- -
- 100%
- +
– Результатов им будет мало. Им будет самим интересно провести другие анализы.
Лиргерт сказал: «Согласен!» – и занялся отправкой данных, перейдя в соседнюю секцию – дабы не демонстрировать наличие деквиантера перед второй пятикурсницей, а сама она, заскучавшая, поставила чашку с пионами на хромато-масс-спектрометр и обратилась к Вероне с вопросительным предложением:
– А вдруг эта чашка тоже внеземного происхождения?!
– А где ты их покупала?
– В Лондоне, прошлым летом!
– Ясно, – сказала Верона. – В таком случае – вне сомнения, – после чего добавила, что анализ конкретной чашки будет не элементым и что вряд ли удастся выяснить природу происхождения: – Мы просто сделаем снимок всей поверхности чашки в одном из таких режимов, где любые следы на фарфоре отразятся контрастным цветом.
Таким образом, чашка с пионами тоже прошла анализ достаточно сложного уровня и на дисплее возникла картина следов на поверхности. Отпечатки, кем-то оставленные, явно были – как и песчинки – «внеземного происхождения». Узоры являли собою исключительно тонкий рисунок из запутанных лабиринтов – однозначно нечеловеческих. Снимок был распечатан. Джина, едва не рыдающая, прижала к груди фотографию, причитая: «О нет, не может быть!» – а Верона, простившись с Лиргертом, первой направилась к выходу, поскольку в душе надеялась, что Генри успел ответить ей.
Лээст на ту минуту уже расстался с сенатором, покинул пределы города и ехал в южную сторону, продолжая думать о дочери, о словах её: «Папа, папочка…» – и о том, что его любовь к ней – совокупность его перверсий – и есть его преступление, за которое он расплачивается. «Попытайся я абстрагироваться, – размышлял он с понятным отчаянием, – то можно сказать, что подобное – парадокс, причём любопытнейший. Результат порождает причину, ведущую к результату. Следствие превращается в исходную компоненту. Не знай я этого следствия, всё было бы по-другому, но теперь ничего не поделаешь… уже поздно на что-то надеяться… остаётся принять наказание…»
Трартесверн сидел в кабинете, слушал Лэнара Кридарта и ощущал растущую – глухую – тоску по несбыточному. Кридарт нервно рассказывал – о Вероне, о тех отношениях, что связали её и Лаарта, о смертельном заболевании, а сам он курил свои Marlboro и представлял себя умершим – представлял, как его кремируют, как выдают Кеате металлическую коробочку – стандартную, с его именем; представлял, как Ладара спрашивает: «А папа вернётся когда-нибудь?» – и думал: «Нет, я уеду. Я сейчас же уеду куда-нибудь. Настала пора расплачиваться. Иного я не заслуживаю…»
Через час, расставшись с помощником, он укрылся в своём внедорожнике, не зная, что делать дальше, не зная, куда податься, и просидел с четверть часа, в состоянии, близком к прострации, а затем достал деквиантер и перезвонил по номеру, с которого прошлой ночью ему позвонила девушка, которой он дал обещание, по сути – невыполнимое.
– «Ваш абонент недоступен…»
«Ну ладно, – подумал Лаарт. – Попрощаться, боюсь, не получится», – и, удалив ту запись, что была прослушана в «Якоре», поехал в сторону дома – по Кольцевой Приозёрной, с мыслью собрать свои вещи – взять только самое нужное и уехать прочь из Вретгреена.
* * *
Письма от Блэкуотера не было. Верона взяла медвежонка, села на стул и задумалась: «Лаарт допрашивал Хардвея. Этот Хардвей каким-то образом оказался причастен к случившемуся. Значит я, исходя из этого, обратилась к нему за помощью, он меня спрятал где-то, а Лаарт с ним разобрался, но дело как раз не в Лаарте. Дело скорее в Лээсте. Он удалил мне память, забрал у меня деквиантер и забрал мой Volume Двенадцатый, потому что я что-то выяснила. Лаарт – предлог, не более. „Ты хотела сбежать из-за Лаарта. У его супруги был выкидыш. И мы с тобой поругались. Ты почему-то уверилась, что должна прекратить обучение. После этого ты сбежала и экдор Трартесверн разыскал тебя. Мы опять с тобой поругались. И тогда я принял решение…“ Значит, Лээст „принял решение“, и я согласилась? Безропотно? Нет, это крайне сомнительно. Надо спуститься к Брюсу, попытаться хоть что-нибудь выяснить. Или выяснить всё у Маклохлана? Нет, сейчас не та ситуация. Если он знает что-то, то знает только поверхностно… так же, как Акройд и прочие. Лээст не допустил бы. Он сам их просуггестировал. А вдруг я успела как-нибудь оставить себе информацию?!» Сделав подобный вывод, Верона, с час или около, пыталась найти в своей комнате тайное сообщение, но усилия были тщетными. Без четверти пять – по будильнику – к ней постучался кто-то и послышался голос Лиргерта:
– Рэана Блэкуотер, простите, можно к вам на минуточку?!
За дверью, как сразу же выяснилось, Свардагерн был не единственным. Рядом с ним находился некто – лет тридцати примерно – почти эртаонской наружности, исключая веснушки – яркие, и короткие рыжие волосы.
– Акерт, – представил Лиргерт. – Мой брат. Захотел с вами встретиться.
Акерт, глаза которого наполнились восхищением, поклонился – в ответ на книксен, и смущённо сказал:
– Простите. Это с подачи Лиргерта. Он мне прислал результаты. Они впечатляют, естественно. Я мог бы у вас позаимствовать песчинок пятнадцать-двадцать для нашей лаборатории?
– Конечно, – кивнула Верона. – Прошу, проходите, пожалуйста…
Дорверы прошли в её комнату. Акерт, глазам которого предстала полка – стеллажная, с чайником и кофейником, замер от потрясения:
– О нет, – прошептал он, – Создатели… это же… родий, правильно? И риззгиррский хрусталь… естественный…
– Не знаю, – сказала Верона. – Все говорят, что искусственный.
Физик, слегка побледневший, испросил себе позволения, вплотную приблизился к полкам и пару минут, не меньше, изучал драгоценную утварь – прекрасную и сверкающую, а затем произнёс: «Рэана, поверьте специалисту. Этот хрусталь – натуральный. Просто мало кто в Арвеарте видел его в действительности и тем более занимался им…»
– Кофе? – спросила Верона. – Не хотите увидеть в действии?
Акерт, сказав: «С удовольствием!» – вытащил сигареты и снова спросил: «Вы позволите?»
Таким образом он и Верона закурили у подоконника, а Лиргерт был послан – с кофейником – за водой, в душевую для юношей. Воспользовавшись моментом, физик спросил:
– Простите, но ведь вам это всё подарено? Кто-то за вами ухаживает?
Возникла лёгкая пауза.
– Допустим, – сказала Верона, глядя на новые розы, возникшие с ночи в вазе, на этот раз – нежно-розовые, в бутонах, ещё нераскрывшихся.
– Не экдор Эртебран, случайно?
– Такое предположение должно на чем-то основываться.
– Да, – согласился Акерт. – Просто я имел удовольствие видеть вас в его обществе…
– Нельзя ли немного подробнее?
– Прошлой ночью, в «Серебряном Якоре».
– Во сколько? – спросила Верона.
– Поздно, – ответил Акерт. – Уже после двух, я думаю. Мы как раз уходили с приятелями, когда вы себе что-то заказывали. Вы казались очень счастливыми. И экдор Эртебран в особенности.
– Мир тесен, – сказала Верона.
Акерт кивнул с согласием:
– Особенно во Вретгреене.
В это время вернулся Лиргерт и разговор закончился.
Когда Свардагерны простились с ней, Верона, взглянув на время, сказала себе: «Замечательно! Ночью мы были в „Якоре“ и „казались очень счастливыми“! Это мы так „ругались“?! И что теперь получается? В два ночи мы были в „Якоре“, затем мы вернулись в Коаскиерс и затем происходит инъекция. И Джона это устраивает! Зато меня не устраивает! „Выкидыш у супруги“ – это ещё не повод прекращать с ним все отношения!» С идеей такого рода она поспешила в гостиную – к настенному деквиантеру. Лаарт ответил сразу же:
– Да?! Говорите! Слушаю!
– Простите, что я беспокою вас…
Секунд пять или шесть – не меньше – они оба хранили молчание, боясь, что их разговора не происходит в действительности – более чем беспощадной к ним в их собственном понимании. Лаарт продолжил первым:
– Я пытался связаться с вами, но как-то не получается.
– Простите, – сказала Верона. – Сейчас я без деквиантера, но зато с амнезией… суточной. Вы читали «Вечерние Новости»?
– Только по той причине, что увидел там фотографии. Полагаю, нам нужно встретиться, если у вас получится.
– В восьми энкатерах от Замка. Там, где клифы, в южную сторону. Мы уже там встречались…
– Да, – сказал Лаарт, – вижу. Маршрут сохранился в памяти. Я имею в виду, в машине. Считайте, что я уже выехал.
* * *
Не сумев дозвониться до Лаарта – с целью проинформировать, что задержанный Джеймс Брайтон требует адвоката и грозится покончить с жизнью, Зуннерт отправил начальнику короткое сообщение: «Экдор, когда будет возможность, свяжитесь со мной, пожалуйста», – и хотел уже было лично заняться альтернативщиком, но тут на его дисплее высветилась информация, что к нему на аудиенцию просятся два первокурсника – Аримани и Томас Девидсон. «Провести! – сказал Зуннерт. – Немедленно!» – и уже через полминуты здоровался с Томасом за руку. Арверы, как сразу же выяснилось, пришли разузнать о Брайтоне и, услышав об «адвокате» и угрозах разного рода, включая самую главную, весело засмеялись и сообщили Карнеру, что Джимми просто блефует и что это в его характере.
– Так-так, – сказал Зуннерт, – ясно. И что вы мне посоветуете?
– Подержите для профилактики хотя бы до понедельника!
– Я, может, и подержал бы, но, согласно законодательству, мы не имеем права держать его больше суток, не проводя расследования на официальном уровне. А если начнётся расследование, то его уже могут отчислить с последующей депортацией. Я говорил с проректором. Он попросил отпустить его где-то в семь или восемь вечера.
– Жаль, – огорчился Томас.
– Да, – вздохнул Аримани, – наши надежды рухнули.
На этом встреча закончилась. Карнер сам проводил их до выхода, обнял на прощание Томаса, подчеркнув свою расположенность, и даже распорядился на предмет машины с водителем для доставки обратно в Коаскиерс.
Лээст, словно почувствовав, что дочь его – не в Академии, срочно связался с Лиргертом и минут через пять примерно смог получить информацию, что Верона, совсем недавно, согласно видеозаписи, вызвала из гостиной «того, кто участвовал в поисках», назначила ему встречу и уже покинула здание.
– Я даже могу сообщить вам, где конкретно они встречаются…
– Не надо! – прервал проректор. – Уничтожь эту запись немедленно!
Лиргерт сказал: «Разумеется», – а Лээст добавил сдержанно: «В эти их отношения никому из нас лучше не вмешиваться», – и тоже отправил Лаарту короткое сообщение:
– «Ардор Трартесверн, пожалуйста, не обсуждайте с Вероной вопрос моей родственной связи с ней».
Заметив машину Лаарта, в тот момент уже припаркованную – на самом краю утёса – буквально в трёх футах от пропасти, Верона пошла на снижение и, приземлившись поблизости – примерно на том же уровне, параллельно линии берега, осталась сидеть на лавочке. Дверца машины открылась. Лаарт ступил на землю, закурил и направился к «Ястребу». Увидев его – небритым, нетрезвым, сильно ссутулившимся, Верона прижалась к мачте, закрыла глаза и заплакала. Трартесверн опустился рядом, тихо сказал: «Не плачьте», – кинул окурок в море, помолчал и добавил:
– Простите меня. Я не знаю, насколько мы связаны. Я не знаю, насколько я дорог вам, но я не могу вас обманывать. Я отказываюсь от лечения. Я приехал проститься с вами и сказать, что я сожалею. Мне жаль, что так получилось… что вы со мной познакомились…
Высказав ей всё это, он поднялся, шагнул из лодки и услышал: «Лаарт, пожалуйста…» Он замер, не оборачиваясь, и ответил, крепясь из последнего:
– Верона, не надо, прошу вас. Я считаю себя преступником. Иного я не заслуживаю. Я устал от всего, понимаете? Я не хочу больше мучиться.
– Не-е-е-т!.. – зарыдала Верона.
– Простите, – сказал Трартесверн. – Да хранят вас наши Создатели, – после чего, стремительно, с окрепшей в душе решимостью, сел в машину, включил её с пульта, рванул, повернул направо, проехал вперёд немного, резко остановился, дал задний ход на полной и осознал моментально, что в отражении зеркальца возникла её фигурка – как раз между джипом и пропастью.
– Нет!!! – закричал он в ужасе.
Звук тормозов – скрежещущий – заполонил пространство – как внешнее, так и внутреннее. Джип продолжал движение – секундное… полусекундное… Лаарт крепко зажмурился, едва не теряя сознание. Верона тоже зажмурилась, ожидая того столкновения, что казалось уже неизбежным – в силу скорости и расстояния. Ещё протекла секунда. Внедорожник застыл – остановленный – в полуметре от края пропасти – эртаоном первого уровня. Трартесверна тряхнуло с силой. Он выскочил из машины, кинулся к заднему бамперу, схватил Верону, рванул на себя и, оттащив от края, с размаху дал ей пощёчину. От удара она упала. Лаарт – вспотевший, бледный, заорал: «Ты что?! Ненормальная?!» – потом протянул ей руку и, когда она встала на ноги, отвернулся в другую сторону. Верона, шагнув к машине, опустилась на землю – тёплую, у колеса – горячего, и закрыла лицо ладонями. Трартесверн прикурил от спички – кое-как, дрожащими пальцами, и, чуть-чуть успокоившись, тоже сел, со словами: «Не стоило… Моя жизнь того не стоила… Вы могли погибнуть, вы знаете?» Она ничего не ответила. Так потекли минуты. Лаарт курил – с наслаждением. Верона, убрав ладони, смотрела, как он затягивается, как отводит пальцами волосы, как смотрит куда-то в небо – чуть вытянув шею, прищурившись…
– Верона, простите, кто я для вас? – вдруг произнёс он голосом, в котором слышалось многое – от жёсткой самоиронии до робкой надежды на будущее – на то, что не всё потеряно, что есть, от чего отталкиваться. – Я ведь вроде женат, по-моему? Просто больной? Влюблённый? Другие характеристики?
– А они имеют значение?
– Да, – сказал Лаарт, – естественно. Всё имеет значение.
– Я бы вышла за вас сегодня же. Этого вам достаточно?
