Магазинчик бесценных вещей

Original Title:

LE COSE CHE CI SALVANO

by Lorenza Gentile

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Copyright © 2021 Lorenza Gentile

© Giangiacomo Feltrinelli Editore Milano

Translation rights arranged through Vicki Satlow of The Agency srl.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

Посвящается Мартино

Жизнь – это бесконечное безрассудство.

Нет человека, который был бы как остров[1].

Чинить – значит склоняться над вещами с любовью.

1

Выбросить – значит упустить возможность, нередко лучшую. Для чего мне вдруг может понадобиться ассорти из проводов, две перегоревшие лампочки, походный компас, свисток, коробка латексных перчаток, восемнадцать обмылков, тридцать пять втулок из-под туалетной бумаги, столик в стиле рококо с подклеенной ножкой, брезент, фонарик на солнечной батарейке, резная трость, абажур без лампы и гравированный нож для писем с изображением цветка?

Что ж, в этом и суть: рано или поздно все может пригодиться. Спасенная вещь может однажды спасти тебя.

Кто-то, начиная жизнь с чистого листа, уезжает на край земли, я же поехала в Милан. Пять лет назад, к бабушке, просить совета. Я была одна в целом свете, и только она могла бы мне помочь. Но вечером перед моим приездом она легла спать пораньше с легкой головной болью – и больше не встала, оставив меня наедине с моей тоской, сумкой для инструментов и глиняной фигуркой гуся в кармане.

Район остался тем же, что в детстве: магазинчики, брусчатка, трамвай, мостик, церковь. В нем все было совершенно, он принял меня, и теперь я не покидаю его пределов. Никогда не знаешь, что может случиться с тобой снаружи.

На севере, между нами и центром города, проходит окружная дорога. Какие только представители рода человеческого не снуют по ней вдоль и поперек! Кто-то бежит в офис, в рюкзаке ноутбук, в глазах вопрос: «Зачем я это делаю?» Отсутствие выбора – для кого-то облегчение. А когда чувствуешь себя творцом своей судьбы, любое действие становится борьбой: если проиграешь – значит, с тобой что-то не так. Мне бы хотелось подойти к таким людям, обнять их и сказать: «Мне это знакомо».

А кто-то проводит на окружной дни, волоча всю свою жизнь за собой, как чемодан, потому что потерял дом. Это люди, которых засосал мегаполис, чтобы потом выплюнуть. Привычные и незаметные, как призраки. Каждый со своей историей. Я знаю об этом от Анджелины, она слушает их, когда они заходят к ней в бар[2] под названием «Ничто». «Это способ вернуть им существование», – заметила я однажды, и она согласилась.

Иногда за целый день никто даже не посмотрит мне в глаза, и я спрашиваю себя, есть ли я еще на этом свете. Вот в лесу падает дерево. Есть ли шум от падения, если некому слушать? Я думаю, что нет: мир не может существовать, если нет того, кто за ним наблюдает. Так и мы: существуем, только когда на нас кто-то смотрит, когда нас кто-то слушает, когда кто-то признает, что мы есть. Поэтому мне и нравится приходить в «Ничто» и помогать Анджелине. Может, я не очень много говорю, но я слушаю – и чувствую себя живой.

По стоящей в пробках окружной ходит множество людей, застрявших на полпути, – как гусеницы, которые еще не знают, станут ли бабочками. Появится ли у них когда-нибудь в глазах этот вопрос: «Зачем я это делаю?» Будут ли они возить за собой тележку со всеми своими вещами? Или будут наблюдать вечерами закат из своего пентхауса в центре? Вернутся ли туда, откуда приехали? Встречусь ли я с ними на лестнице?

Мой район очень спокойный. С востока и запада он ограничен двумя каналами – очень важная черта. Вода напоминает тебе, что ты всегда можешь отчалить. Я стою и наблюдаю за ее течением – оно дарит мне чувство легкости и свободы, будто однажды я смогу начать все сначала, разобрать прошлое, как старый шкаф, и собрать из него что-то новое.

