил две копии и долгое время рассматривал фотографию альтернативщицы, а затем, поднабравшись смелости, ознакомился с текстом под снимками – на деле не содержащим чего-то компрометирующего, а, напротив, весьма хвалебным – и в адрес его отделения, и его самого непосредственного. Прочитав, он сказал: «Проклятье! Чёртов Кридарт! Скрыл, получается!» – вытащил деквиантер и как только Лэнар ответил, резко спросил:

– Ты выяснил?!

– Да! – сказал Кридарт. – Выяснил! В понедельник на консультацию к вам должны прийти из Коаскиерса! То есть вас придут консультировать…

– И кто же? – спросил Трартесверн. – Не Верона Блэкуотер, случаем?

– Да, – выдавил Лэнар, – вроде бы…

– Ну вот что, – сказал Трартесверн, – я тут пока пообедаю, а ты, к моему появлению, подготовься к отчёту по розыску. Какому, ты знаешь, я думаю. Мне нужно знать все подробности…

Кеата, жена Трартесверна, пребывавшая в санатории, решила позавтракать в номере, а не ходить в столовую. К девяти тридцати, после завтрака, она отвела Ладару в специальную детскую студию – на уроки по рисованию, и час провела на источниках, за водными процедурами, после чего направилась на консультацию к доктору, и поскольку пришла чуть раньше, то села в кресло у столика, в приёмной для ожидающих, и только тогда заметила газету с портретом Лаарта. Похолодев от ужаса и зачитав информацию, она какое-то время смотрела, в глубокой задумчивости, то на лицо Вероны, казавшееся искусственным – в своей красоте – немыслимой, то на лицо супруга – холодное и безучастное, и когда медсестра позвала её, сказала себе: «Я знаю… Лаарта с ней что-то связывает…»

Лаарт, дойдя до «Якоря», заказал «Шардоне» – бутылку, лёгкий салат и рыбу – судака под сметанным соусом. Затем он достал деквиантер, активировал файл на Верону, изучил его досконально, приходя в уме к тому выводу, что при её способностях – более чем выдающихся, и капиталах в банке, совершенно неудивительно, что для поисков было задействовано всё первое подразделение, после чего подумал: «Дело не в этом, естественно. Дело в том, по какой причине она находилась в бегстве и, если она сбежала, то почему не в Ирландию? Или дело в деньгах? Сомнительно. Согласно банковской сводке, финансовых операций, связанных с её счётом, пока не производилось. Бриллианты её не волнуют. Она бы их просто оставила, безо всякого сожаления. Здесь замешано что-то личное… Ну да ладно, гадать не будем. Посмотрим, что скажет Кридарт. Хотя интересно, конечно, исходя из его реакции. Я ведь спросил наудачу и угадал, получается. Она придёт в понедельник. Я что, ей вчера пожаловался?! Поговорить бы с ней как-нибудь. Но в Коаскиерс ехать не хочется… там Таффаорд, и Акройд, и Эртебран тем более…» – размышляя в подобном роде, Лаарт, скорей механически, посмотрел на звонки – входящие, в посуточном списке вызовов, и, увидев, что им был принят звонок с неизвестной линии, произнёс: «Любопытно. Послушаем…»

– «Экдор Трартесверн, простите…»

– «Верона?! Ты где?!»

– «У „Якоря…“»

– «Ты не поговорила с ним?!»

– «Нет, мы поговорили! Вы ведь знали об этом?! Знали?!»»

– «Да, я знал, разумеется. Информация официальная, подтверждена анализом на генетическом уровне».

Длительное молчание.

– «Экдор Трартесверн, простите, вы не могли бы дать мне номер экдора Неварда?»

– «Мог бы… Одну секунду… Триста семь – девятнадцать – двадцать. Когда мы с тобой увидимся?»

– «Завтра?»

– «Попробуем завтра. В любом случае, позвони мне. Ближе к обеду, думаю. Главное уже выяснится».

