Убивая Еву

© Luke Jennings, 2016

© Г. Л. Григорьев, перевод, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

Глава 1

Палаццо Фальконьери располагается на мысе, на берегу одного из итальянских озер, но не самых знаменитых. Сейчас конец июня, и тихий бриз овевает сосны и кипарисы, рассыпанные мелкими группами, словно бригады часовых, по скалистому ландшафту. Сад величав и, пожалуй, даже прекрасен, но его плотные тени и строгие очертания самого палаццо создают ощущение неприступности.

За стеклами высоких, смотрящих на озеро окон видны шелковые шторы. Банкетный зал в восточном крыле сейчас служит комнатой для совещаний. В центре зала, под тяжелой люстрой в стиле ар-деко, – длинный стол с бронзовой пантерой Рембрандта Бугатти.

Вокруг стола сидят двенадцать мужчин довольно заурядной внешности. Но, судя по дорогим костюмам, это успешные люди. Большинству около шестидесяти лет, их лица – из тех, что не остаются в памяти. Но обращает на себя внимание общая черта – неослабевающая настороженность.

С утра здесь проходит совещание на английском и русском языках – ими владеют все присутствующие. Затем легкий ланч на террасе: закуски, озерная форель, охлажденное вино верначча, свежий инжир и абрикосы. После ланча мужчины пьют кофе, созерцают озерную гладь, покрытую рябью от бриза, и прогуливаются по саду. Там нет охраны – на таком уровне секретности сами охранники уже источник риска. Вскоре мужчины возвращаются в затененный зал. Повестка дня озаглавлена одним простым словом: ЕВРОПА.

Первым берет слово загорелый человек неопределенного возраста с глубоко посаженными глазами. Он оглядывает сидящих за столом.

– Сегодня, господа, мы уже обсудили политическое и экономическое будущее Европы. В частности, побеседовали о денежных потоках и о том, как лучше их контролировать. А сейчас мне хотелось бы обратиться к иной тематике.

В зале гаснет свет, и двенадцать голов поворачиваются к экрану на северной стене; там – фото средиземноморского порта с контейнеровозами и причальными перегрузочными кранами.

– Палермо, господа, на сегодняшний день – главный пункт доставки кокаина в Европу. Итог стратегического союза между мексиканскими наркокартелями и сицилийской мафией.

– Разве сицилийцы еще имеют какой-то вес? – спрашивает человек слева от докладчика. – У меня впечатление, что наркоторговля – бизнес материковых синдикатов.

– Так и было. Еще полтора года назад картели принципиально работали только с калабрийской Ндрангетой. Но в последние месяцы вспыхнула война между калабрийцами и мятежным сицилийским кланом Греко.

На экране появляется лицо. Взгляд темных глаз холоден и насторожен. Линия рта – словно капкан.

– Сальваторе Греко посвятил всю жизнь тому, чтобы возродить влияние своей семьи. Еще в девяностые, когда отца Сальваторе устранили члены конкурирующего клана Маттео, она лишилась голоса в коза ностре. Через четверть века Сальваторе выследил и перебил всех Маттео до единого. Греко и их союзники Мессино – самые богатые, могущественные и грозные сицилийские кланы. Известно, что Сальваторе собственноручно убил не менее шестидесяти человек и сотни людей по его приказам лишились жизни. Сейчас ему пятьдесят пять, он безраздельно властвует в Палермо и контролирует всю местную наркоторговлю. Общий оборот его предприятий – где-то двадцать-тридцать миллиардов долларов. Так что, господа, он почти один из нас.

По залу пробегает легкая рябь веселого – или близкого к тому – изумления.

– Главная проблема с Сальваторе Греко отнюдь не его страсть к пыткам и убийствам, – продолжает докладчик. – Когда одни мафиози убивают других, это вроде самоочищающейся печи. Но с недавних пор он стал заказывать членов истеблишмента. Сейчас на его счету уже двое судей, четверо важных чиновников – они взорвались в машинах – и журналистка, убитая на пороге собственного дома. Она была беременна. Ребенок не выжил.

Он делает паузу и обращает взгляд на экран с фотографией мертвой женщины, распластавшейся навзничь в луже крови.