Тем чудакам, которые ловят рыбу в канале, быть может, кажется еще более странным, что мы едим замороженную суповую смесь из супермаркета, где намешаны восемь видов рыб и ракообразных, импортированных из Индии, Китая, Перу, Греции, Аргентины и Индонезии, собранных вместе еще в какой-нибудь стране и приправленных сульфитами и прочими добавками. Возможно, стоит отстоять свою точку зрения, но я не решаюсь. Мне нравятся люди, и я хочу нравиться им, поэтому молчу, когда ловлю на себе косой взгляд, и улыбаюсь, как бы извиняясь за то, что я такая странная.

По правде говоря, в свой Ноев ковчег я бы не стала брать супермаркет. Зачем покупать, скажем, шампунь, содержащий нефтепродукт парафин, когда можно помыть голову кашицей из нутовой муки с теплой водой?

Зачем покупать китайскую вазу, если есть бутылка из-под стирального порошка, которую к тому же можно найти на улице? И зачем вообще покупать порошок, если есть уксус, сода и хозяйственное мыло?

Мы тратим время на работу, которая нам не нравится, чтобы покупать вещи, которые нам не нужны. А на самом деле нужно просто уметь вертеться. Меньше работать и больше вертеться, как говорил мой отец.

Работы на свете какой только нет, я вот работаю в нашем доме мастером. Часто люди мне не доверяют, говорят, не женское это дело. Обычно мастера – это мускулистые мужчины в униформе. Что ж, униформу ношу и я – джинсовый комбинезон, к которому я пришила карманы. И когда кто-то узнаёт, сколько всего я могу починить, собрать, разобрать, почистить и прикрутить, то, как правило, звонит мне.

Для хорошей жизни многого не нужно. Кроме умения вертеться, нужно немножко хорошего настроения. Но хорошее настроение смастерить не получится, да и на дороге его найти сложновато.

Кто-то говорит, что жить одному грустно, особенно когда тебе двадцать семь лет, как мне. По крайней мере, никто не предъявляет претензий, когда я улыбаюсь с застрявшей в зубах зеленью или надеваю разные носки. И в конце концов, я не одна. В моей жизни есть синьора Далия, консьержка нашего дома; Трофео, мой шестидесятилетний сосед, который еще ни разу не вымолвил ни слова; Анджелина, хозяйка забегаловки «Ничто», и ее сын Эудженио, который хочет стать водителем автобуса; и не будем забывать про владельцев магазинов по соседству и всех людей, с которыми я сталкиваюсь, бегая по делам, с которыми мы обмениваемся улыбкой и порой желаем друг другу доброго дня. Эти любезности значат очень много – это искры, которые зажигают день. В такие моменты я чувствую себя одним целым с жизнью и будущее меня пугает чуть меньше.

Иногда я просыпаюсь среди ночи с колотящимся сердцем и мне кажется, что я все еще в деревне. В дверях стоит мой отец в клетчатой рубашке, с нечесаной бородой и говорит мне, что с кошмарами нужно встречаться лицом к лицу, ведь они часть нашей жизни. Он боролся со своими двадцать лет. Бывали периоды, когда моя коллекция кошмаров пополнялась каждый день, мне было до ужаса страшно, но признавалась я в этом только своему брату Андреа. Он когда-то вычитал в подобранной на улице книжке, что это последствия психологического стресса. Он говорил, что я, вероятно, страдаю от этого стресса, так что в какой-то момент рассказывать ему о кошмарах я перестала. Если мне снился кошмар, я молчала и старалась о нем забыть. От мысли, что со мной что-то не так и что это нельзя вылечить, у меня начиналась тахикардия.

Кошмары мне все еще снятся, некоторые повторяются, но бороться с ними я так и не научилась. В худшем из них ночь за ночью я заново переживаю то, что случилось на самом деле. По моей вине.

Я просыпаюсь в холодном поту, руки дрожат так сильно, что я даже не могу взять стакан с водой, который каждый вечер ставлю на тумбочку. Приходится приподниматься на кровати и делать глубокие вдохи, пока я не успокоюсь и не пройдет страх. Ну, по крайней мере, кошмары стали реже. Этот мир порой пугает всех, но кого-то немного больше.

Такие приступы у меня случаются и днем, в моменты, когда меньше всего их ждешь. Когда я режу кабачки, чиню бачок унитаза или несу домой полезную штуковину, которую где-то откопала. Кровь приливает к голове, сердце проваливается в черную дыру, в горле пересыхает, в мозгу случается короткое замыкание, и я с трудом могу вспомнить, кто я. Мне кажется, что нужно скорее ехать в больницу, и эта мысль настолько меня ужасает, что я успокаиваюсь.