Длительное молчание, им же самим и прерванное:

– «Сны могут предсказывать будущее?»

– «Да, мой экдор, конечно».

– «Верона, ты будешь счастлива…»

– «Нет, Лаарт…»

– «Я обещаю тебе. Я сделаю всё для этого».

Разговор на этом заканчивался.

* * *

Без пятнадцати три примерно Верона взяла песчинки и спустилась к Джине в «шестнадцатую». Джина, уже готовая, показала ей чашку – фарфоровую, разукрашенную пионами и заранее упакованную в прозрачный пакет для сэндвичей, после чего подруги поспешили в лабораторию. По дороге Джина спросила:

– Ты, надо думать, голодная? Не завтракала! Не обедала! Эвриерт уже беспокоится! Он попросил передать тебе, чтобы ты заглянула в столовую!

– Загляну, – согласилась Верона.

– Кстати, – сказала Джина, – я узнала от Марвенсена, что Брайтона задержали за кражу чужого имущества и теперь он сидит во Вретгреене в следственном изоляторе! Допрыгался, одним словом! Теперь его Трартаверн точно отсюда выдворит!

– Экдор Трартесверн! Запомни!

Джина не стала спорить:

– Ладно! Экдор Трартаверн, если тебе так хочется! И Виргарт ещё сказал мне, что он вчера был в Коаскиерсе. Он лично допрашивал Хардвея, но тот, как обычно, выкрутился.

– Любопытно, – сказала Верона. – Надо будет узнать подробности. Какая у Хардвея комната? Я к нему загляну при возможности.

Так – в разговорах о Брюсе и его контрабандной деятельности, они добрались до сектора, где жили преподаватели, и поднялись по лестнице до необходимого уровня. В огромной лаборатории, поделённой на разные секции, Джина сперва растерялась, а затем прошептала: «Боже мой! Надеюсь, меня отчислят! Подобного я не вынесу!..» Эти её высказывания относились к тем семикурсникам, что работали над дипломными. Вид всевозможных проекций – с какими-то сложными формулами, с какими-то макрообъектами – породил в ней тихую панику, на что Верона спросила:

– А, кстати, скажи, пожалуйста, у кого ты специализируешься?

– У Марсо, – поделилась Джина, – но я до сих пор не уверена, что решение было правильным.

Тут к ним приблизился Лиргерт, ожидавший их с нетерпением, и провёл за собой к той секций, где находились спектрометры. Там, сообщив Вероне, что достаточно, для начала, анализа элементного, он спросил: «Где песчинки?! Показывайте! Надеюсь, что это не розыгрыш!» Песчинки, как оказалось, были совсем необычными – одинаковыми по цвету и круглыми, словно шарики – миллиметров до трёх в диаметре, на что Лиргерт сперва заметил, что присутствие окиси кремния не подлежит сомнению, а затем произнёс задумчиво:

– Но форма меня настораживает. Вряд ли происхождение можно считать естественным.

– Да, – согласилась Верона, – тем более что по весу кремния очень мало. Он – оболочка, наверное…

Лиргерт сказал «Проверим», – включил один из спектрометров, определил параметры, перенёс образец пинцетом в специальную микрокамеру и следом вывел проекцию с огромным увеличением. Элементный анализ выявил, что под оксидом кремния находится чистый рений и то, что происхождение не может являться искусственным. Лиргерт с Вероной – взволнованные, ударились в обсуждение, а Джина, вздохнув, подумала: «Рений, двуокись кремния… Ну и что здесь такого странного? Раз песок не с земли, а из космоса, то какая в принципе разница?

Обсуждение длилось долго. Лиргерт подал идею переслать результаты анализа двум своим старшим братьям, сообщив, что они синтезируют порошки тугоплавких металлов и всё, что касается рения, имеет для них значение принципиального уровня. Идея была поддержана, но при этом Верона заметила: