Черный Лотос
- -
- 100%
- +
– Господин Ояма, – объявил он и сделал знак помощнику.
Мура шагнул вперед. Он принадлежал к эта, сословию неприкасаемых, которые служили здесь тюремщиками, мастерами пыток, носильщиками трупов и палачами. Эта вели происхождение от людей, чей род деятельности – забой скота, выделка кож и прочее – так или иначе был связан со смертью, а следовательно, подразумевал духовную нечистоту и ставил их в положение париев. Мура, выполнявший для доктора всю физическую работу, по знаку последнего убрал покрывало с тела начальника полиции.
Хотя Сано не раз присутствовал при опознании и привык сдерживать отвращение к мертвым, вид бледного тучного тела вызвал у него приступ брезгливости. Остекленевший взгляд и разинутый рот Оямы придавали ему сходство с умалишенным, что совсем не вязалось с образом человека, ответственного за поддержание порядка в городе с миллионным населением.
– Переверни его, Мура, – попросил доктор Ито.
Эта повиновался. Доктор указал Сано на затылок Оямы. Волосы там были сбриты, открывая рану с багровой запекшейся массой за левым ухом.
– Этот удар проломил ему череп, – пояснил Ито.
Вследствие запрещения, наложенного на изучение трупов и прочие медицинские процедуры, хоть сколько-нибудь напоминающие западные, Сано не рискнул проводить детальный осмотр тела в храме. Он лишь оглядел его, чтобы удостоверить личность покойного, и, естественно, не заметил раны.
– Может, это произошло уже после смерти? – спросил Сано доктора.
Тот покачал головой.
– На коже и на волосах, прежде чем Мура обмыл его, была кровь, а мертвые не кровоточат. В момент нанесения удара неким остроконечным предметом Ояма был еще жив. Столь тяжкие травмы обычно смертельны. Ожогов на теле нет, да и кожа не порозовела, как если бы он задохнулся в дыму. Таким образом, я заключаю, что именно рана, а не пожар, погубила Ояму.
– При осмотре места происшествия я не нашел ничего похожего на оружие, – сказал Сано. – Но теперь ясно, что смерть Оямы была преднамеренной, а не случайной, как считали сначала. Видимо, убийца устроил поджог, чтобы замести следы.
Сано выдохнул и сокрушенно покачал головой: он-то надеялся, что Ояма пострадал лишь из-за рокового стечения обстоятельств. Дело обретало размах. Список возможных поджигателей из числа завсегдатаев храма, возглавляемый прежде сиротой Хару, рос на глазах. Сейчас в него следовало внести всех, кто имел отношение к полицейскому, который, без сомнения, нажил не один десяток врагов.
Словно прочтя его мысли, доктор Ито сочувственно посмотрел на Сано и произнес:
– Боюсь, перед пожаром случилось не одно убийство.
Он подошел ко второму столу. Мура откинул покров с тела мертвой женщины, и воздух наполнился смрадом обгоревшей разлагающейся плоти. Сано замутило. Он тяжело сглотнул. Теперь, когда труп освободили от остатков материи, кроме тех, что пригорели, он выглядел еще хуже, чем накануне. Покойница лежала с поджатыми коленями и согнутыми в локтях руками. Ее туловище, руки, ноги, лицо и безволосую голову покрывали ожоги разной степени тяжести – от покраснений с волдырями до обугленных черных отметин. Когда Мура перевернул тело на бок, Сано увидел участки с уцелевшим кожным покровом.
– Места, прилегавшие к полу, огонь не затронул, – пояснил доктор Ито. – Как, например, здесь.
Он указал на светлое пятно в основании шеи женщины. Поперек него шла тонкая, словно врезанная, багровая полоса. Сано наклонился и разглядел отпечатавшийся на коже узор – витки тонкой веревки. Подняв голову, он встретил мрачный взгляд доктора Ито и высказал то, о чем оба думали в эту минуту:
– Ее задушили, а тело оставили гореть.
Итак, Сано предстояло раскрыть не одно, а два преднамеренных убийства. И хотя вторая жертва требовала отмщения ничуть не меньше начальника Оямы, ее смерть означала массу дополнительных хлопот.
– Как я выясню, кто желал ей смерти и почему, если даже не знаю, кто она? – сокрушался Сано.
– Возможно, это одна из знакомых Оямы, – предположил доктор. – В конце концов, их обнаружили вместе. Может, члены семьи начальника ее опознают.
– В таком состоянии?