Не знаю, замечают ли что-нибудь окружающие: я ничего не говорю, фокусирую взгляд на одной точке, хочу вызвать скорую помощь и жду, пока все пройдет. По ощущениям это занимает вечность, но на самом деле – пару минут.

Я где-то прочитала, что нужно обращать внимание на то, что происходит перед приступом. Например, я нарезаю кружочками кабачки, смотрю на нож, лезвие ловит луч света, я представляю, как нож вдруг выскальзывает у меня из рук и отрубает мне палец, – щелк, и приступ. Вода заполняет бачок, добирается до нужной отметки, но вдруг она не перестанет прибывать, вдруг перельется через край и затопит весь дом? Щелк.

Вот что происходит перед приступом – вдруг. Предположение, возможное несчастье. Вдруг поезд сойдет с рельсов. Вдруг дождь не прекратится. Вдруг я не наберу новые заказы. Вдруг соседи не выключат газ. Вдруг я не найду любовь. Вдруг вся моя жизнь – сплошная иллюзия?

«Вдруг» – коротенькое слово, которое высасывает из меня душу, отрывает меня от себя самой, наводит на мысль: вдруг я не существую? Вот я и существую только в своей голове, надеясь, что окружающие не заметят моего исчезновения.

Однако любое землетрясение начинается с небольшого толчка. Как когда я приехала в Милан просить совета у бабушки, а ее уже не было.

Как говорят в этих краях, не высовывайся – и не будет проблем. Так я для себя и решила. И все же у меня есть чувство, что я не ошиблась, выбрав это место. По крайней мере, не сильно. В чем-то же мне должно повезти. Мир полон опасностей, катастрофы поджидают на каждом углу. Да поможет мне удача.

2

«В случае пожара выходить в центр двора».

Я подчеркнула это предложение красным маркером на всех информационных стендах, развешанных по зданию. Научно доказано, что, когда долго на что-то смотришь, глаза перестают это воспринимать, поэтому я периодически переписываю таблички и меняю цвета. Знать, как вести себя в чрезвычайной ситуации, жизненно необходимо. Нужно, чтобы информированы были все. Все.

Я повесила на входе табличку с надписью: «НЕ ТЕРЯЙТЕ БДИТЕЛЬНОСТИ, ОПАСНОСТЬ ПОДСТЕРЕГАЕТ НА КАЖДОМ ШАГУ. СМОТРИТЕ ПО СТОРОНАМ!» Кто-то зачеркнул «сторонам» и написал «кабанам», а еще через пару дней кто-то сорвал табличку. На самом деле смеяться тут не над чем: есть места, где нужно действительно остерегаться кабанов, – в таком месте я выросла. Если эти косматые клыкастые звери решат выйти из леса и разорить вам поле, никто их не остановит, и делают они это часто: они всегда голодные. Кабаны могут быть очень агрессивны, так что лучше с ними не связываться, – если, конечно, у вас не такой большой опыт, как у меня. Кошмары, кабаны, пришельцы… Папа научил нас быть готовыми к любым происшествиям. Но здесь все-таки другое: все мы согласны, что если кто-то говорит о кабанах в Милане, то он шутит. И все же я уверена: никогда не говори «никогда». Если человек долетел до Луны, то и кабаны могут добраться до Навильи[3]. Не будем терять бдительности!

На каждой лестнице здания висит свой информационный стенд: если заметите возгорание, незамедлительно звоните по номеру 115; перекрывайте газ в своей квартире и опускайте выключатели в электрическом щите; сообщайте о происшествиях в других зданиях; не пользуйтесь лифтом; во время эвакуации не бегите, не кричите, не сейте панику и, если можете, опустите главные выключатели в электрических щитах, расположенных в здании; не загромождайте эвакуационные выходы.

На каждом стенде я дописала ручкой: «Если вы не успели покинуть квартиру, закройте все окна, чтобы к огню не поступал дополнительный кислород; заткните все щели под дверями мокрыми тряпками; закройтесь в ванной и наполните водой раковину, биде и ванну; залейте пол водой и намочите дверь – это поможет замедлить распространение огня».

Я не думаю, что во время пожара первой мыслью у человека будет закрыть все окна и запереться в квартире, так что считаю важным информировать соседей.

