Квартира в строящемся доме

Измена

С чего-то надо было начинать, и я неуверенно двинул женщину локтем в грудь – магазинная давка сама по себе не возникнет. Моя соперница по выбору огурцов, леди в одних синих чулках и ярко-малиновой помаде, растянула рот в хищной улыбке:

– Еще один шаг, уважаемый, и я поцелую воротник твоей рубашки!

– Подумаешь, – безразлично зеваю.

– Тебя жена на порог не пустит, – свирепо шипит моя противница, и ее помада поблескивает в свете магазинных ламп.

– Ха, нашла, чем пугать! Хоть всю спину расцелуй! – и я решительно схватил огурец побольше.

Жены у меня не было.

Вернее, не было уже.

Знаете, как это бывает? Сперва у меня были жена, собака, кот, цветы на окнах и дочь-первоклассница. Первой ушла жена. У нее была чудовищная привычка спать в непредназначенных для этого местах, например, в постелях чужих, даже незнакомых со мной мужчин.

Следом за ней ушла дочь-первоклассница. Она посадила меня за столом, устроилась напротив и завела очень серьезный разговор:

– Папа, я так больше не могу. Я всего лишь простая первоклассница и не готова к подобным испытаниям. Неделю назад у меня закончилось стиранное белье. Вчера мы доели мои бантики с первого сентября. Отец, я ухожу к бабушке и дедушке. Меня ждут еще 11 лет общеобразовательной школы и светлое будущее. С тобой мне этого не видать, – и, собрав свои трогательные книжечки и тетрадочки, действительно ушла.

События торопливо накапливались. Следующей сломалась собака. Сперва она делала вид, что ее и соседку не объединяет ничего, кроме утренней прогулки во дворе. Я сам попросил женщину Люду из квартиры напротив выгуливать собаку, потому что рано выходил на работу, а псина любила понежиться в постельке, и сама мысль о том, чтобы вырваться из-под мягкого одеяла в хмурые объятия мокрого утра во дворе казалась ей кощунственной. То ли рассказывала собака, запихивая свои вещи в чемодан.

– Мне нужно пространство, и Людочка обещала подарить мне весь мир и свозить летом на дачу! Она разрешает мне рыться возле мусорки! У нас с ней вообще столько общего, мы – родственные души, а ты домой приходишь со своей дурацкой работы и даже не спросишь, что я ела целый день! – гавкала собака, запихивая миску с остатком корма прямо на дно сумки. Я хотел ей предложить пакет, чтобы корм не вываливался и не пачкал ее вещи в чемодане, но собака вдруг так пристально на меня посмотрела и так горестно вздохнула, что у меня аж дух перехватило.

– Какой же ты все-таки бестолковый, – отметила собака будто про себя и, вызывающе помахивая хвостом, отправилась за любимой игрушкой в кухню. Соседка стояла в дверях, изо всех сил стараясь не встретиться со мной взглядом, и нетерпеливо выстукивала костяшками пальцев канадский военный марш. Я не смог опознать, какой именно – они мне все кажутся одинаковыми.

Кот поберег мои чувства и ушел ночью, молча и не прощаясь. Я понял это с утра, когда умывался и не увидел кошачью бритву и зубную щетку.

С тех пор, как мы с кактусом остались вдвоем, прошел год. Это без преувеличений был лучший год моей жизни. Кактус очень неприхотлив, он не требовал богатых подарков, ел как птичка, не ныл по пустякам и ухаживать за ним было легко и приятно. Сегодня я ушел с работы пораньше и спешил домой, чтобы отпраздновать с ним этот небольшой, но такой важный для нас обоих срок. Я прикупил бутылку хорошего вина, надеясь создать интимную обстановку. Я купил огурец и авокадо – хотя, если честно, они были не против. Уже в подъезде я воровато обрызгал одежду средством от комаров – я знал, что кактусу это нравится. Подлая бабенка в синих чулках оставила два малиновых отпечатка на воротнике рубашке, но кактус подслеповат и вряд ли это заметит.

В квартире царили сумерки. Это показалось мне странным: мой кактус не любит темноты, и даже в яркий солнечный день у нас в квартире на всякий случай горит пару лампочек – если вдруг какое-то облако вздумает появиться на небе. Но сейчас в доме совершенно точно никого не было. Я заглянул в кухню, проверил подоконник в спальне и тут услышал, как скрипнула входная дверь. Кактус замер на пороге, с его шишки на лбу свисал новогоднее украшение «дождик». Вся чудовищная правда в один миг стала очевидной – кактус изменял мне. С другим мужчиной или другой женщиной. И он играл с ними в новогоднюю елочку. Господи, извращение какое, я даже не думал, что это может ему понравиться.