– Надо ли говорить, что непосредственную причастность Греко к этим преступлениям установить невозможно? Полицейских подкупали или запугивали, свидетелям угрожали. Кодекс молчания, омерта, превыше всего. Этот человек неприкосновенен в самом буквальном смысле. Месяц назад я отправил к нему посредника – договориться о встрече, поскольку считал, что нужно достичь хоть какого-то согласия. Его действия в этом уголке Европы приобрели чрезмерный размах и стали угрожать нашим собственным интересам. Греко откликнулся незамедлительно. На следующий же день я получил запечатанный конверт. – Фотография на экране меняется. – Как видите, в нем я нашел глаза, уши и язык своего посыльного. Смысл письма предельно ясен. Никаких встреч. Никаких переговоров. Никакого согласия.

Люди за столом некоторое время не отрывают глаз от кошмарного кадра на экране, а затем переводят взгляд на говорящего.

– Господа, полагаю, нам следует принять оперативное решение относительно Сальваторе Греко. Это чрезвычайно опасная, неконтролируемая сила, с которой правоохранительные органы справиться не в состоянии. Его преступная деятельность и хаос, который она за собой влечет, угрожают стабильности всего средиземноморского сектора. Предлагаю исключить его из игры окончательно.

Поднявшись, докладчик идет к фуршетному столику и возвращается с антикварной лакированной шкатулкой. Вынимает из нее черный бархатный кисет и высыпает содержимое на стол. Двадцать четыре рыбки из слоновой кости: половина – гладко-желтой окраски, другая половина – с протравленными кроваво-красными пятнами. Каждый из присутствующих получает пару разных цветов.

Бархатный кисет совершает круг по столу против часовой стрелки, и каждый кладет в него по рыбке. Совершив полный оборот, кисет возвращается к человеку, который объявил голосование. Содержимое вновь высыпано на смутно поблескивающую поверхность стола. Двенадцать красных рыбок. Единодушный смертный приговор.

Двумя неделями позже, вечером, Вилланель сидит за столиком на открытой террасе парижского частного клуба «Жасмин» в Шестнадцатом округе. С восточной стороны доносится глухой рокот машин на бульваре Суше; на западе – Булонский лес и ипподром Отёй. Терраса ограждена шпалерой с цветущим жасмином, теплый воздух пропитан его ароматом. Большинство столиков заняты, но разговоры едва слышны. Дневной свет постепенно меркнет, близится ночь.

Вилланель делает долгий глоток мартини с водкой «Грей Гус», украдкой изучая окружающих и уделяя особое внимание паре за соседним столом. Обоим около двадцати пяти; он – элегантно небрежен, она – утонченная, похожая на кошку. Брат и сестра? Коллеги? Любовники?

Определенно не брат с сестрой, приходит к выводу Вилланель. Между ними чувствуется натянутость сообщников – все что угодно, только не семейные отношения. Кстати, они не бедны. Взять хоть ее шелковый свитер: темно-золотистые оттенки – под цвет глазам. Не новый, зато настоящий «Шанель». И пьют они марочное шампанское «Теттенже», а в «Жасмине» оно весьма недешево.

Поймав взгляд Вилланель, парень на пару сантиметров приподнимает свой бокал. Он шепчет что-то спутнице, и та пронзает девушку холодным оценивающим взором.

– Не желаете к нам присоединиться? – обращается она к Вилланель. Приглашение – и вызов.

Вилланель спокойно смотрит ей в глаза. Бриз колеблет напоенный ароматом воздух.

– Мы не настаиваем, – говорит парень, его косая ухмылка не вяжется с невозмутимым взглядом.

Вилланель встает и поднимает бокал.

– С удовольствием присоединюсь. Я ждала подругу, но она, видимо, задерживается.

– В таком случае… – Парень приподнимается со стула. – Меня зовут Оливье. А это Ника.

– Вилланель.

Беседа течет весьма шаблонно. Оливье с недавних пор пытается сделать карьеру в галеристике. Ника время от времени подрабатывает актрисой. Они не родственники, да и на любовников при ближайшем рассмотрении тоже не тянут. Но все равно есть нечто неуловимо эротическое и в их сообщничестве, и в том, как они втянули ее в свою орбиту.