Подобный стенд висит даже в помещении для мусора, прямо над баком для органических отходов. Я перечитываю его каждый раз, когда выношу мусор за Далию или Трофео. Втягиваю голову в плечи, чтобы не оглохнуть, если кто-нибудь в это время будет выбрасывать стекло. Вероятно, не все знают, что во время пожара из окон могут с громким треском вылететь стекла и с грохотом взорваться отопительные котлы. В таких случаях недостаточно втянуть голову в плечи, но тогда мне вряд ли будет до своих барабанных перепонок.

Мне нужно будет, например, бежать открывать дверь синьоры Далии, чтобы ее спасти. Ключ я найду под горшком с драценой у ее входной двери, потом возьму Далию под руку и поведу к центру двора. Там мы встретимся с Трофео, которому я к тому времени уже позвоню в домофон.

Затем я побегу на парковку и буду там включать противоугонные сигнализации, потому что в нашем доме нет сирены. Начну с мотоцикла синьора Я-На-Вас-В-Суд-Подам. Удивлюсь, если у него не будет сигнализации: он дрожит над своими вещами так, будто живет в логове воров, всех подозревает и презирает. Следующим на очереди будет «Смарт» Мадам – надеюсь, в нем не окажется Сахарка, ее чихуа-хуа, которого она однажды забыла на заднем сиденье. Иначе мне придется разбить окно молоточком, который я всегда ношу в петельке комбинезона.

Я попросила Трофео пообещать, что он будет звонить всем в домофон и призывать всех скорее бежать, закрывая нос и рот тканью и избегая лифтов. Он пообещал, что будет звонить и будет призывать, ведь это была бы чрезвычайная ситуация. Я заставила его повторить это несколько раз. Точнее, я его несколько раз попросила, а он кивал, каждый раз все более убедительно, пока не увидел, что я поверила.

Трофео шестьдесят пять лет, у него живет крыса-альбинос, он постоянно ходит в спортивном костюме и не произносит ни слова, даже со мной, потому что слова у него закончились и добавить ему нечего. Просто невероятно, сколько всего можно сказать, не открывая рта. Достаточно взгляда и этого его способа скручивать губы в трубочку. Я знаю, что он любит рассветы и боится закатов, что его выводят из себя политики, управляющий, выгодные упаковки, пластические хирурги и сроки годности.

Каждое первое число месяца он идет на почту и становится в очередь за пенсией по инвалидности, которая после минутного облегчения только вгоняет его в тоску, напоминая, что он мог бы стать великим спортсменом, если бы в тот злополучный день повел бы маму к ортопеду, а не пошел тренироваться, если бы был чуть менее амбициозен, если бы послушал тогда своего ангела-хранителя, который шептал ему что-то на ушко. Но он не послушал – и вот что вышло. Ни кубков на полках в гостиной, ни славного прошлого – только какой-нибудь старый сосед, может быть, вспомнит о том быстроногом парнишке и о будущем, которое ему было начертано. Жаль, что оно оказалось начертано карандашом и в один дождливый день по ошибке стерлось.

Я постоянно говорю Трофео, что он сам по себе награда. И когда я это говорю, пытаюсь напомнить об этом и себе. Он пожимает плечами, опускает взгляд на тапочки, задерживает его на щиколотке с побледневшим шрамом, сворачивает губы в трубочку и включает телевизор.

Когда-то он смотрел только спортивные каналы, но в последнее время стал увлекаться передачами о животных, особенно сценами охоты в саванне. Он записывает их и пересматривает часами. Благодаря ему я узнала, что удав может целиком проглотить газель и переваривает ее потом целый месяц. Мы с Трофео оба согласны, что это весьма примечательный факт.

На последнем собрании жильцов некоторые новые арендаторы предложили «усовершенствовать общественные места». Их удивило, что мы, например, покорно принимаем голый цемент во дворе, в то время как могли бы потребовать клумбы, урны для мусора, дизайнерское освещение и лакированные скамейки.