– Как ты мог, – только и вздохнул я.

Кактус постоял минутку с надменным видом, а затем прошелестел в комнату, торопливо собрал свои нехитрые пожитки и вышел из квартиры, тихо прикрыв за собой дверь. На лестничной площадке послышались человеческие шаги – его явно ждали. И все молча.

Понятно, почему молча. Кактусы не умеют разговаривать.

Сезонное размешательство

– Ну, что у нас тут? – кисло поинтересовался Папа, стряхивая с пальто снег прямо на пол прихожей. Дети смотрели на него с отчаянием. На окне мерцала новогодняя гирлянда.

– Мама того-с. Поломалась, – отважился младший, Костик.

– Про людей говорят не «поломалась», а «рехнулась», – поправила старшая Катюша и повернулась к Папе. – Она сидела-сидела в интернете, а потом вдруг совсем рехнулась. У нее сейчас тетя Верочка.

– …И зачем же ты туда полезла? – Верочка гладила подругу по плечу. – У этого паблика в подписчиках – полторы калеки, что ты там забыла?

– Там один рецепт мне нужен был, – шелестела Мама белыми губами, глядя в пол.

– Зая, меня спроси – я тебе сотню пабликов с рецептами накидаю и вдогонку еще пару телеграм-каналов! – снисходительно улыбнулась Верочка. – Зачем ты этот паблик лайкнула, а? Ну не дура?

– Меня вынудили! – вспыхнула Мама. – Без подписки полный рецепт был недоступен.

На пороге комнаты возник Папа.

– Ну наконец, хоть один опытный рекламщик, – хмыкнула Верочка. – А то я любитель, а не профи, ты же знаешь.

– Что у нас случилось? – Папа присел и, взяв Маму за руки, заглянул ей в глаза.

– Я тут подумала… – Мама замялась но, прочистив горло, набралась решимости. – Давай не будем покупать в этом году новогодние подарки.

– Что? – отшатнулся Папа. Маленький Костик заныл за дверью. Катюша шикнула на него.

– Давай не покупать подарки, – уже смелее повторила Мама. – Они отвлекают нас от сути праздника и дарят ложное чувство радости, построенное на шаблонах мышления общества потребления.

– А что.. – Папа потянулся за маминым ноутом, – а что ты предлагаешь дарить?

– Любовь, – как-то страшненько улыбнулась Мама. Верочка в ужасе отвернулась. – Давайте одаривать друг друга человеческим теплом В этом же вроде смысл праздника?

– Что ты такое говоришь? – не выдержала Верочка. – Паблик этот с сотней подписчиков, теперь традиции похерить хочешь… Подруга, ты что, совсем спятила?

– Совсем, – Папа поднял глаза от экрана ноутбука. – Тебе показать контекстную рекламу, которую ей показывает поисковик на основе ее интересов последних недель?

Верочка заинтересованно потянулась.

– Мастер-класс «Смысл жизни для чайников». Бестселлер «Свобода не продается в магазине». Напиток бессмертия: пять новых фруктовых вкусов. Кодируем от шоппинг-мании быстро, качественно, анонимно, – прочитала Верочка и поморщилась.

– Котенок, ты ничего не хочешь мне сказать? – Папа смотрел Маме прямо в глаза. – Я не первый год ставлю диагнозы по контекстной рекламе.

– У меня опять приступ, – зарыдала Мама. – Я не хотела вам говорить. Я так надеялась, что обойдется, и вот тебе! Я снова стала ценить духовное выше материального, понимаешь? Думала, что показалось, что устала…

– Не огорчайся, котенок. Пролечишь рецидив, и будешь как новенькая, – Папа нежно поцеловал плачущую Маму в плечо.

*

Надувшийся Костик исподлобья наблюдал за санитарами, которые уводили Маму.

– Пап, а это обязательно? Ну, рехнувшаяся, но наша ведь Мама, – вдруг громко спросил он. Старший санитар заинтересованно посмотрел на мальчика.

– Сына, – Папа присел на корточки, – ну ты же видишь, она полностью ненормальна. Невменяема, понимаешь? Это опасно. Для тебя и сестры опасно. Кто знает, на что способен человек не в себе. А если завтра она заберет у вас гаджеты и разорвет договор с интернет-провайдером? Ей нужна помощь, нашей Маме. Не горюй, скоро она вернется. Голову подлечит, пройдет курс шоппинг-реабилитации в лучшем торговом центре города – и вернется. Моргнуть не успеешь! Месяц какой пролетит…

– Ура! – Костик подпрыгнул, и глаза его хитро заблестели. – Па, а мы на это время купим себе из Китая маму на замену, да? Или Верочку опять позовем?

Навыворот

Пока мы ждали зеленого сигнала светофора, одна особо ушлая белка с дерева напротив повредила мальца, подбив ему из рогатки правый глаз. Я увидел эту белку издалека; мне сразу не понравилось, как коварно она дергала хвостом, глядя на людей, собирающихся у светофора.

– Аааай! – завопил мальчишка лет 13 и схватился за лицо. Где-то сзади громко охнула женщина.

– Дай посмотрю, − человек в белом халате отнял руку подростка и оглядел место удара. Вся толпа сгрудилась вокруг мальчишки.

– От белок спасенья нет, − вздохнул пожилой гражданин, одетый в шляпу и бороду. – А во времена моей юности мы этих белок из рогатки стреляли!

– Шшшшш! – зашикали на него со всех сторон. – Хватит, не злите, у белок тонкий слух! Для утра хватит трагедии!

У пацанчика наливался крепкий, сливовый синяк под глазом. Также алела ссадина, но глаз был целым.

– Я, конечно, не специалист, − сообщил человек в белом халате и смолк. Видимо, это была завершенная мысль.

– Я жить-то буду? – пробормотал подросток. – У меня нету записки в школу, если я умру сейчас, меня же мамка потом за прогул убьет.

– Да что тут думать! – мужик, похожий на грузчика, ухватил мальчика за лицо и грубовато повертел влево-вправо. – Не умирают от такого. Страдают, влюбляются, в кого попало, имеют неразборчивый почерк и сомнительные половые связи – но не умирают.

– Что ж они все маленьких-то обижают, а? – с надрывом спросила толстая тетка, вжимая в себя маленькую, худую девочку. Девочка задыхалась и понемногу колотила женщину, вероятно, мать, кулачками.

– А просто маленькие еще страха такого не имеют, − хмыкнул человек в белом халате. – Взрослый к белке не пойдет, а молодняку вечно интересно – вот и попадаются.

– Я слышала, на той неделе белки напали на детей в парке и расцарапали им колготки! – заговорщицки сообщила блондинка. Она держала на поводках двух очаровательных малышей, в розовом и голубеньком пальтишках. – Так что ж теперь, не позволять детям свободный выгул?

Дети на поводках хором завыли.

– Я, конечно, не специалист, − снова зачем-то сообщил человек в белом халате. На светофоре включился фиолетовый человечек – еще буквально минуты три, и можно будет переходить дорогу. Мимо на огромной скорости промчался грузовик: он вез пыль и очень торопился, потому что боялся все растерять по пути. За ним тянулось облако теряемой пыли. Правду говорят: перевозчики пыли – самые небрежные работники.

– Не верьте вы новостям, − посоветовал я. – А детям надо позволять как можно больше! Прямо с этой минуты! Возьмите и позвольте им все, да не забудьте прикупить побольше конфет – вон как раз магазин через дорогу, у них там и сосучки, и шоколадки!

Блондинка бросила на меня удивленный взгляд, но тотчас расплылась в улыбке.

– А ведь вы правы! Нет ничего мудрее, чем совет незнакомца! – она обернулась к детям и отстегнула поводки от ошейников. Дети возбуждено завопили, завертелись волчком и создали такую воздушную волну, что одно проезжающее мимо авто прибило к соседнему бордюру. – Дядя верно говорит, идемте, возьмем побольше сладостей!

– Как здорово, что у нас каждый может подойти к тебе на улице и дать совет! – безмятежно улыбнулся осеннему солнышку человек в белом халате. – Мы – нация с самыми широкими взглядами!

– Да, до 330 градусов по данным опросов, − подхватили другие люди, и все заулыбались, даже подросток с подбитым глазом, даже дети, которых спустили с поводка – все счастливо улыбались. Оно и понятно: быть нацией с самыми широкими взглядами – это счастье, и никакие белки нам не страшны.