Пристально разглядывая тело, доктор Ито сказал:
– Она была среднего роста и телосложения.
Вооружившись узкой металлической лопаткой, он осмотрел рот погибшей за обожженными губами, приоткрытыми в жуткой гримасе.
– Не хватает двух коренных справа и одного слева. Прочие зубы в хорошем состоянии, с острыми кромками. Кожа, там, где она уцелела, гладкая и чистая. По моему мнению, лет покойной около тридцати. – Указав на ноги, Ито добавил: – Подошвы загрубевшие, в трещинах частицы грязи, ногти стерты – все это говорит о привычке ходить босиком. Стало быть, она из простонародья.
– Удивительно, как вам удается извлечь столько сведений при подобных обстоятельствах, – восхитился Сано. – Теперь у меня есть описание жертвы.
– Которое, впрочем, подойдет тысяче женщин, – сказал доктор Ито. – Быть может, ее одежда расскажет нам больше.
Той же лопаточкой он освободил лоскуток, прилипший к животу покойницы, и расправил его, чтобы оценить ткань и окрас: темно-синий, с набивным узором в виде белых ветвей бамбука.
– Дешевое хлопковое кимоно вроде тех, что продают по всему городу. Сотни батрачек носят такие же.
– Да, зато теперь нам известно, что убили не монахиню, в противном случае на ней было бы холщовое одеяние, – заметил Сано.
– Может, она не числилась в храме, потому никто и не узнал ее?
Доктор Ито сунул инструмент под тряпицу.
– Здесь что-то есть.
Сано услышал, как лопатка звякнула обо что-то твердое, после чего на стол выкатилась какая-то вещица. На поверку это оказалась бусина размером с вишню, вырезанная из молочно-белого нефрита, которой рука мастера придала форму спящего оленя. Сквозь отверстие в статуэтке был продернут обрывок веревки.
– Это одзимэ, – сказал Сано, узнав в бусине особую застежку. Ею затягивали шнуры кисетов или коробочек, подвешиваемых к поясу.
– Похоже, она носила ее на талии, – сказал доктор Ито. – Вероятно, в качестве амулета.
– Вещица штучная, а такие стоят недешево, – заметил Сано. – Надеюсь, по ней удастся опознать женщину.
Мура вымыл одзимэ и обернул чистым лоскутком. Сано убрал ее в кожаный кошель на боку и проследовал за доктором к третьему телу, крошечной скорбной фигурке под белым саваном.
– Неужели и ребенок был убит до пожара? – спросил он.
Доктор Ито печально кивнул. Когда Мура убрал покрывало, Сано ощутил то же, что и вчера, в храме Черного Лотоса. Он попросту не мог смотреть на мертвое дитя – ни тогда, ни сейчас. Сано резко отвернулся, однако воображение уже нарисовало ему черное сморщенное тельце, жуткую маску с разинутым ртом и пустыми глазницами. Сердце пустилось вскачь, желудок скрутило. Он стал судорожно вдыхать воздух, смешанный с запахом гари и обгорелой плоти. Потом Сано повело, и он потерял сознание. Первый раз в своей практике он расследовал гибель ребенка, а отцовство уже не давало отстраненно взирать на происходящее.
Очнулся Сано на плече у доктора Ито, волокущего его из покойницкой. Свежий воздух тюремного двора вернул ему силы, и он устыдился своей внезапной слабости.
– Извините. Все, я уже отдышался...
Он направился было обратно в морг, но доктор мягко удержал его.
– Вам не обязательно видеть останки. Я изложу основное из того, что нашел, и довольно. – Дав Сано окончательно прийти в себя, доктор Ито продолжил: – Итак, у нас труп ребенка мужского пола. На необожженной части спины следы новых и старых ушибов. Шея сломана, скорее всего удавкой. Лет ему, по моим подсчетам, около двух, хотя, возможно, и больше – мальчик был сильно истощен, вероятно, имелась задержка роста. Думаю, ребенок голодал и терпел побои еще задолго до убийства.
Сано вообще презирал издевательства над людьми, а с рождением Масахиро мысль об истязании детей стала казаться ему особенно чудовищной. Из трех убийств именно это взволновало его больше всего.
– Все сироты как будто на месте, – произнес он. – Вы не нашли каких-нибудь меток, чтобы установить, чей это мальчик или откуда?
Доктор Ито покачал головой.