– А я трейдер, – говорит им Вилланель. – Валюта, процентные фьючерсы и все такое. – Она с удовлетворением отмечает, как в их глазах гаснет любопытство. Если нужно, она может часами беседовать о внутридневном трейдинге, но им это не интересно. Поэтому Вилланель переходит к рассказу о версальской квартире на первом этаже, откуда она ведет свои операции. Этой квартиры не существует, но Вилланель способна описать ее вплоть до железных завитков на балконе и выцветшего персидского ковра на полу. Ее легенда теперь доведена до совершенства, и ложь, как обычно, дарит наслаждение.

– Нам нравятся твое имя, и твои глаза, и твои волосы, но больше всего – твои туфли, – говорит Ника.

Вилланель смеется и выгибает ступни в атласных «лабутенах» на ремешках. Поймав взгляд Оливье, она сознательно копирует его томную позу. Девушка представляет, как его руки со знанием дела, по-хозяйски скользят по ее телу. Он воспринял бы ее – так ей кажется – как прекрасную вещицу, украшение коллекции. Считал бы, что у него все под контролем.

– Почему ты смеешься? – спрашивает Ника, наклоняя голову и прикуривая сигарету.

– Вы смешные, – отвечает Вилланель. Она пытается представить, как утопает во взгляде этих золотистых глаз. Как ощущает эти пахнущие дымом губы на своих губах. Она наслаждается собой; она знает, что оба – и Оливье, и Ника – желают ее. Эти двое полагают, что играют с ней, – пусть думают так и дальше. Будет забавно поманипулировать ими, посмотреть, насколько далеко они зайдут.

– У меня есть предложение, – говорит Оливье, и в этот миг телефон в сумочке Вилланель подает сигнал. В эсэмэске – единственное слово: ОТВЛЕКИСЬ. Она встает с пустым лицом. Бросает взгляд на Нику и Оливье, хотя в ее сознании их больше нет. Выходит, не говоря ни слова, и через минуту ее «Веспа» вливается в мчащийся на север поток машин.

Уже три года прошло с тех пор, как она познакомилась с приславшим это сообщение. С тем, кто ей по-прежнему известен лишь как Константин. В те времена ее жизнь была совсем другой. Ее звали Оксана Воронцова, и она числилась студенткой Пермского университета, отделение французской лингвистики. До диплома оставалось полгода. Однако попасть на защиту ей было не суждено, поскольку осенью она угодила совсем в иное место. В уральский женский СИЗО «Добрянка». По обвинению в убийстве.

От «Жасмина» до квартиры Вилланель у Порт-де-Пасси рукой подать – минут пять езды. Большое, безликое и спокойное здание тридцатых годов, а в нем – надежно охраняемая подземная парковка. Поставив «Веспу» рядом со своим быстрым и неприметным серебристо-серым «Ауди ТТ Родстером», Вилланель едет на лифте до шестого этажа и поднимается еще на один короткий пролет к мансардной квартире. Входная дверь по внешнему виду не отличается от других дверей в доме, но сделана из усиленной стали и снабжена электронной замковой системой, изготовленной по спецзаказу.

Внутри квартира удобна и просторна, хоть и слегка обшарпана. Год назад Константин вручил Вилланель документы на нее и ключи. Она понятия не имела, кто жил здесь до нее, но, войдя сюда впервые, обнаружила, что квартира полностью обставлена, а судя по возрасту сантехники и прочего оборудования, предыдущий жилец был немолодым человеком. Не имея вкуса к хлопотам по обустройству, она оставила квартиру в том же виде, в каком нашла, – с выцветшими обоями цвета морской волны и парижской лазури и с не поддающимися описанию картинами постимпрессионистов.

Гостей у нее не бывает (для профессиональных встреч есть кафе и общественные парки, а для секса – отели), но если бы сюда кто-то и заглянул, то обнаружил бы полное подтверждение легенды Вилланель. Компьютер в кабинете – супертонкий ноутбук в стальном корпусе – защищен обычной гражданской программой, и защиту без труда взломал бы начинающий хакер, но, просмотрев содержимое, обнаружил бы лишь подробные сводки о внутридневном трейдинге. Бумаги в сейфе тоже особой ценности не представляют. Музыкальной системы в квартире нет. Для Вилланель музыка – в лучшем случае бессмысленный раздражитель, а в худшем – источник смертельного риска. Тишина – залог безопасности.