На светофоре зажегся зеленый человечек, и можно было перейти дорогу. Белка на дереве зарядила рогатку и прицелилась в деда, но он будто невзначай приподнял полу пиджака, обнажив наградной револьвер – и белка смущенно спрятала рогатку за спину. Я пересек дорогу, подошел к магазину конфет и достал ключ – это был мой магазин. За мной уже выстроились блондинка с ее двойней и тучная мадам с худенькой девочкой. За ними, воровато оглядываясь, пристроился подросток с подбитым глазом.

– Заходите, − распахнул я двери перед посетителями и, понизив голос, сообщил: − Есть сахар. Чистый.

– Сколько? – у блонды заблестели глаза. Она явно была в теме.

– По 20 грамм фасую. Первая порция бесплатно, если станете постоянными клиентами – скидка десять процентов.

Блондинка с видом знатока улыбнулась и зашла в магазин.

– К нему сильно привыкаешь? – осторожно поинтересовался подросток, подойдя поближе.

– С первого грамма, − поднял бровь я. – Послушайся моего совета: обязательно попробуй. Штырево высшего качества. И друзьям подскажи.

– Ну, раз уж незнакомец советует, − подросток почесал затылок и зашел в магазин.

Забыл

Мы решили позабавиться и сняли номер в отеле. Он располагался в старом доме; портье не без гордости рассказал, что, несмотря на многократные ремонты, перила здесь сохранились оригинальные – дубовые, лакированные. Они были сделаны сотню лет назад и чудом уцелели при пожаре. Портье вообще оказался на редкость словоохотливым парнем, настолько, что хотелось его заткнуть: заполняя документы, он трещал про богатую историю гостиницы. Сперва она была домом семьи какого-то богатого торгаша. После того, как пожар, начавшийся с кухни, сожрал все убранство дома и забрал жизнь пятерых людей и одной собаки, за особняком закрепилась мрачная репутация. Какое-то время он пустовал, затем стал школой, потом гостиницей, потом еще чем-то.

Но нам было все равно. Мы даже не взглянули на перила, поднимаясь в номер, и, едва закрыв дверь, стали целоваться. И когда поцелуи сменились долгими обнимашками, а обнимашки – раздевашками, он, бросив беглый взгляд в сторону, вдруг как-то странно напрягся.

– Что? – спросила я.

– Показалось, − как-то странно ответил он.

Мы попытались продолжить, но дело не клеилось. Легли спать, несколько разочарованные.

– Эх, − вздохнул кто-то громко, едва я задремала.

– Что такое? – возмутилась я вслух, взвившись спросонок. – Может, ты наконец объяснишь, что произошло?

Мой мужчина недоумевающе всхрапнул и обернулся: судя по всему, я его разбудила.

– Эх, − опять послышалось в комнате. Я повернула голову на звук и ахнула – под окном, в серебряном свете луны, стоял призрак.

– Смотри, − я лягнула мужчину под одеялом.

– Таки не показалось, − заметил тот.

Так мы и сидели: призрак горестно вздыхал, а мы на него смотрели, притом лично я − не без ужаса.

– Ты кто и что тебе надо? – наконец не выдержал мой любимый.

– Не помню, − печально проскрипело привидение.

– Как так не помнишь? Зачем пришел тогда? – спросила я.

– Затем и пришел, − снова вздохнул призрак. – Все хочу сделать что-то, да не могу вспомнить, что именно. Знал, пока живым был, да забыл.

– А сюда пришел зачем?

– Как – зачем? – удивился призрак. – Знаете, как умные люди говорят: если забыл что-то – вернись туда, где забыл. Вот я и пришел.

Мне стало жалко несчастного духа.

– И давно пытаешься вспомнить? – поинтересовалась я.

– Да уже целую вечность, − пожаловался тот. – Помню, важное что-то было, но что именно – не вспомню, хоть убей.

Мой мужчина был менее сострадательным.

– А обязательно было именно к нам приходить, а? – с досадой поинтересовался он. – То есть, из всех комнат ты выбрал именно эту и именно нам испортил ночь жаркой любви?

– Ой, да любитесь на здоровье, − махнул призрак своей прозрачной лапкой. – Чего я там не видел, сам ведь живым был, молодо да зелено. И разве же я мешаю? Я же как мышка тут сижу. Ну, вздохну время от времени, но я же тихонечко. Я вообще уходить уже собирался, мне надо… о боже! Чайник! Я забыл чайник с огня снять!..