– Раз его тело лежало рядом с женским, разумно предположить, что это мать с сыном. Впрочем, выводы могут быть ошибочны. – Помолчав немного, он добавил: – К несчастью, среди эдоской бедноты полно таких заморенных, избиваемых детей, один из которых мог погибнуть при сомнительных обстоятельствах. Боюсь, вам придется задействовать другие способы для опознания этих двух жертв.
– Уже задействовали. – Перед отъездом Сано отдал Хирате соответствующие распоряжения. – Пока что я отправлюсь в дом Оямы – опросить его домочадцев и челядь.
Простившись с доктором, Сано покинул тюрьму. Сев на коня, он влился в уличную толчею и двинулся в центр города, больше обычного проникаясь предстоящей работой. Год за годом он посвящал себя поиску правды и служению справедливости, что считал не менее благородным, чем самурайские долг, отвага и верность. Теперь у него, как отца, появился еще один повод раскрыть это дело. Смерть мальчика должна быть отомщена. Если Хару виновна в убийствах и поджигательстве, он проследит, чтобы она заплатила за них своей жизнью.
4
Я сделаю этот мир чистым,
Без скверн и пороков.
Земля его будет из золота,
Перевитая серебряными тропами,
С деревьями, плодоносящими нефритом и
яшмой.
Сутра Черного Лотоса
Чтобы выяснить, виновна Хару или нет, Рэйко решила сначала разузнать, что все-таки произошло с девушкой накануне пожара. Откуда взялись ее ссадины, и как она очутилась возле хижины. Кто выгадает, если ответственность за пожар и убийства падет на нее. Разгадка, несомненно, скрывалась где-то внутри храма Черного Лотоса.
Покинув владения Дзодзё, Рэйко и ее свита проследовали на запад. Паланкин двигался медленно – узкие улочки между стен дочерних храмов были наводнены служителями и паломниками. Мысли Рэйко вновь обратились к сыну. Как-то он там? Несмотря на тревогу о мальчике, Рэйко и не думала отступать, ведь она обещала помочь Хару, чья жизнь могла зависеть от ее поддержки.
У ворот храма Черного Лотоса Рэйко выбралась из паланкина и вошла во двор, оставив провожатых снаружи. У нее возникло предчувствие, что Сано не будет в восторге от ее самоуправства. Посему она решила воздержаться от бесед с местными чинами, чтобы не мешать основному расследованию, и разыскать вместо этого храмовых завсегдатаек, хорошо знающих Хару. Как-никак ее главным козырем в сыскном деле было умение находить общий язык с женщинами, которых люди Сано могли напугать.
Рэйко стояла в воротах и набиралась впечатлений. По виду это храмовое подворье во многом походило на другие: по центру – мощеная дорожка, по обе стороны которой стояли павильоны-молельни, реликварии, хранилище сутр, фонтан, рама с колоколом и прочие строения, возведенные в традиционной буддийской манере. Фронтоны крыш, резные двери и высокий арочный проход с двойным сводом, ведущий к главному залу в конце дорожки, украшали черные с золотом стилизованные лотосы. Предполуденное солнце освещало серые черепичные крыши и красную пагоду. Единственным, что отличало этот храм от прочих, виденных Рэйко, было обилие зелени вокруг.
Над центральной аллеей раскинули свои ветви платаны, узкие тропинки вились в тени небольших рощиц. Сосны, дубы, красные клены и сакуры скрывали строения из виду, промежутки между галечными тропками поросли дикой травой и кустарником. От мест, куда не заглядывало солнце, веяло прохладой. Даже придорожный шум не проникал сюда, за высокие стены и зеленую пелену листвы.
В толпе отрешенных молящихся то и дело мелькали желтые одеяния бонз, серые одежды монахинь и бурые – послушников, которые сновали туда-сюда, смиренные и безмолвные.
Откуда-то из глубины несся заунывный речитатив молитвы. В воздухе разливался густой приторный аромат, словно благоухала целая апельсиновая роща. Все это создавало впечатление такой мистически-неземной красоты, что Рэйко сделалось не по себе.
– Приветствую вас, почтенная госпожа Сано.
Вздрогнув при звуках низкого, с придыханием, голоса, Рэйко обернулась и увидела высокую женщину в светло-сером кимоно.
– Добро пожаловать в храм Черного Лотоса, – произнесла незнакомка с поклоном.
