Шпионский тайник

Peter James

Dead Letter Droop

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав.

Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя.

Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

Copyright © Peter James, 1981

Foreword copyright © Peter James, 2014

© Перевод и издание на русском языке, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2015

© Художественное оформление серии, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2015

© ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2015

Джорджине, моей невесте одного романа, за смелость, силу, терпение и, превыше всего, за любовь

Предисловие

Приглашаю читателей познакомиться с моим первым романом, который незримо прокрался на нижние полки в задние помещения горстки книжных магазинов, в 1981 году проявивших любезность и взявших его на реализацию. Я помню, как В.-Х. Смит по доброте душевной купил целых тридцать экземпляров, что было жалкой каплей из имевшихся там 30 тысяч книг, предназначавшихся для списка бестселлеров. Но я до сих пор крайне благодарен им за то, что они позволили безвестному автору сказать: «Да, да, это из запасов мистера В.-Х. Смита!»

Книгу отвергло первое же издательство, прочитавшее ее, – «Нью инглиш лайбрери», возглавляемое Ником Уэббом. Семь лет спустя, в 1988 году, ему было суждено удивить меня, перебив цену всех других британских издательств за мой мистический триллер «Зона теней». Второй издатель, к великой моей радости и удовольствию, купил его. В.-Х. Смит заплатил по-царски – две тысячи фунтов, не слишком великие деньги даже в те годы.

Это был не первый мой роман. Между 1967 и 1971 годами я написал несколько книг, которые, к счастью, так и не были опубликованы – к моему тогдашнему разочарованию. Первый назывался Roller Coaster и был вдохновлен моим тогдашним кумиром, молодым автором по имени Адам Даймент. Даймент написал три чрезвычайно успешных шпионских триллера – The Dolly Dolly Spy, The Great Spy Race и The Bang Bang Birds, которые позволили ему в возрасте двадцати с небольшим лет вести роскошный образ жизни с хорошим шампанским и личным «астон-мартином», автомобилем, казавшимся мне пределом мечтаний. Роман Roller Coaster был не шпионским триллером, а описанием жизни шалопая в эпоху свингующего Лондона – в ту пору, когда я был подростком.

В отличие от первого романа Адама Даймента моя книга была поочередно отвергнута британскими литературными агентами и издательствами. Один мой друг, прочитав ее, заявил, что она придется по вкусу скорее американским читателям, нежели английским. Я купил пару «Альманахов писателей и художников» и выбрал маститого нью-йоркского агента Курта Хеллмера. Лелея надежду на успех, исправно отксерокопировал свою рукопись и отправил ему авиапочтой.

Представьте себе мое удивление, когда через шесть недель я получил пришедшее авиапочтой письмо (это было в те дни, когда никто не знал о том, что появится чудо техники – аппарат факсимильной связи), содержавшее восемь страниц неумеренных похвал и сообщавшее мне о том, что я превосходный писатель, но книга моя нуждается в редакторской правке, после которой она наверняка будет опубликована. Там же приводились и обильные замечания по тексту. Но к тому времени, учась в киношколе, я заканчивал мой второй роман «Ангел атомной бомбы» (это название было суждено использовать спустя десятилетие для моего второго опубликованного романа).

Я отправил ему новую рукопись, однако Хеллмер ответил, что она не понравилась ему так, как роман Roller Coaster, и попросил обратить внимание на его замечания. Однако я уже взялся за мой третий роман, озаглавленный Bethlehem Where Are You?

Курт в отместку за мое пренебрежение его советами возненавидел этот роман и настаивал на том, чтобы я вернулся к Roller Coaster. Но к этому времени я уже окончил киношколу и перебрался на жительство в Канаду, где – по чистой случайности – получил работу на телестудии в Торонто. Там я ежедневно писал сценарии к телепрограмме для дошкольников под названием «Дверь в горошек». Я в письме с гордостью сообщил Хеллмеру об этом. Через считаные дни я получил от него сварливый ответ, в котором он советовал мне бросить эту работу, если всерьез хочу взяться за писательское ремесло, потому что я никогда не напишу толковый роман, если буду по-прежнему заниматься телевизионной поденщиной. Он также посоветовал найти работу в библиотеке или на какой-нибудь фабрике. Я снова проигнорировал его рекомендации, и роман Roller Coaster так и остался незаконченным. Вместо этого я обратил свою энергию на сферу кино и телевидения – взялся за сочинение киносценариев и продюсирование целой серии малобюджетных ужастиков, а затем комедии Spanish Fly, в которой главные роли исполняли Терри Томас и Лесли Филлипс. Фильм вышел на экраны в 1976 году и удостоился разгромных рецензий. Барри Норман, в ту пору дуайен кинокритиков, назвал его «худшим из всех британских кинофильмов, снятых после Второй мировой войны, и самым несмешным из всех британских фильмов». Я поместил этот отзыв в рамку под стеклом и с гордостью повесил ее на стене в своем офисе.