Экскурсия

– Слышь, засранец малый, − это батя с работы пришел, − сюда иди, говорят тебе!

Я пулей вылетел в прихожую, где батя, зубоскаля, наградил меня сочной приветственной оплеухой. Мамка тоже лыбилась, вытирая мокрые руки о домашний халат.

– Да неужто в психушке переучет, что тебя выпустили? − прокомментировал папкино возвращение я, потирая затылок. Мамка аж ладошками прихлопнула.

– Ах, гляди, Колян, растет заморыш-то твой, весь в папку, стручок мелкий!

– Я те, сынка, бошку откручу, − батя потянулся, чтобы потрепать меня за волосы. − Тока знай, спидозный: выкабениваться будешь супротив папки – шкуру спущу. Усек?

– А то! – я даже разрешил папке ухватить меня за ворот рубашки и хитро вывернулся, использовав приемчик, который мне Васюня в школе показал. – Вот вырасту я, старый ты хрыч, и в землю тебя закопаю, усек?

Я обожаю наши семейные нежности. Учителя в школе часто вызывают мою мамку и говорят, что они с батей меня слишком балуют и мало бьют, но мамка им всегда говорит, что это не ихнее собачье дело и она им глаз на жопу натянет, если они еще раз заикнутся супротив ее милёнка и малого паскудника. Вообще наша семья типа культурная: мы не деремся всерьез, ну разве что от страсти папка мамке или мне порой фингал поставит. Иногда мои школьные кореши даже теленком нежным обзываются, но пес с ними, с этими голодранцами: они просто завидуют нашим семейным отношениям.

– Кровинушка, − папка растер по роже слезу, набежавшую из правого глаза. – Ну шо, отряд обосравшийся, угадайте, что я вам за гостинчик принес?

Мамка вопросительно надломила нарисованную бровь, да и я потянулся. Батя целую вечность копошился в кармане и наконец швырнул на трюмо в коридоре три мятые бумажки. Я потянулся к одной, но мать хлопнула меня по руке.

– Клешни свои убрал! – и скоренько схватила и развернула одну из бумажек. Мамкины накрашенные глаза чуть ли не до бровей вылезли.

– Колян, ну ты дегенерат, столько, небось, бабла отвалил! – потянула она, передавая бумажку мне. Папахен прятал в прокуренных рыжих усах довольную ухмылку. Я взглянул на бумажку и завопил от восторга:

– Ну даешь, алкаш проклятый!

Это была не просто бумажка, а всем бумажкам бумажка – билет на экскурсию в Ап-таун. Там, где одни грамотеи и богатеи живут, вот что это за место! Эти говноеды в жизни слова плохого не скажут, им все: «будьте добры!», а они такие: «да пожалуйста!». Васюня рассказывал, что мамка его с новым хахалем ездили туды в экскурсию. Говорит, ну чмошники: бормотуху не готовят, крыс не едят, по утрам бегают – и не от копов вовсе, а для настроения бегают! Выгуливают собачек и – вот уроды-то! – дерьмо их собирают в специальные мешочки. Короче, дикие люди, хорошо, что живут в резервации, хоть не заразят никого.

И вот батя надыбал где-то три билета туда, в этот Ап-таун, к буржуям этим недорезанным. И мы поедем смотреть, как эти малахольные розмарин на подоконнике выращивают!

Слово-то какое ущербное: розмарин. Вы вообще слышали про то, чтобы кто-то ел розмарин?

Назавтра мы всей семьей встали пораньше и поперли на автовокзал. Там уже строилась очередь – ехать на экскурсию, и мы встали в самый ейный хвост. Я увидел, как через площадь Леха с моей школы плетется на учебу и стал орать да махать лапами своими – пусть знает, голодранец, что батя возит меня во всякие места мазовые!

– В очередь, выродок мелкий! – работник автостанции, приставленный к нашей колонне, пару раз огрел меня дубинкой по спине и шее.

– Стой рядом и не зли этого фраера, − мамка дернула меня к себе поближе. Мне не было ни больно, ни обидно, но порядка ради я выкрикнул:

– Ну гнида, подойди еще раз – глаз на жопу натяну! – и погрозил кулаком.

Работник станции кивнул, приняв обратную связь от меня, и продолжил обходить очередь. Это работа у него такая – следить, чтобы сильных беспорядков на станции не было и в очередях не возникало большой поножовщины. Рожи расквасить друг другу народ у нас всегда был не дурак, и на это автостанция закрывала глаза. А вот поножовщина – дело другое, наказуемое, потому как при дерзости нашей народной мог пассажир с пером в рукаве запросто и водилу прирезать на месте, если тот остановку пропустит.

Вскоре подошел автобус, и не такой, как у нас ходят – приземистый и ржавый – а какой-то невероятно большой и белый, и очередь одобрительно загудела: видно, что экскурсия уже началась.

– Вот ведь альфонсы, − папка с уважением сплюнул на землю. Под вопли сотрудника станции и прыжки дубинки очередь стала залазить в белый автобус; я пробрался к окошку, отогнав пинками писюрву, и проторчал там всю дорогу. Публика в автобусе подобралась состоятельная и культурная; на задних сидениях чинно распивали самогон, а в голове автобуса вели беседы за жизнь и политику.

– Жирафа ты сутулая, − папка нежно двинул кому-то в челюсть, − шо ты понимаешь в структурировании данных?

– В жопу иди, ретроград, − отозвался собеседник, натянув батину кепку ему на нос, − я за мировым опытом слежу, собака ты бешеная! Да моя Нюрка больше понимает в базах данных, чем ты!

Нюрка, как и другие бабы, сидела тут же, важно лузгая семечки, и ярко-малиновые ногти только мелькали возле накрашенного рта. Картина за окном менялась; на смену родным панелькам пришли одинокие покосившиеся домишки и просторные свалки, затем стали появляться зеленые лужайки, а потом как-то неожиданно и совсем буднично появился небольшой аккуратный домик. У него была серая крыша и белые стены. Дом был обнесен коричневым забором, во дворе я увидел машину.

– Батя, смотри, – не выдержал я, − хата буржуйская!

И стар, и мал в автобусе обернулись к окну. Мы проехали один домишко, затем и другой, а потом они стали попадаться уже часто. Чем дальше мы ехали, тем выше становились дома и тем больше на дороге появлялось крутых тачек.

– Смотри, хрыч едет со своей телкой, − я так засмотрелся, что не заметил, как какой-то мелкий прильнул к окну рядом со мной. Он с удовольствием рассматривал, как парень с девкой едут в машине без крыши. Идиотизм какой – машина без крыши. Зачем она нужна, если дождь пойдет? Не пойму я этих фраеров: бабло им девать некуда, что ли?

– Ну ты, мелкий, − я дал пацаненку легкий подзатыльник, − свали в туман, я тут стою!

В ответ крысеныш метко высморкнул нос в мою сторону и пристроился с другой стороны окна. Можно было вломить ему, конечно, но это как в церкви гадить: не к месту выписывать люлей, когда едешь на экскурсию в Ап-таун. Наконец автобус остановился, и сотрудник автостанции, который, как выяснилось, сопровождал нас во время всего маршрута, дубинкой помог всем выйти из автобуса.

– Охренел, что ли? Деньги же плочены, − возмутился папка, потирая ушибленное дубинкой плечо.

– Тихо, − гаркнул сотрудник автостанции. – Добро пожаловать, и сегодня я ваш экскурсовод. Значит, так, дамы и господа. Мы с вами находимся в резервации. Тут живут одни дикари. Ходим между ними на цырлах, с местными в нежелательный или половой контакт не вступаем, смотрим глазами, скарб не трогаем, а то вломлю. Усекли?

Сперва мы отправились в местную школу; там детишки сидели за столами и что-то калякали в тетрадях. Сразу видно – дикие люди: зачем в школу ходить, если не ради махача.

– Проходите, соблюдайте тишину, − подгонял нас сотрудник автостанции. Ему, видать, неплохо забашляли как экскурсоводу, потому что он спрятал дубинку и не доставал ее вовсе. Типа, культурный.

– Кретины, − прыснул крысеныш из автобуса. – Сидят, пишут. Умора!

В коридоре нам встретился высокий седой мужик; как объяснил нам работник автостанции, это директор школы. Он был одет совсем по-фраерски, в серый костюм, и у него был настоящий галстук. Странно то, что от него вообще не пахло куревом; вокруг мужика воняло чем-то сладким и горьким одновременно.