Трофео от злости весь побагровел. И я понимаю его возмущение. Этот дом стоит здесь с двадцатых годов, и в нем больше ста пятидесяти квартир. Некоторые жители в нем родились, многие из них в нем выросли. Он строился как общежитие для сотрудников местных лабораторий, для людей, которые бросили родные края и пошли на огромные жертвы, чтобы здесь оказаться, выбрали жизнь, которая принесла им больше горестей, чем радостей. В этом дворе их дети учились ходить, играли в мяч, дрались, влюблялись, расставались. Когда-то квартиры здесь были площадью в двадцать квадратных метров, а туалет был один на этаж, в конце коридора.

За последние годы многие квартиры выкупили и объединили в более просторные; их отремонтировали новые владельцы, приехавшие в этот район. Как этот Я-На-Вас-В-Суд-Подам, который беспокоится только о скамейках, дизайнерском освещении и английском газоне.

Я положила руку Трофео на плечо, желая его успокоить. Деньги не проблема: если большинство проголосует «за», я сдам за него. Подложу ему наличку в куртку – незаметно, чтобы он не чувствовал себя у меня в долгу. Как-нибудь наскребу: починю на пару душей побольше, устроюсь домработницей на час. У меня уже давно вертится эта мысль, но я все никак не могу решиться. Не знаю, кто мог бы мне такое доверить, и меня саму не прельщает мысль о том, что я буду открывать шкафчики и ящики в чужом доме: мало ли что я там найду. Мне не нравится совать нос в чью-то жизнь, но, думаю, если мне придется убираться в чужих квартирах, я неизбежно окажусь в ней по уши.

Я не сказала Трофео, но в свой Ноев ковчег я бы с удовольствием взяла скамейки. От них веет отпуском, досугом и приличием. Если бы их поставили во дворе, он стал бы как в «Зимней сказке»[4]. Я бы еще предложила пруд с рыбками и, может, симпатичные красные деревья – осенью бы под ними расстилался ковер из багровых листьев.

Урны, кажется, убрали со двора уже очень давно: боялись, что кто-нибудь подложит в них бомбу. Стояли семидесятые[5], и район представлял собой не самое приятное место в мире. Тогда еще не было плавучих кафе, ярмарок и воскресных прогулок.

Я считаю, что вместо урн лучше было бы повесить прозрачные пластиковые антитеррористические мешочки, которые крепятся к специальным железным каркасам. Они, конечно, некрасивые, но и у нас могут совершить теракт, хоть это и кажется невероятным. И достаточно открыть газету, чтобы это осознать. Я бы хотела поделиться своим мнением на собрании жильцов, но при одной только мысли… Щелк! Учащенное сердцебиение, затрудненное слюноотделение, дрожь по всему телу и все такое прочее. Я отказалась от мысли об активном участии в чем-либо.

Я знаю, что все они обо мне думают, – они и не пытаются это скрыть. Обсуждают меня вслух, когда я прохожу мимо, а я их пугаю, показывая кивком, что все слышу. Я стараюсь делать вид, что ничего не происходит. Если я в чем-то и виновата, то точно не в том, что ношу комбинезон, чиню смесители и достаю вещи из мусорки, спасая их от забвения. Когда синьора Далия только въехала в этот дом, то без конца обливалась слезами: он казался ей самой настоящей тюрьмой. Она приехала из деревни и никогда раньше не видела города. Энцо пообещал ей, что им будет хорошо в Милане вместе, это лишь вопрос времени и привычки. Они бы вместе планировали путешествия, ведь дом – это только порт, а корабли созданы для моря, говорил он. А как порт наш дом вполне подходил.

Далия живет здесь уже шестьдесят лет, расписывается за все посылки и заказные письма, которые всем приходят, хотя никто ей за это не платит. У нее рыжие волосы и живые глаза; частенько она ведет себя чудаковато, но если знаешь ее, то понимаешь, что она просто притворяется. Жизнь всегда находит способ удивить, если разрешить ей. Кто бы, например, мог подумать, что у меня с этой женщиной может быть столько общего?

Она говорит, что мне надо перестать беспокоиться о вероятном пожаре, случайном взрыве, возможном теракте – в общем, перестать бояться всего на свете. Но это не страх, это одно простое слово – «вдруг».

Мой отец рассуждал о сценариях SHTF (Shit hit the fan)[6] и TEOTWAWKI (The end of the world as we know it)[7]. Он называл так то, что случится после событий катастрофического масштаба, которые в один момент могут перевернуть всю нашу политическую, экономическую и социальную систему, подвергнув опасности среду, в которой мы живем. Будь то землетрясение, пожар, цунами, геомагнитная буря, столкновение Земли с астероидом, Третья мировая война – правила были одни и те же: предусмотреть, избежать, отреагировать.