Spanish Fly, в которую я вложил изрядную часть моих собственных денег, фактически лишила меня почти всех накоплений, и я был не уверен, что смогу оправиться от подобного потрясения.

В это время мои родители руководили вполне успешным семейным бизнесом, «Корнелия Джеймс, поставщик перчаток для королевского двора», фабрикой, расположенной в Брайтоне. Мой отец был серьезно болен – у него возникли проблемы с сердцем, – и они с матерью уже подумывали о том, что следует продать это предприятие.

Я понял, что если не стал писателем и оказался в шатком финансовом положении, то будет разумнее продолжить прибыльное семейное дело, что позволит мне хотя бы более или менее прилично зарабатывать на жизнь. Поэтому я пошел работать на фабрику, смутно помня совет моего агента, славного терпеливого Курта Хеллмера.

Моя тогдашняя жена и несколько друзей, знавшие о моих писательских амбициях, постоянно спрашивали меня, пытаюсь ли я по-прежнему осуществить мою мечту и издать книгу. Мне было в ту пору двадцать восемь лет, и их слова стали призывом к действию. Но что же написать?

В те дни мне попалась на глаза статья в «Таймс», в которой говорилось, что Адам Даймент перестал писать книги, а Ян Флеминг давно умер, и в данный момент возникла нехватка ярких шпионских триллеров. В тот момент для меня это стало своего рода озарением.

Я был знаком с одним человеком, работавшим в спецслужбе, – Ванессой Гебби, ныне успешной писательницей, которая когда-то работала секретарем в МИ-5. Хотя она могла мне сказать лишь немногое о своей прошлой работе, я выудил из нее достаточно и, прочитав массу книг – как художественных, так и документальных – о МИ-5 и МИ-6, получил некоторое представление о мире рыцарей плаща и кинжала. У меня в воображении также созрел эффектный эпизод, который мог стать завязкой шпионского романа.

Но как будет развиваться дальнейший сюжет, я просто не знал.

Поэтому я написал вот такое начало – мужчина и его девушка просыпаются в своей нью-йоркской квартире, в которую неожиданно врывается незнакомец. Вскоре он прямо у них на глазах убивает себя – неожиданно и по какой-то непонятной причине. В отличие от моих романов, где действует Рой Грейс, сюжеты которых я разрабатываю крайне дотошно и всегда знаю, чем такой роман закончится, в данном случае я действительно понятия не имел, что будет дальше.

Поэтому я продолжал писать, писать и писать. И наконец, в 1979 году, закончил эту книгу. Сняв копию, я отправил ее авиапочтой Курту Хеллмеру, с которым не общался с 1971 года. Прошло два месяца, но от него не было ни слова. Наконец я позвонил ему по телефону, но никто не брал трубку. После того как я сделал еще несколько звонков по этому номеру, мне удалось выяснить, что Курт умер шесть лет назад. Так что от мертвых литературных агентов пользы нет.

Блестящий адвокат, связанный с индустрией развлечений, Боб Сторер из конторы «Харботтл и Льюис», порекомендовал мне двух агентов. Одна из них, Дебби Оуэн, была очаровательна, но явно не голодна, поскольку представляла интересы популярного писателя Джеффри Арчера. Второй, Джон Терли, только-только начинал карьеру, и мне сказали, что уж он-то ради меня будет рыть землю. Через четыре дня после того, как я отправил ему рукопись, он позвонил и сказал, что готов быть моим представителем, но мне следует придумать роману новое название. Через два месяца я заключил договор на издание книги, о чем давно мечтал, но на что особенно не надеялся.