Условия в СИЗО были отвратительными. Пища практически несъедобна, везде антисанитария, а ледяной, пронизывающий ветер с реки Добрянки проникал в каждый безрадостный уголок. За малейшее нарушение правил сажали в одиночку – в ШИЗО. Однажды, через три месяца после ареста, Оксану вызвали из камеры, без всяких объяснений провели в тюремный двор и запихнули в потрепанный «газик». Двухчасовая поездка в глубь Пермского края, и водитель остановил машину у моста через замерзшую Чусовую; не говоря ни слова, взглядом указал на низенькую сборную будку, рядом с которой стоял черный полноприводный «Мерседес».

Внутри будки места хватило лишь на стол, два стула и керосиновый обогреватель. Сидящий на одном из стульев человек в тяжелом сером пальто окинул девушку взглядом: затасканная тюремная роба, изможденное лицо, на котором застыла угрюмая непокорность.

– Оксана Борисовна Воронцова, – произнес он наконец, заглянув в папку на столе. – Возраст: двадцать три года и четыре месяца. Обвиняется в тройном убийстве с многочисленными отягчающими обстоятельствами.

Она молча смотрела в окно на квадратный клочок заснеженного леса. Человек казался самым обычным, но с первого взгляда было понятно, что он не из тех, кем получится манипулировать.

– Через две недели суд, – продолжал он. – И тебя признают виновной. Другого исхода ждать не приходится. Теоретически тебе светит «вышка». В лучшем случае проведешь следующие двадцать лет жизни в колонии, по сравнению с которой «Добрянка» – курорт.

Ее взгляд оставался пустым. Человек закурил сигарету – заграничную! – и предложил ей. В СИЗО эту сигарету можно было бы обменять на недельную добавку еды, но Оксана едва заметно покачала головой.

– Найдены три мужских трупа. Один – с рассеченной от уха до уха глоткой, двое других убиты выстрелами в голову. Такое поведение плохо вяжется со старшекурсницей, изучающей лингвистику в главном пермском вузе. Конечно, если не знать, что она – дочь спецназовского инструктора по ближнему бою. – Он сделал затяжку. – А ведь репутация у него, у старшего-то сержанта Бориса Воронцова, была ого-го. Впрочем, это его не спасло, когда он разругался с бандитами, на которых подхалтуривал. Ему пустили пулю в спину и оставили на улице подыхать как собаку. Едва ли это достойное завершение жизни заслуженного ветерана Грозного и Первомайского.

Мужчина достал из-под стола термос и два картонных стакана. Жидкость он разливал медленно, чтобы холодный воздух пропитался ароматом крепкого чая. Один из стаканов подтолкнул к ней.

– «Круг братьев». Одна из самых лютых и беспощадных криминальных группировок в России. – Он покачал головой. – О чем ты только думала, когда решила казнить их шестерок?

Она отвела взгляд, но лицо сохраняло надменный вид.

– Хорошо, что милиция нашла тебя раньше, чем братки, иначе мы бы тут с тобой не беседовали. – Он бросил окурок на пол и затушил его подошвой. – Но должен признать, справилась ты очень умело. Отец отлично тебя обучил.

Она снова посмотрела на него. Темноволосый, среднего роста, лет примерно сорока. Спокойный взгляд, даже отчасти доброжелательный, но не совсем.

– Но ты нарушила самое важное правило. Ты попалась.

Она сделала осторожный глоток. Потянулась через стол, взяла сигарету и закурила.

– Кто вы?

– Человек, с которым ты, Оксана Борисовна, можешь говорить безбоязненно. Но сначала будь добра, подтверди, что здесь все написано верно. – Он вынул из кармана пальто сложенные листы. – Когда тебе было семь, твоя мать-украинка умерла от рака щитовидки, который почти наверняка развился у нее из-за чернобыльской катастрофы, случившейся за двенадцать лет до того. Через три месяца после смерти матери твоего отца отправили в Чечню, и тебя поместили в отделение временного пребывания пермского детского дома имени Сахарова. За полтора года, которые ты там провела, преподаватели отметили твои исключительные способности к учебе. Но выявили и другое – ночное недержание и практически полный отказ от общения с другими детьми.

Она выдохнула – в холодном воздухе дым образовал длинную серую струйку – и кончиком языка коснулась рубца на верхней губе. Как и сам шрам, жест был едва заметен, но мужчина в пальто его уловил.