И никакое из этих событий нельзя было недооценивать.

3

Балкон моей кухни занимает стратегически важную позицию. Его стеклянная дверь закрывается с помощью специального магнитного механизма, который я установила, чтобы не пускать сквозняк и таким образом экономить на отоплении зимой и сохранять прохладу летом. Ладно, иногда я жульничаю. Когда становится действительно жарко, я сбегаю к Трофео. Пока он смотрит телевизор, я сижу на полу, наслаждаюсь прохладой кондиционера и чувствую себя виноватой перед планетой.

На балконе, рядом со шкафчиком, в котором лежит все, что может пригодиться мне для работы в саду, я держу горшки с перцем, помидорами и лекарственными травами, мини-шезлонг и старую клеенку, из которой я сделала навес от солнца и дождя.

Балкон занимает стратегически важную позицию, потому что он выходит в переулок и с него удобно наблюдать за подъемной дверью. Моей красной подъемной дверью, между табачной лавкой и прачечной самообслуживания. Вот уже пять лет мой день начинается и заканчивается тем, что я бросаю взгляд на эту дверь. И я еще молчу о том, сколько раз я поглядываю на нее в течение дня – не могу остановиться. Все время я надеюсь, что она поднимется, но всякий раз эта надежда разбивается о холодный жесткий металл. Уже пять лет стоит там эта красная дверь, неподвижная, тождественная самой себе, будто за ней скрывается одна лишь пустота. Нарисованная от руки вывеска «Новый мир» выцвела от времени и непогоды.

Пять лет. Как долго они вначале тянулись и как быстро прошли. Так быстро, что, оборачиваясь назад, я не могу понять, куда они подевались, на самом ли деле я их прожила или просто впустую потратила в ожидании чего-то, чему никогда не суждено случиться.

Когда я пускаюсь в такого рода рассуждения, то ощущаю себя будто в сломанном электроприборе: заземления оказывается недостаточно, и у меня происходит короткое замыкание. Я сижу и гоняю по кругу одну и ту же мысль, словно водоворот, пока не очнусь и не замечу, что день уже кончился, а я даже не вышла из дома. Мысленно разговариваю с матерью. Прошу у нее прощения за то, что не поняла раньше. Что не заметила признаков. Слишком боялась увидеть ее по-настоящему, была слишком маленькой, чтобы помочь. Потом обращаюсь к брату и спрашиваю, любит ли он меня, как раньше. Это я разрушила наше счастье? И было ли у нас счастье?

На этой мысли я обычно достаю письмо, которое пишу своему отцу. Уже пять лет. С ним у меня говорить не получается даже в воображении. Беру перьевую ручку, приписываю строчку, что-нибудь зачеркиваю, пробую заново. Слова прокручиваются в пустоте, будто винтики с сорванной резьбой, и не помогают мне выразить мысли. В итоге я начинаю сомневаться в том, что хочу сказать, кладу ручку и неизменно возвращаю письмо в ящик.

«Моя жизнь в Милане не такая, какой я ее себе представляла, – признаю я наконец. Звук моего охрипшего голоса глухо раздается в тишине, как шум мотора, заведенного впервые после долгих лет простоя. – Но в городе жить хорошо, правда». В этот момент я обычно наливаю себе стакан воды и выхожу на балкон. Стою там, уставившись в пустоту. Смотрю на колокольню далекой церкви, на цветы, которые сворачивают бутоны, готовясь к ночи, на свое отражение в стекле балконной двери: собранные в пучок волосы, комбинезон и ботинки – неряшливый вид человека, удивленного тем, что он еще существует на этом свете.

Каждый понедельник я прихожу в винный магазинчик, что в конце Навильо, сдаю две пустые бутылки и беру две полные – «Сан-Коломбано» свежего розлива. Я иду пешком вдоль поля, нахожу подорожники, одуванчики, крапиву, а иногда и одежду, журналы и всякие мелочи. Если они в хорошем состоянии, я кладу их в рюкзак: мир щедр на подарки, если у тебя наметан глаз. Собранные вещи я чиню и храню, пока им не найдется подходящий хозяин.