Одна из самых странных и приятных особенностей моей писательской карьеры состоит в том, что я часто пишу на такие темы, которые впоследствии абсолютно случайно становятся главными мировыми проблемами. Так было, в частности, с моим пятым романом о Рое Грейсе «Умри завтра», в котором рассказывается о нелегальной торговле человеческими органами. В романе «Шпионский тайник» повествуется о поиске «крота» в недрах МИ-5. Через несколько дней после подписания издательского договора грянул скандал с Энтони Блантом. Высокопоставленный представитель руководства МИ-5 был разоблачен как русской шпион.

Надеюсь, вы получите удовольствие от чтения «Шпионского тайника» – такое же, какое я получил от его написания. Отнеситесь к этому роману снисходительно и, пожалуйста, не судите меня слишком строго!

Питер Джеймс Суссекс

Глава 1

Бывает такое странное ощущение: ты знаешь, что в комнату кто-то вошел, но пока еще не видишь его и не слышишь. Ты просто чувствуешь: он здесь. Такое вот ощущение и возникло у меня тогда – ночью, в моей спальне. Было очень поздно и очень темно.

Я чувствовал это, такой же холодок, и раньше – тысячу раз в тысяче разных ситуаций: когда машину заносит на мокрой дороге, когда самолет проваливается на пять тысяч футов в воздушную яму, когда тень возникает из темного переулка.

В комнате определенно кто-то был. Не друг. Друзья не заскакивают ко мне в спальню в половине третьего ночи – в квартиру на тридцать втором этаже здания, где отключен лифт; в квартиру, ключ от которой лежит в кармане пиджака, висящего на спинке стула; в квартиру с тремя врезными замками «ингерсолл», двумя замками «чабб», йельским замком № 1 и двойной цепочкой, не говоря уже о круглосуточной вооруженной охране у двери, ввиду чего войти в здание труднее, чем выйти из большинства тюрем.

Гость не был другом. Я не шевелился. Он не двигался. У меня было перед ним одно преимущество: он думал, что я сплю. У него было передо мной еще большее преимущество: он не лежал, совершенно голый, вымазанный детским маслом, с прикованной к кровати ногой, и рядом с ним не спала голая пташка, занимавшая пространство в пять футов и одиннадцать дюймов, которое отделяло мою масляную руку от стоявшей на предохранителе «беретты».

Несколько десятых секунды я размышлял, что делать. Гость определенно не собирался задерживаться до утра – пойти на такое мог бы разве что завзятый вуайерист. Он явно не был и мелким воришкой – здесь не водилось драгоценностей, здесь не держали сокровищ, как в Форт-Ноксе или Национальной галерее. Здесь вообще не было ничего такого, что страдающий дальтонизмом карлик с коэффициентом Q 24 не мог бы купить за пару тысяч долларов на распродаже в «Блумингдейле», – вполне возможно, именно так он и сделал. Все, что здесь имелось, лучше всего характеризовалось термином «зачаточное еврейское Возрождение» и состояло из предметов личного обихода, которые можно встретить едва ли не в каждом номере недостроенного отеля «Холидей Инн».

Гость не был настроен и поболтать, потому что в противном случае уже подал бы вступительную реплику. Скорее всего, как я решил за две десятые секунды, пока взвешивал возможные варианты, он пришел сюда кого-то убить.

По причине скудости выбора наиболее подходящими кандидатами в жертвы выглядели мы, Сампи[1] или я. Прозвище Сампи я дал ей из-за пристрастия к маслу «Джонсон беби», которое, как она полагала, предназначалось для секса, а вовсе не для того, для чего изначально создавалось.

Если ночной гость пожаловал за ней, то это мог быть только какой-то брошенный любовник, а поскольку Гудини умер еще до ее появления на свет, то и этот вариант пришлось исключить.

Мне стало вдруг одиноко. К этому моменту ночной пришелец, должно быть, уже вычислил, кто есть кто; меня ждала пуля 9-го калибра из «парабеллума» с глушителем, ее – бритва, чтобы не разбудила соседей воплями.

Добраться до своего оружия я не мог. Развернуть и вскинуть правую ногу так, чтобы обрушить кровать на его голову раньше, чем придется собирать собственные мозги и осколки черепа в соседнем номере, не представлялось возможным.

Грянул выстрел. Не глуховатый хлопок вроде того, с каким пробка выскакивает из бутылки, но короткий, оглушающий взрыв боеприпаса «магнума» 44-го калибра с пулей весом в двести гран. И смерть пришла ко мне.

В жаркой темноте что-то большое и тяжелое обрушилось на меня, круша кости и вышибая дух. Мокрое, кровянистое, болезненное. Это был он, ночной гость.

Он лежал, раскинувшись, на мне – с торчащим изо рта револьвером и дырой в затылке, большая часть которого улетела на Парк-авеню.

Я сел и даже ухитрился включить свет. Отовсюду неслись крики, топот, вой сирен и треск звонков, стук. Сампи проснулась, не открывая даже глаз, спросила, не спятил ли я, и снова уснула.

Я высвободил ногу и побрел в кухню – поставить чайник. Все указывало на то, что поспать в эту ночь уже не получится. В полной растерянности я ударился головой о дверцу шкафчика. Да и как тут не растеряешься? Кто-то взял на себя немалый труд и изрядно постарался, чтобы всего лишь совершить самоубийство.

Глава 2

Ну и ночка выдалась. Утром мне больше всего хотелось забыть о ней хотя бы на несколько часов. А утро вышло славное – холодное, ноябрьское, воскресное, – Манхэттен выглядел грандиозно. Лишь несколько заводских труб пачкали ясную голубизну своими экскрементами. Всемирный торговый центр, Крайслер-билдинг, Эмпайр-стейт и прочие фантастические манхэттенские громадины четко, словно выгравированные, проступали на фоне неба – в полном соответствии с представлениями их творцов.

Мы с Сампи зябко кутались в пальто на открытой палубе статен-айлендского парома. Внизу нес свои бурливые воды Гудзон. Я откусил приличный кусок завернутого в бумагу и еще теплого кныша с картошкой в надежде, что он хотя бы частично протрет мои прополосканные пинтами кофе внутренности и унесет изо рта, горла и легких вкус «Мальборо», «винстонов» и «салемов», «тарейтон лайт» и «кэмел лайт», «кулзов», «морзов» и «честерфилдов», а также всех прочих сигарет, слямзить, стянуть и выкурить которые мне довелось за прошлую ночь.

Кныш был хорош и происходил из пекарни Ионы Шиммеля, одного из лучших заведений своего рода в мире. Если бы ресторанный путеводитель «Мишлен» распространился и на Соединенные Штаты, он, несомненно, отметил бы ее как «заслуживающую того, чтобы сделать крюк». Тот, кто там не бывал, обязан исправить это упущение. Примечательно, что неприметная с виду пекарня расположилась в одном из самых грязных, унылых и запущенных районов, в самой глубинке Манхэттена, на богом забытой границе между Ист-Виллидж и Нижним Ист-Сайдом, на расстоянии полета бутылочной пробки от Бауэри-стрит, в пятиэтажке из бурого песчаника с желтым карнизом, стоящей по соседству с двориком компании «Блевицки бразерс моньюментс», где за просевшим проволочным забором отдыхают на ослабших подвесках два старинных вагончика. Мрачная, с двусторонним движением улица отмечена редкими чахлыми кустиками, люди здесь угрюмые и неопрятные, и ветер гоняет туда-сюда неубранный мусор. Отыскать такую нетрудно в любом пригороде любого из сотни американских городов.

Вид внутри немногим лучше. Табличка за высокой стойкой приглашает клиента отведать «НАШ НОВЫЙ ВИШНЕВЫЙ ЧИЗКЕЙК-КНЫШ!» и выглядит лет на десять. За стойкой – пожилой коротышка в белом фартуке держит на плечах бремя всего света. В заведении пусто, если не считать занятых разговором двух мужчин в потертых кожаных куртках, но выполнить заказ коротышка не торопится. Он чинно идет к «немому официанту», настоящему, с канатным механизмом, рявкает в шахту и замирает на страже с несчастным видом часового, оставленного на посту в долгую зимнюю ночь.

Но то, что приносит грузовой лифт, – это уже слитки чистого золота. Большие, увесистые, душевно бесформенные, снаряженные всеми мыслимыми начинками, неимоверно жирные и погрязшие в холестерине.