Ее голову покрывал длинный белый палантин. На вид женщине было около сорока. У нее было скуластое лицо с полным чувственным ртом, во взгляде ощущались ум и властность. Белилами она, судя по всему, не пользовалась, но брови ее были выбриты и нарисованы выше, а на губах лежал тонкий слой кармина. В юности она, несомненно, была красавицей, но и сейчас, когда годы прочертили морщинки в углах ее рта и выжелтили румянец, не утратила прежнего диковатого очарования.
Ее сопровождали четыре монахини.
– Я Дзюнкецу-ин, настоятельница монастыря. Знакомство с вами – честь для меня.
Рэйко опешила от удивления, однако машинально поклонилась, бормоча подобающие любезности и извинения. Ей еще не доводилось встречать настоятельницу, которая красила бы лицо и носила волосы, пусть даже зачесывая и пряча их под покрывалом. Обычно монастырский устав предписывал монахиням брить головы наголо.
Сбитая с толку столь официальным приветствием, при том что никто не должен был знать о ее приезде, Рэйко спросила:
– Откуда же вам известно, кто я?
– О-о, вы слишком скромны. – Настоятельница Дзюнкецу-ин улыбнулась. – Как можно не знать жену господина главного следователя? – произнесла она подчеркнуто вежливым тоном с легким оттенком иронии.
Рэйко сознавала, что по городу ходит слух о ее с Сано сотрудничестве, и все-таки куда ей было до знаменитости!.. Может, кто-то подслушал ее разговор с Хару, а после предупредил членов Черного Лотоса?
Рэйко не понравился прямой, оценивающий взгляд настоятельницы. Чутье подсказывало, что манеры и внешность Дзюнкецу-ин свидетельствуют о некоем разладе внутри секты. Или она стала слишком подозрительной из-за того, что в храме мог скрываться преступник?
– Полагаю, вы здесь, чтобы помочь мужу расследовать причины пожара, – сказала Дзюнкецу-ин, усиливая подозрения Рэйко. Раз ее участие в деле не разглашалось и посетить храм она могла, как все женщины, по религиозным соображениям, то какие основания у настоятельницы предположить подобное, не зная об их с Хару беседе? – Позвольте и мне посодействовать.
– Собственно, я прибыла выяснить, замешана ли Хару в поджоге и убийствах, и если да, то каким образом, – призналась Рэйко.
Дзюнкецу-ин улыбнулась шире. У нее были острые, слегка скошенные внутрь зубы, придававшие улыбке хищное выражение.
– Уж Хару-то я знаю как облупленную. Поговорим в моих покоях. – И настоятельница повела рукой в сторону узкой улочки.
– Вообще-то мне хотелось бы встретиться с ее подругами. – Рэйко понимала, что храмовые власти постараются подстегнуть интерес следствия к Хару, чтобы покрыть истинного виновника пожара и не допустить вмешательства во внутренние дела секты. Значит, словам бонз нельзя доверять – им проще и удобнее свалить все на сироту, пожертвовав ею ради своих интересов. – Может, вы просто проводите меня до приюта? Мне неловко вас утруждать.
– Ничего, – сказала Дзюнкецу-ин, все еще улыбаясь, но теперь с твердостью во взгляде. – Я с радостью расскажу вам все, что потребуется.
Монахини обступили Рэйко со всех сторон. Мысль о том, что она будет ходить где заблагорассудится, им явно претила. Рэйко уже подумывала воспользоваться положением Сано и приструнить Дзюнкецу-ин, однако не рискнула. Слишком уж смело было бы действовать от лица мужа, но без его ведома.
По ту сторону аллеи прошли двое следователей, посланных Сано; к их помощи Рэйко тоже не могла прибегнуть, чтобы не поставить в неловкое положение слуг двух господ. К тому же противление чиновникам секты могло навлечь неприятности на Сано.
– Хорошо, – ответила Рэйко, позволяя настоятельнице увлечь себя по дорожке. Может, она все же узнает что-нибудь важное.
Их путь лежал в тенистом полумраке, между укрытых деревьями зданий, у которых Дзюнкецу-ин ускоряла шаг, словно боясь, что ее спутница как следует осмотрится или заговорит с проходящими мимо монахинями.
– А вот и наша обитель, – проговорила она, подводя Рэйко к уменьшенной копии монастыря Дзодзё.
Наконец они расположились в одной из комнат наверху, обставленной с аскетической простотой. За раздвинутыми ставнями располагалась веранда с видом на соломенные крыши остальных строений. Служанка разливала чай. В углах, точно безмолвные стражи, расселись монахини. Только теперь Рэйко заметила, что серое кимоно настоятельницы в отличие от грубых монашеских одеяний сшито из тонкого хлопка с едва заметным волнистым узором, да и ходила она не босиком, а в белых, без единого пятнышка, носках.
– Что же проповедует секта Черного Лотоса? – спросила Рэйко, желая узнать, какие обряды позволили ей снискать признание у народа и что за доктрины разрешают настоятельнице обходить заповедь о попрании мирского тщеславия.
– Наш земной путь преисполнен страдания, – напыщенно изрекла Дзюнкецу-ин. – Страдание происходит от низменных страстей. Избавляясь от них, мы можем прекратить страдать и достигнуть нирваны. Нужно лишь следовать правильному пути...
"Да это постулаты проповеди о четырех благородных истинах! – догадалась Рэйко. – Основы буддийского вероучения".
– Мы верим, что каждый человек способен достичь нирваны и полностью уподобиться Будде, просветленному и всесильному. Заучивание и многократное повторение сутр Черного Лотоса, а также медитация на их темы делают нас сопричастными истине, сокрытой внутри. Чтение сутр подчиняет наш жизненный уклад цели высвобождения энергии, таящейся в сфере неосознанного, где мы можем уловить законченную суть священного текста. Возникающее понимание сродни мистическому взаимопроникновению верующего и сутры, в результате которого он приближается к нирване и сам становится буддой.
– Мне незнакомы сутры Черного Лотоса, – сказала Рэйко. – Они имеют отношение к знаменитым, почитаемым в большинстве других сект сутрам Лотоса? О чем в них говорится?
– Сутры Черного Лотоса – древние, уникальные стихи, обнаруженные нашим наставником. В них утверждается, что верный путь к просветлению состоит из бесконечного множества параллельных, пересекающихся, сходящихся и расходящихся путей, объединяемых в один, и что лишь первосвященник Анраку, бодхисатва Неисчерпаемой Силы, определит, какой из них нам суждено выбрать. – Здесь настоятельница беспокойно заерзала. – Однако все это сложно, объяснение требует немалого времени, а постижение – кропотливого умственного труда. Вы ведь, как я полагаю, хотели узнать о Хару и о пожаре?
– Да, – ответила Рэйко.
От нее не укрылось желание настоятельницы увести разговор от доктрины Черного Лотоса, напоминающей сплав традиционной религии с новой философией. В секте Чистой Земли, представляемой храмом Дзодзё, чтили одноименные сутры и верили, что постоянное призывание Амиды, Будды Неизмеримого Света, помогает людям спастись. Поклонники дзен-буддизма, популярного среди самураев, медитировали ради внезапного прозрения – сатори. Черный Лотос больше всего напоминал секту Нитирэн Сёсю, основанную около четырехсот лет назад одним истовым проповедником и все еще популярную в народе. Последователи Нитирэна твердили слова сутр Лотоса, чтобы достичь просветления. Рэйко читала их и поняла, что никакой тайной истины, которую нельзя было бы выразить словами, в них не содержится. Впрочем, молящимся не обязательно вникать в смысл сутр для того, чтобы самосовершенствоваться. Скорее всего так обстояло дело и с сутрами Черного Лотоса.
Не увидев в практике секты ничего из ряда вон выходящего, Рэйко удивилась, отчего Дзюнкецу-ин отказалась ее обсуждать.
– Я пытаюсь представить, что произошло с Хару после ее отхода ко сну вечером накануне пожара, – молвила она. – Мне нужно знать, видел ли кто ее ночью, до прибытия пожарной бригады?
Настоятельница на миг презрительно поджала губы.
– Хару и вам говорила, что ничего не помнит? Вынуждена вас предупредить: не стоит верить ее россказням. Несмотря на смазливую мордашку, притворства ей не занимать. Если она вам сказала, что пошла спать, как было велено, знайте: она солгала. Ее лживость, строптивость и дерзость всегда доставляли нам массу хлопот. Девчонка нарушает правила без зазрения совести: болтает во время священных обрядов, не выполняет обязанностей, таскает еду из кладовок. Неуклюжа, заносчива, вечно крутится там, куда сиротам ходить запрещено... – Голос настоятельницы дрожал от негодования. – Стоит ее уличить в чем-то, она все отрицает. По утрам сестрам приходится силой вытаскивать ее из постели к молитве, а по ночам она дожидается, пока все заснут, и сбегает из приюта. Вечером перед пожаром было точно так же.
– Откуда вы знаете? – взволнованно спросила Рэйко.
Нарисованный настоятельницей портрет противоречил ее мнению о девушке, равно как и собственным словам Хару, в которых она представала благодарной, преданной благодетелям и покладистой во всех отношениях сиротой. Утверждение о том, что Хару самовольно покидала спальню, также не соответствовало данной ею хронике событий. Слыша рьяные заверения настоятельницы, Рэйко поневоле задумалась: а нет ли у Дзюнкецу-ин личных мотивов очернить Хару в ее глазах?
– Вы это видели?
– Нет, – ответила Дзюнкецу-ин. – Что я, нянька, следить за сиротами? – обронила она спесиво. – Ее поймала храмовая стража, когда она бегала ночами по округе. Оказалось, девчонка путается с послушниками. Мы уже засомневались, что Хару вообще пригодна к монашеской жизни. Именно поэтому ее до сих пор не взяли в послушницы. – Настоятельница злорадно усмехнулась. – Сдается мне, Хару вряд ли поведала вам, почему она, вполне взрослая для принятия пострига, до сих пор обитает в приюте?
Теперь и Рэйко заметила эту странность. Сочтя Хару ребенком, она даже не задумалась, почему та не дала монашеского обета, к чему, по ее словам, стремилась. Да, девушки низших сословий бывали сведущи в плотской любви. Но чтобы Хару, пусть зрелая физически, намеренно совращала послушников?.. Рэйко ужаснулась, едва подумав об этом. Возможно ли, чтобы Дзюнкецу-ин оболгала ее? Неужели она, Рэйко, упустила что-то из их разговора? Неужели чутье сыщицы подвело ее после затянувшегося отпуска?
Скрывая смятение, она произнесла как можно спокойнее:
– Мне потребуются другие свидетели, способные подтвердить испорченность Хару.
– Четверо сидят здесь, перед вами. – Настоятельница обвела жестом монахинь в углах. Те, не дрогнув, встретили взгляд Рэйко.
"Удачное совпадение", – подумала она. Покорные слуги едва ли могли сойти за независимых свидетелей, а явное нежелание Дзюнкецу-ин представить иных усилило ее сомнения в честности настоятельницы.
– Ваш рассказ о недостойном монахини поведении Хару не имеет отношения к поджогу, – возразила Рэйко, понимая что причин обвинять девушку у нее не больше, чем у Дзюнкецу-ин.
В ответ настоятельница произнесла с плохо скрываемым торжеством:
– Дежурная по приюту сказала мне, что тем вечером проверяла сирот в спальне и Хару среди них не было. – Видя озабоченность Рэйко, Дзюнкецу-ин усмехнулась. – Неудивительно, что она и вас провела. Хару – отъявленная лгунья. Если она якобы не помнит событий той ночи, значит, дело нечисто.
Несмотря на потрясение, Рэйко все же не верилось, что Хару могла ее обмануть. Намеки настоятельницы о причастности девушки к пожару тоже звучали неубедительно. Прежде всего требовалось установить, что делала Хару во время своего отсутствия в спальне.
– Может быть, она оказалась там против воли, – предположила Рэйко. – У нее большая шишка на затылке и все тело в ссадинах.
Дзюнкецу-ин вдруг застыла и напряженно отхлебнула из чашки, словно бы в раздумье. Похоже, ей было неизвестно о следах побоев, и новость застала ее врасплох. Однако она быстро нашлась с ответом:
– Хару могла нанести их сама. Мы это уже проходили. Она делала вид, что монах, соблазненный ею, напал на нее первым.
Такое самоистязание представлялось Рэйко немыслимым. Однако использование следов насилия для подтверждения невиновности вкупе с рассказом о потере памяти – доказательства не менее зыбкие. Что, если Хару подожгла дом, а сейчас пытается прикинуться жертвой? Рэйко обуревали противоречивые чувства. Жалость к Хару сменялась осознанием того, сколь недальновидно и опасно придерживаться версии подозреваемого. Нельзя не считаться с обвинениями Дзюнкецу-ин, но попробовать опровергнуть их также необходимо.
– Кто-нибудь видел, как Хару разливала по дому масло и поджигала его? – спросила Рэйко.
Руки Дзюнкецу-ин, белые и холеные, как у высокородной дамы, с силой стиснули чашку. Она прищурилась, словно обдумывая что-то, затем покачала головой:
– Кажется, нет.
Ее ответ отчасти оправдывал Хару, которую люди Сано, изучив картину пожара и опросив обитателей храма, могли связать с преступлением по ошибке.