Трартесверн отбросил окурок и произнёс: «Достаточно», – после чего, поднявшись, протянул ей правую руку и, когда она встала – маленькая, со слезами в глазах – дрожащая, погладил ей щёку пальцами и, видя её реакцию – ощущая её состояние, сказал:
– Возвращайся в Коаскиерс. У меня есть дела в отделении, а вечером мы созвонимся. Или лучше завтра, наверное…
* * *
Вернувшись обратно в Замок – к центральному входу Коаскиерса, Верона, оставив лодку, прошла через дверь – раскрывшуюся, и столкнулась в холле с шеф-поваром, в тот момент направлявшимся к ректору. После обмена поклонами, Эвриерт произнёс: «Вы знаете, ваш трюфель, рэа Блэкуотер, всё-таки был отравлен. Но любовью, а не печалью».
– Мой трюфель? Экдор, простите, какой из них непосредственно?
– Тот, – пояснил шеф-повар, – который вы попросили передать экдору проректору.
– То есть вчера?
– Вот именно!
В дело пошла суггестия:
– И при каких обстоятельствах?
Эвриерт объяснил в подробностях, в чём заключалась просьба и как она была выполнена.
– Понятно, – сказала Верона. – Спасибо, что вы напомнили мне.
Вернувшись обратно в комнату, она села за рисование – с мыслью, что ей не хочется идти и встречаться с Лээстом. «Он снова будет обманывать… будет что-то утаивать. Как он с этим справляется? Почему он всё это делает? Но мне всё равно, по-моему. Он просто добьётся скоро, что я начну избегать его, и на этом всё и закончится… все наши отношения…» Тут в её дверь постучались – Джина, согласно просьбе: «Это я! Отвори, пожалуйста!» Верона впустила приятельницу. Её вид отражал волнение – глаза изумрудно посверкивали, щёки пылали малиновым и дышала она так часто, словно бежала по лестнице, вопреки обычной манере не слишком-то торопиться даже при необходимости.
– Что случилось? – спросила Верона. – У тебя, надо думать, новости?
– Да! – подтвердила Джина. – Новости есть и ужасные!
– Какие?
– Я заболела! У меня дистимия! Хроническая!
– Ах дистимия… А признаки?
Джина, с несчастным видом, начала загибать свои пальчики:
– Отсутствие аппетита, проблемы со сном… инсомния, повышенная утомляемость, очень сильно заниженная самооценка личности, постоянное чувство отчаяния, ипохондрия и нерешительность.
– Да, дистимия классическая.
– Видишь?! – воскликнула Джина. – В этом ужасном учебнике такие болезни описываются! Я его просмотрела и знаешь, что я обнаружила?! Что я всеми ими страдаю на самых различных стадиях!
– В каком конкретно учебнике?
– По классу «Психиатрии»!
– Да, – усмехнулась Верона, – в этом ты не единственная. А если бы ты просмотрела «Большой Медицинский Справочник»? Ты читала Джером Кей Джерома?
Взгляд Джины в это мгновение обратился к кофейнику с чайником и прочей сверкающей утвари:
– Боже, какая роскошь! Это всё – от проректора?!
– Нет, – сказала Верона. – От одного эртаона, который за мной ухаживает. И я сразу хочу сказать тебе – он не Старший Куратор Коаскиерса. Он – один из этих «тринадцати». Остальное не обсуждается.
Глаза у Джины расширились:
– Но как?! Но ведь это!.. Не может быть!
Верона, пожав плечами, взяла свою старую пудреницу и посмотрелась в зеркальце, а Джина, подумав: «Ладно. Не хочет, пусть не рассказывает. Всё равно это всё от Лээста, что бы она ни придумывала», – спросила, меняя тему:
– Ты собираешься ужинать? Или Терви уже накормил тебя?
– Нет, – сказала Верона. – Сейчас у меня свидание.
– С кем?
– Всё с ним же. С проректором.
Теперь усмехнулась Джина:
– А твой «один из тринадцати»… как он относится к этому?
– Не знаю, – сказала Верона. – Это меня не касается.
Джина невольно задумалась, силясь понять причину, по которой Верона так странно, с нескрываемым равнодушием, отзывалась теперь о Лээсте, но, не найдя объяснения, произнесла:
– Ну ладно. Тебе виднее, естественно.
Девушки вышли из комнаты и Джина, меняя тему, шёпотом сообщила, что повесила снимок в рамочку: «Он теперь над кроватью. Выглядит потрясающе…» В разговорах о Старшем Кураторе подруги спустились по лестнице и в коридоре расстались: одна поспешила в столовую, а вторая – в другую сторону, к центральному холлу Коаскиерса. В холле, взглянув на портреты, она замерла – потрясённая. То, что пред ней предстало, повергло в её в смятение: слева от Эркадора обозначился её образ – в белоснежном лёгком арфеере и с золотой короной, украшающей её голову. При виде этой картины Верона – бледнея – стремительно, сначала попятилась в ужасе, затем развернулась резко и бросилась к выходу опрометью. Лээста ещё не было и «Ястреба» тоже не было. Добежав до ограды из мрамора, она замерла – дрожащая, перевела дыхание и глядя на волны – высокие, спросила себя: «Что он делает?! Как он прощает мне Лаарта?! Как он прощает мне Лээста?! Чего он сейчас добивается? Неужели он так меня любит, что смиряется с моим выбором? Или это теряет значение с учётом аспекта вечности?»
Когда через три минуты Лээст, сильно опаздывающий, наконец появился на пристани и тихо позвал, приблизившись: «Kiddy, прости, пожалуйста», – она – с созревшим решением сказать ему: «Всё закончено. Больше мы не встречаемся…» – повернулась к нему и ахнула, увидев, что он подстригся – по линию подбородка – так же коротко, как у Лаарта.
– Мой бог… – прошептала Верона.
Лээст с силой обнял её. Верона тихонько всхлипнула, понимая, что не сумеет, что никогда не сможет уйти от своей любви к нему – от глупой любви – бессмысленной, не имеющей оправдания – ни с учётом аспекта вечности, ни с учётом чего-то прочего. Лээст поднял её на руки, сел с ней в «Ястреб», взлетел над пристанью и, развернувшись к югу, полетел над границей берега. Солнце, ярко-оранжевое, приблизилось к горизонту. Море, уже потемневшее, сверкало закатными бликами; небо – спокойное, ясное – густело ультрамарином и потоки холодного воздуха текли над землёй, как реки – быстрые и невидимые. Верона, ещё подрагивая и продолжая всхлипывать, боясь говорить ему что-то, обнимала его, зажмурившись, а сам Эртебран, понимая, что этот полет с ней на «Ястребе» – один из его последних, жадно ловил глазами краски земли и неба, и тоже молчал – от бессилия – перед мраком, уже сгустившимся – тем мраком, что поглотит его.
Скалы по правому краю вдруг отступили в сторону, образуя тихую бухту – абсолютно уединённую. Лээст пошёл на снижение и посадил свою лодку на влажный песок – в ракушках – испещрённый следами чаек – в вынесенных прибоем зелёных прожилках водорослей.
– Посмотри, красота какая… – тихо сказал он Вероне. – Я сюда прилетал постоянно, когда учился в Коаскиерсе…
Она попыталась представить его – сидящим в такой же шлюпке, в этом месте, где только небо, только скалы и только волны; где душа обретает спасение от извечного одиночества и где можно мечтать о будущем и видеть его изменяемым. Её сердце пронзила горечь – страшная – неземная – порождённая безысходностью – глухой безысходностью жизни, всё делающей по-своему, а совсем не так, как мечтается – горечь от осознания, что он прожил свою жизнь совсем не так, как хотелось бы; прожил её невостребованным – как муж, как отец, как мужчина; без любви, что самое главное. Сам Лээст, тоже прочувствовав её мысли – её состояние – помрачнел и сказал:
– Не жалей меня.
Тем временем Джина Уайтстоун то курила на подоконнике, то пыталась читать учебники, то смотрела, не отрываясь, на отпечатки пальцев Эрвеартвеарона Четвёртого и пыталась себе представить, как так могло случиться, что он побывал в её комнате, и как так могло случиться, что это, в её восприятии, стало сном – едва уловимым, ускользавшим за грани реального, и как так могло случиться, что всё это происходит – происходит сейчас, в действительности. Затем, в один из моментов, она, уже не выдерживая, сняла этот снимок со стенки и прижалась к нему с поцелуями. Старший Куратор Коаскиерса, проникшись её ощущениями, трансгрессировал в её комнату и, оставаясь невидимым, пробыл там довольно долго – около часа примерно, чего не случалось ранее. Заметим, что Эркадором эта деятельность Куратора, или лучше сказать – самодеятельность, не была ни откомментирована, ни подвергнута осуждению, что означало многое – а именно то, что Терстдаран получает право решения вопросов частного толка по своему усмотрению без особых ограничений и какой-либо подотчётности.
* * *
Лээст расстался с Вероной примерно в начале одиннадцатого. Оставив её на пристани – со словами: «Слетаю к родителям, а ты загляни на кухню, возьми там каких-нибудь сэндвичей», – он снова поднялся в небо и улетел, не оглядываясь, а Верона направилась в комнату, волей-неволей задумавшись над внезапными переменами – над тем, что проректор подстригся, над тем, что хранил молчание, над тем, что не целовал её и, ко всему в довершение, не пригласил за компанию поужинать вместе с родителями: «И всё это – после вчерашнего. После нашего ужина в „Якоре“. И родители в курсе случившегося. Невард здесь был, в Коаскиерсе, он прилетел с Маклохланом. И экдор Эвриерт говорил мне о каком-то отравленном трюфеле. Я что, отравила Лээста и решила сбежать после этого?! Но это смешно, разумеется. Заглянуть бы в Volume Двенадцатый…» Дойдя до подобной мысли, Верона, замедлив движение, сказала себе: «Ну правильно, раз он полетел к родителям, то вернётся не раньше полуночи. Тогда я, по всей вероятности, могу пойти в его комнату и посмотреть, где папка… и если в ней что-то важное… если он скрывает оправданно, то Джон тогда не допустит, чтобы я её обнаружила…» Решение было принято. Сменив своё направление, она добежала до сектора, где жили преподаватели, заглянула в пустую гостиную, прошептала: «Боже всемилостивый, лишь бы меня не заметили», – после чего, на цыпочках, приблизилась к «восемнадцатой» и вошла к Эртебрану в комнату, уповая в душе на единственное – что обязана выяснить правду – пусть даже нелицеприятную – пусть даже самую горькую. В помещении было холодно. Верона прошла к подоконнику, прикрыла створку – распахнутую, включила настольную лампочку и подошла к камину – в надежде, что папка припрятана в тайнике экдора проректора. К её разочарованию, ни папки, ни деквиантера в укрытии спрятано не было. Всё, что там обнаружилось, оказалось стрелой – драгоценной, со светящимся оперением, золотистого цвета конвертом с золотой эркадорской символикой, её же – Вероны – письмами – из Гамлета и Лисканнора, альбомом с её фотографиями, двумя хрустальными палочками и альбомом для рисования, обмотанным прочной нитью – вероятней всего – металлической, перевязанной и запечатанной именной печатью проректора.
– Увы, – вздохнула Верона, – результаты неутешительные. Значит, папка либо в «проректорском», либо где-нибудь в доме у Неварда. Тогда надо спуститься за Ястребом, долететь до дома родителей, попытаться проникнуть внутрь, а дальше – по обстоятельствам…
С идеей такого рода она покинула комнату – вновь никем не замеченная, и минут через семь примерно уже спускалась по лестнице – в грот с остальными «Ястребами», – в кромешной тьме, без фонарика, размышляя над тем обстоятельством, что Джон, исходя из символики, тоже общался с Лээстом. «И эта корона по форме – именно та корона, что я на себе увидела…»