В то воскресное утро райский дар, теплый картофельный кныш Ионы Шиммеля, был употреблен с солеными брызгами Гудзона и уютным парфюмом Сампи.

Правду от нее я пока что утаил. В ее понимании ночью к нам вторгся непрошеный гость, которого я и застрелил. На мой взгляд, менять эту версию пока что – а может быть, и вообще – не стоило. Сампи свято верила, что я совершил нечто героическое и спас нас обоих от верной смерти. Принимать незаслуженные почести я не собирался, но в то же время девочка Сампи сообразительная, и мне не хотелось, чтобы она забивала голову лишними мыслями, если в какой-то момент поймет, что за моей работой в компании, производящей пластмассовые ящики, кроется нечто большее, чем видится обычному невооруженному глазу. Это было бы совсем нехорошо.

Итак, мистер Большой Герой отхватил еще один кусок картофельного кныша и нацелился долгим взглядом на прелести и мерзости сонного Статен-Айленда, где в это ясное солнечное воскресное утро 328 тысяч американцев начинали день с кроссворда в «Нью-Йорк санди Таймс», вафель, сиропа и бекона, мягкого секса, зубной пасты и кофе и без громыхания мусоровозов.

– Холодно, – сказала Сампи и ничуть не погрешила против истины.

Да, холодно, чертовски холодно, но было это только к лучшему, потому что в тепле захотелось бы расслабиться и, поддавшись неге, уплыть в страну сновидений, а ничего такого не светило еще долго, поскольку по возвращении в Манхэттен мне предстояло отправиться в полицейский участок на Западной Пятьдесят четвертой и провести большую часть этого прекрасного дня за унылыми серыми стенами, отвечая на вопросы, заполняя всевозможные бланки и наблюдая за перемещаемыми туда-сюда отбросами, браком и жертвами человечества, доставленными за превышение скорости, убийство, карманную кражу, хулиганство или изнасилование.

Бланкам не было конца, как и машинописным копиям под ними и подлежащим заполнению колонкам в этих бланках. Я бы сделал все сам ровно за десять минут с помощью пары компьютеров Ай-би-эм и трех дюжин секретарей, но, к сожалению, город Нью-Йорк мог предложить только старую, видавшую виды механическую печатную машинку «Оливетти» со сбитой «т» в нижнем регистре и два указательных пальца, прикрепленные к восемнадцати стоунам жирной плоти в форме столь замызганной, что один вид ее мог вызвать анорексию даже у платяной моли. Ловкость полицейского в извлечении остатков завтрака из зубов одним пальцем, ковырянии в носу другим и в ухе третьим и при этом еще и печатании четвертым производила сильное впечатление; жаль только, что более всего страдало именно печатание.

Кофе приносили в емкостях, на фоне которых британские пластиковые стаканчики выглядели бы королевским фарфором. Ни кнышей, ни пончиков там по воскресеньям не водилось, а все прочее не стоило и пробовать, проинформировал меня местный эксперт по пончикам, но зато имелась пуэрториканская танцовщица гоу-гоу, делавшая минет в мужском туалете наркопритона в Гарлеме, и если меня интересует… Прозвучало это не слишком заманчиво.

Клавиши стучали с запинками, сопровождавшимися негромким проклятием, когда полицейскому приходилось вручную вставлять нижнюю «т», и меня стало понемножку клонить в сон. Очнувшись, я обнаружил, что к своим козявкам и завтраку Суперпечатник «Оливетти» добавил еще одну проблему: какой-то идиот принес ему коробку со свиными ребрышками в медовом соусе.

Несколько часов спустя последнее ребрышко улетело в мусорную корзину, а машинка выдавила из себя последний лист. Я прочитал и поставил в нужном месте подпись, он прочитал, поставил свой «X» и тут же его смазал. Мне пожали руку, меня похлопали по спине и назвали хорошим парнем. Я бесстрашно вступил в схватку со злоумышленником, завладел его оружием, застрелил, а потом благоразумно позвонил в полицию и заполнил бланки. Мое присутствие на дознании необязательно, и, если я потружусь освободить помещение, нью-йоркская полиция с удовольствием и за просто так доставит меня домой в патрульной машине.