– Когда тебе было десять, отца вновь откомандировали, на этот раз в Дагестан. Ты вернулась в сахаровский детдом, где спустя три месяца тебя поймали на поджоге и перевели в психиатрическое отделение пермской городской больницы № 4. Несмотря на рекомендации лечащего врача, который диагностировал социопатическое расстройство личности, тебя вернули домой к отцу. На следующий год ты поступила в одну из средних школ Индустриального района – и там вновь заслужила похвалы за успехи в учебе, особенно за способности к языкам, и вновь выказала нежелание заводить дружбу и устанавливать иные контакты. Более того, в документах сказано, что ты участвовала в ряде инцидентов, связанных с насилием, или даже, как подозревают, сама их инициировала.

Но все-таки была у тебя привязанность, одна-единственная, – учительница французского, некто Леонова, – и тебя чрезвычайно взбудоражила новость о том, что поздно вечером на автобусной остановке Леонову жестоко изнасиловали. Предполагаемого насильника арестовали, но вскоре отпустили за недостатком улик. Через шесть недель его нашли в лесополосе у реки Мулянки, без сознания от шока и потери крови. Оказалось, что его кастрировали. Ножом. Врачам удалось спасти ему жизнь, но виновного не поймали. Тогда близилось твое семнадцатилетие.

Она втоптала свой окурок в пол.

– К чему вы клоните?

Он еле заметно улыбнулся.

– Еще можно вспомнить твою золотую медаль за стрельбу из пистолета на екатеринбургской универсиаде. Это было в первый год после школы.

Она пожала плечами, и он наклонился вперед.

– Только между нами. Эти трое в баре «Пони» – что ты почувствовала, когда убила их?

Она спокойно встретила его пристальный взгляд; выражение ее лица оставалось пустым.

– Ладно, давай гипотетически. Что бы ты почувствовала?

– В то время я почувствовала бы удовлетворение от хорошо выполненной работы. А сейчас… – Она снова пожала плечами. – Ничего.

– И за это самое «ничего» ты собираешься провести двадцать лет в Березниках или другом подобном месте?

– Вы завезли меня в такую даль, чтобы это сообщить?

– Истина, Оксана Борисовна, состоит в том, что для мира люди вроде тебя – проблема. Мужчины и женщины, которые, как и ты, родились без совести, не умеющими чувствовать вину. Вы лишь крошечная часть населения, но при этом без вас… – Он снова закурил и откинулся на спинку стула. – Без хищников, людей, способных вообразить невообразимое и действовать без страха и сомнений, мир бы остановился. Вы – эволюционная необходимость.

Последовало долгое молчание. Его слова подтверждали то, что она знала всегда, даже в самые тяжелые времена: она особенная, рождена для высокого полета. Она смотрела в окно на поджидающий «газик» и на топчущихся на снегу охранников. И кончик ее языка вновь коснулся верхней губы.

– И чего вы от меня хотите? – спросила она.

Константин, не скупясь на детали, принялся излагать, что ее ждет в будущем. Она слушала, и ее переполняло ощущение, будто вся ее прошлая жизнь была лишь прелюдией к этой минуте. Лицо Оксаны ни разу не дрогнуло, но охвативший ее трепет не уступал в остроте чувству голода.

Над Парижем начинает гаснуть дневной свет. Из ящика стола в своем кабинете Вилланель достает новый эппловский лэптоп и распаковывает его. Потом заходит в почтовый ящик на джимейле и открывает письмо, где в поле «Тема» стоит заголовок: «Джефф и Сара – фотки из отпуска». В письме два абзаца текста и с десяток фотографий, на которых какая-то пара изображена в разных туристических местах Каира и окрестностей.

«Всем привет!

Мы потрясно проводим время. Пирамиды – круть, Сара каталась на верблюде (см. фотки)! Прилетаем в воскресенье, посадка в 7:42, дома будем где-то к 9:45. До встречи, Джефф.

ПыСы. Кстати, новый адрес Сары – SMPrice88307@gmail.com».

Не обращая внимания на буквы и слова, Вилланель копирует цифры. Это одноразовый пароль к данным, вставленным в невинные с виду jpg-файлы. Она вспоминает слова одного индийца, разработчика систем: «Шифровка сообщений – это, конечно, хорошо, но даже если их никто никогда не сможет взломать, они все равно привлекают внимание. Гораздо лучше, чтобы о наличии таких сообщений вообще нельзя было догадаться».

Она принимается за фото. Разрешение великолепное, и объем данных в этих файлах весьма велик. Через десять минут Вилланель извлекает потайные фрагменты и собирает их в единый текст.

Второе письмо, озаглавленное «Мобильный Стива», еще короче – телефонный номер и шесть фото любительского футбольного матча. Вилланель повторяет предыдущую операцию, но на этот раз извлекает не текст, а серию фотопортретов. На всех изображен один и тот же человек. У него темные, почти черные глаза и жесткая линия рта. Вилланель разглядывает снимки. Она никогда не встречала этого человека, но в его лице есть что-то знакомое. Какая-то пустота. Вскоре она вспоминает, где уже видела этот взгляд. В зеркале. В собственных глазах. Текстовый документ называется «Сальваторе Греко».

Одна из уникальных способностей Вилланель, послужившая несомненным плюсом в глазах нынешних работодателей, – ее фотографическая память. В течение получаса она читает текст про Греко и, когда чтение завершено, помнит каждую страницу, словно держит ее перед собой. Это исчерпывающий портрет личности, собранный из полицейских документов, отчетов о слежке, судебных протоколов и сообщений информаторов. При всем этом портрет огорчительно краток. Хронология карьеры Греко. Психологический портрет из ФБР. Детали – в основном гипотетические, – касающиеся его семейных дел, личных привычек и сексуальных наклонностей. Список недвижимости, записанной на его имя. Все, что известно об обеспечении его безопасности.

Этот портрет рисует человека строгих вкусов, который питает патологическое отвращение к публичности и чрезвычайно искушен в навыках ее избегать – даже в эпоху массовых коммуникаций. Но в то же время его власть не в последнюю очередь основана на репутации. Свирепость Греко считается беспрецедентной даже в регионе, где пытки и убийства – рутинное дело. Всякий, кто осмелится встать у него на пути или поставить под сомнение его авторитет, будет ликвидирован, причем с показной жестокостью. Конкурентов расстреливают вместе с их семьями, а стукачей находят с перерезанной глоткой и торчащим из зияющей раны языком.

Вилланель переводит взгляд на город за окном. Слева – силуэт Эйфелевой башни на фоне вечернего неба. Справа – мрачная масса Монпарнасской башни. Вилланель размышляет о Греко. Сопоставляет изящество его личности с барочными кошмарами его действий и приказов. Есть ли способы использовать это противоречие в своих интересах?

Она перечитывает документы, выискивая в каждой строчке возможные пути проникновения. Главная резиденция Греко – имение в горной деревне неподалеку от Палермо – настоящая крепость. Там, под защитой верных и бдительных телохранителей, живет его семья. Его супруга Калоджера редко покидает территорию; дом его единственной дочери Валентины – в соседней деревне, она замужем за старшим сыном ближайшего помощника отца. Там говорят на своем диалекте и к чужакам с давних пор относятся враждебно. Тех, с кем желает встретиться Греко – членов дружественных кланов, потенциальных партнеров, портного, парикмахера, – приглашают в имение, где обыскивают и, если надо, разоружают. Когда Греко уезжает из дому, чтобы навестить любовницу в Палермо, его неизменно сопровождают вооруженный шофер и по меньшей мере двое телохранителей. У этих поездок, по всей видимости, нет четкого расписания.

Впрочем, один текст вызывает у Вилланель особый интерес. Это вырезка пятилетней давности из газеты «Коррьере делла Сера» – о происшествии в Риме, при котором едва не погиб один из ее штатных корреспондентов. Сам журналист по имени Бруно де Сантис сообщает: «Я выходил из ресторана в Трастевере, когда увидел, как на меня по встречной полосе мчится машина. Очнулся уже в больнице, чудом выжил».

Де Сантис недвусмысленно связывает покушение на свою жизнь с напечатанной в «Коррьере» месяцем ранее статьей о молодой сицилийской сопрано Франке Фарфалья. В статье он критикует Фарфалья за то, что та приняла денежную помощь на обучение в миланской академии при театре Ла Скала от Сальваторе Греко, «пресловутого босса организованной преступности».

Статья, конечно, смелая, если не сказать больше, но ее автор Вилланель не интересует. Куда больше волнует, откуда вдруг у Греко такая щедрость к Фарфалья – пусть даже он и может позволить себе сколько угодно таких жестов. Что это: любовь к опере, желание помочь талантливой местной девушке раскрыть свой потенциал или куда более приземленная страсть?