Я устал как собака и хотел только одного: убраться из участка и завалиться в постель. Я вышел на улицу, вдохнул холодный воздух, посмотрел на пар, вырывающийся из-под крышки люка, и прислушался к далекому шуму машин и завыванию сирен. Мир и покой. Темнело. Кое-где уже зажглись лампы, остальные мигали, силясь сделать то же самое. Сампи, наверное, уже у себя, вернулась после ланча с братом, невесткой и тремя их детьми – у них был дом в Мамаронеке. Нормальная рутина нормальной жизни.

У тротуара остановилась машина с четырьмя здоровенными копами. Вид у них был настороженный. Странно, но иногда что-то такое можно определить всего лишь по теням или силуэтам. Один из тех, что сидели сзади, вышел и открыл мне дверцу, потом сел сам. В результате я оказался аккуратно зажатым между двумя парнями в форме. Такими большими и уютными. Я откинулся на спинку засаленного винилового сиденья, вдохнул запах пластика и несвежих сигарет, свойственный большинству американских машин, и прислушался к тяжелому шороху шин, производимому всеми американскими машинами. Я расслабился и уже собрался потрепаться со своими спутниками, когда что-то твердое и тонкое проскользнуло между моими бедрами и решительно уперлось в мое правое яйцо.

– Даж ни птайсь.

Что, по их мнению, я мог попытаться? Не знаю. Даже если бы они вдруг потеряли сознание, выбраться из машины я смог бы, только просверлив дыру в крыше. Расслабленность улетучилась, я мгновенно взбодрился, но ощущал давящую, опасную усталость, и это не сулило ничего хорошего.

Глава 3

Одна моя половина испытывала мучительный соблазн не беспокоиться, не пытаться выяснить, кто они такие, куда меня везут и какие у них планы, а просто вырубиться, дать им сделать что они хотят, и, как говорится, пусть будет что будет.

Другая же половина, та, что три десятка лет не позволяла мне сыграть в ящик, ни о чем таком и слышать не желала. И в глубине души я был этому рад.

«Познай врага своего», – говорит Библия. В течение восемнадцати месяцев интенсивной подготовки в Хайленде шесть лет назад мне часто говорили то же самое. Я изучал их, слушал их треп: ничего особенного – у спецов в разговорном отделе яичница вместо мозгов; главная тема – какой поворот, первый, второй или третий, ведет к Генри-Хадсон-Парквей. Считать до трех там умели.

Эти были головорезами. Четыре здоровенных наемных головореза. И что-то подсказывало, что они не ошиблись, взяв меня. Я уже почти слышал шум бетономешалки в багажнике, готовившей быстросохнущий бетон для пары тесных ботинок девятого с половиной размера.

Сквозь волоски в ноздрях головореза справа я видел далекие огни Бронкса. Мы ехали по западному берегу Гудзона, вдоль живописного Пэлисейдс-Парквей, мимо аккуратно подстриженных лужаек, аккуратно подрезанных кустиков и аккуратно выкрашенных указателей к аккуратно расположенным красивостям – все для того, чтобы показать, как богат и успешен штат Нью-Джерси по сравнению с задрипанным соседом на другом берегу глубокой-глубокой реки. И сегодня она казалась еще глубже, чем всегда.

Кольнуло в задницу. То, что в начале поездки ощущалось как небольшой комочек, теперь причиняло боль, становившуюся все острее с каждой новой неровностью. Я сидел на чем-то колючем. Эта боль вместе с тычками в интимные части тела начинала меня раздражать.

Впереди затрещала рация.

– Браво-Дельта, на свадьбу успеваешь?

– Браво-Дельта забрал жениха, – ответил сидевший впереди громила.

Некоторое время рация только потрескивала и попискивала, как делают все рации, потом голос сообщил:

– Понял, Браво-Дельта. Выезжаем за невестой. До встречи у церкви.

– Все так, – сказал громила.

Чтобы понять, кого они называют невестой, сильно напрягаться не приходилось, но сидящий впереди тип – зубы у него выглядели так, словно подверглись атаке термитов, а изо рта воняло, словно он всю ночь пил из водосточной трубы, забитой дохлыми летучими мышами, – повернулся, явив помещавшуюся ниже шляпы и выше шеи жутковатую коллекцию шрамов, вмятин, пятен и фурункулов, и пояснил: