Король англосаксов

Сеорли пристали к некоторым собратьям, которые облокотившись на низкий забор, устремили взоры на щетинившееся оружием поле. Невдалеке от них и в стороне от толпы стояла в глубокой задумчивости неизвестная женщина, лицо которой было закрыто густым покрывалом.

Между тем как земля дрожала под движением норманнских войск и крики бойцов, как громовые раскаты, носились по воздуху, два отшельника, следовавшие за саксонскими войсками, приехали из окопов к мызе. Не успели они сойти с лошадей, как толпы любопытных окружили их.

– Битва началась, – произнес один из них торжественным голосом. Молитесь за Англию: она никогда еще не была в такой опасности, как теперь.

Незнакомка вздрогнула при этих словах отшельника и поспешила подойти к нему.

– А король?.. Король? – воскликнула она дрожащим голосом. – Где король?

– Дочь моя, – ответил отшельник. – Место короля у своей хоругви, но когда я оставил его, он был во главе передового полка. Где же он теперь это мне неизвестно… но думаю, что там, где битва кипит жарче и опасность грознее…

Старцы сошли с коней и вошли во двор, где их опять окружили жены сражающихся и закидали их вопросами о битве.

Добродушные старцы успокаивали и утешали всех, сколько было возможно, и потом вошли в храм.

В это время сражение разгоралось все жарче.

Обе рати Вильгельма, заключавшие союзные войска, пытались, но напрасно, окружить английский передовой полк и разбить его с тыла. У отважной фаланги не находилось тыла, и она представляла отовсюду плотный фронт. Щиты образовали из нее неприступную стену, Вильгельм знал, что войска его не проникнут к окопам, пока передовой полк стоит твердо на месте. Убедясь в его силе, он счел необходимым изменить образ действия. Он присоединил своих рыцарей к другим отрядам, разбил свое войско на множество колонн и, оставив большие промежутки между стрелками, велел тяжелой пехотой окружить треугольники, прорвать его ряды, чтобы дать коннице возможность идти в атаку.

Гарольд, находясь среди своих кентских удальцов, продолжал ободрять их голосом и рукой. Как только норманны начали приближаться, король соскочил с коня и пошел пешком туда, где должно было ожидать сильнейшего натиска.

Наконец норманны подошли и вступили в рукопашный бой… в сторону дротики и копья! Замахали мечи и секиры. Норманнская пехота валилась как трава под косой, поражаемая твердой рукой ратников Гарольда. Тщетно в промежутках вражеских колонн поражала как гром сила храбрых рыцарей. Тщетно сыпались беспрерывные тучи стрел и сулиц.

Воодушевленные присутствием короля, сражавшегося наравне с простыми ратниками и глаза которого в то же время всегда готовы были предусмотреть опасность, а голос – предупредить о ней, кентийцы дрались отчаянно и в строгом порядке. Норманнская пехота заколебалась и стала отступать. Англичане же, заметив это, удвоили усилия и продолжали теснить врагов шаг за шагом. Воинственный крик саксонцев «вперед, вперед!» раздавался все громче и почти заглушал уже слабеющий клик норманнов: «Эй, Ролло, Ролло!»

– Клянусь небом! – воскликнул Вильгельм. – Наши ратники просто бабы в доспехах!.. Эй, дротики на выручку!.. За мной, в атаку, сиры д-Омаль и де-Литжень!.. за мной Брюс и де-Мортен!.. смелее, де-Гравиль и Гранмениль!

И Вильгельм, во главе своих знаменитейших баронов и рыцарей, налетел как ураган на щиты и дротики саксонцев. Но Гарольд, бывший перед тем в дальних рядах, очутился в одно мгновение на месте опасности. По приказанию его, весь первый ряд опустился на колени, держа перед собой щиты и направив дротики против коней. В то же время второй ряд, схватив секиры в обе руки, наклонился вперед, чтобы рубить и разить, а стрелки, находившиеся в середине треугольника, пустили густой залп стрел – и половина храбрых рыцарей попадала с коней. Брюс зашатался в седле. Секира отсекла правую руку д'Омаля, а Малье де-Гравиль, сбитый с лошади, покатился к ногам Гарольда. Вильгельм же, обладая замечательной силой, сумел пробиться до третьего ряда и разносил всюду смерть своей железной палицей, до тех пор пока не почувствовал, что конь под ним зашатался. Он кинулся назад и едва успел вырваться из тисков неприятеля и ускакать, как конь его, израненый, грохнулся на землю. Рыцари тотчас окружили Вильгельма, и двадцать баронов соскочили с лошадей, чтобы отдать их ему. Он схватил первого попавшегося ему под руку коня и, вскочив на седло, поскакал к своему войску.

В это время де-Гравиль лежал у ног Гарольда: застежки его шлема лопнули от напряжения и шлем свалился с головы. Король уже было хотел поразить его, но, взглянув на рыцаря, узнал в нем своего прежнего гостя.

Подняв руку, чтобы остановить стремление своих ратников, Гарольд обратился к рыцарю:

– Встань и иди к своим, – сказал он. – Нам некогда брать пленных. Ты назвал меня неверным своему слову рыцарем, но как бы там ни было, я саксонец, я помню, что ты был моим гостем и сражался рядом со мной, а потому дарю тебе жизнь. Иди!

Де-Гравиль не сказал ни слова, но умные глаза его устремились на Гарольда с выражением глубокого уважения, смешанного с состраданием. Потом он встал и пошел медленно, ступая по трупам своих земляков.

– Стой! – крикнул Гарольд, обращаясь к стрелкам, направившим свои луки на рыцаря. – Стой! Человек этот отведал нашего хлеба-соли и оказал нам услугу Он уже заплатил свою виру.

И ни один стрелок не пустил стрелы в норманна.

Между тем едва норманнская пехота, уже начавшая отступать, заметила падение Вильгельма, которого узнала по доспехам и лошади, как с громким, отчаянным криком «Герцог убит» поворотилась и пустилась бежать в страшнейшем беспорядке.

Успех явно клонился на сторону саксонцев, и норманны бы потерпели полное поражение, если бы у Гарольда было достаточно конницы для того чтобы воспользоваться критическим моментом, или если бы сам Вильгельм не удержал бегущих, не отбросил бы шлема и не открыл лица, горевшего свирепым, невыразимым гневом.

– Я еще жив, холопы! – закричал он с угрозой. – Смотрите мне в лицо, вожди, которым я прощал все, кроме трусости! Я страшнее для вас, чем эти англосаксы, обреченные небом на казнь и на проклятие! Стыдитесь! Вы норманны? Я краснею за вас!

Упреками и бранью, ласками и угрозами, обещаниями и ударами герцог Вильгельм успел остановить бегущих, построить их в ряды и рассеять их панику Тогда он возвратился к своим отборным рыцарям и стал следить за битвой. Он заметил проход, который саксонский передовой полк, двинувшись за бегущими, оставил без прикрытия. Он слегка призадумался, и лицо его вдруг заметно просияло. Увидев де-Гравиля, сидевшего опять спокойно на коне, он подозвал его и произнес отрывисто:

– Клянусь небом, мой милый, мы думали, что ты переселился в вечность!. Ты жив и можешь еще сделаться английским графом… Поезжай к Фиц-Осборну и скажи ему следующее; «Смелость города берет…» Не медли ни минуты!

Де-Гравиль поклонился и полетел стрелой.

– Ну, храбрые вожди, – сказал весело Вильгельм, застегивая шлем, – до сих пор шла закуска, а теперь пойдет пир… Сир де-Танкарвил, передай всем приказ: в атаку, на хоругвь!

Этот приказ пронесся по норманнским рядам, раздался конский топот, и все рыцарство Вильгельма понеслось по равнине.

Гарольд угадал цель этого движения. Он понял, что его присутствие нужнее вблизи окопов, чем во главе передового полка. Остановив отряд, он поручил его начальству Леофвайна и еще раз кратко, но убедительно повторил своим ратникам увещание – не расстраивать своего треугольника, в котором заключалась их сила против конницы, да и против численного превосходства противника. Он вскочил на коня и, перескакав с Гасконом обширную равнину, принужден был сделать громадный объезд, чтобы попасть в тыл окопов. Проезжая близ мызы, он заметил в толпе множество женских платьев. Гакон сказал ему:

– Жены ждут возвращения мужей после победы.

– Или будут искать мужей между убитыми, – ответил Гарольд. – Что если мы падем, будет ли кто-нибудь искать нас в грудах трупов?

Он почти не успел произнести этих слов, как увидел вдруг женщину, сидевшую под одиноким терновым кустом, невдалеке от окопов. Король посмотрел пристально на эту неподвижную, безмолвную фигуру, но лицо ее было закрыто покрывалом.

– Бедняжка! – прошептал он. – Счастье и жизнь ее зависят, может быть, от исхода сражения… Дальше, дальше! – воскликнул он. – Сражение приближается в направлении к окнам!

Услышав этот голос, женщина быстро встала и протянула руки. Но саксонские вожди повернули к окнам и не могли, конечно, видеть ее движения, а топот лошадей и грозный гул сражения заглушили ее слабый и болезненный крик.

– Мне пришлось еще раз услышать его голос! – прошептала она и уселась опять под терновым кустом.

Когда Гарольд и Гакон въехали в окопы и сошли с лошадей, громкий клик: «Король, король! за права отцов!» – раздался вдруг в рядах и ободрил тыл войска, на который всей силой напирали норманны.

Плетень был уже заметно поврежден и изрублен мечами норманнов, когда Гарольд явился в самый разгар сражения. С появлением его ход дела изменился: из смельчаков, пробившихся во внутренность окопов, не вышел ни один: люди, лошади и доспехи валились под ударами секир, так что Вильгельм был вынужден отойти с убеждением, что такие окопы и с такими защитниками нельзя одолеть конницей. Медленно спустились рыцари по косогору, а англичане, ободренные их отступлением, готовы были выйти из своих укреплений и пуститься в погоню, если б голос Гарольда не удержал их. Пользуясь этим отдыхом, король велел заняться исправлением плетня. Когда все было кончено, он обратился к Гакону и окружившим танам и сказал с живейшей радостью:

– Мы можем еще выиграть это сражение… нынче мой счастливый день. День, в котором доныне все мои предприятия были всегда удачны. Да, кстати, ведь сегодня день моего рождения!

– Твоего рождения? – воскликнул Гакон с глубоким удивлением.

– Да. Разве ты не знал?

– Нет, не знал… А ведь странно! Ведь нынче же день рождения Вильгельма… Что сказали бы астрологи о таком совпадении?

Забрало скрыло внезапную и ужасную бледность, покрывшую при этом все лицо короля. Загадочное совпадение, виденное им в юности, ожило в его памяти, ему опять представилась таинственная рука из-за темного облака… в ушах снова раздался таинственный голос. «Вот звезда, озарившая рождение победителя!» – опять слышались ему слова Хильды, когда она рассказывала значение сновидения. Послышалась ему загадочная песня, которую тогда пропела ему вала. Эта песнь леденила теперь кровь в жилах, глухо, мрачно звучала она посреди гула битвы.

И главу твою с короноюСиле век не разлучить!Пока кости хладных труповМирно спят на дне могилИ пылая жаждой мести,Не тревожат жизни пир.Если ж солнце в час полночныйСвод небесный озаритИ меж ним и бледным месяцемБой ужасный закипит,Трепещи! Тогда в могилахКости мертвых встрепенутсяИ, как дух опустошенья,Над живыми пронесутся.

Шум и крики в отдалении поля, победный клик норманнов, пробудили короля и напомнили ему печальную действительность. В словах, переданных де-Гравилем Фиц-Осборну, заключалось приказание привести в исполнение придуманную заранее хитрость: сделать нападение на саксонский передовой полк и обратиться потом в притворное бегство. Комедия была сыграна так естественно, что, несмотря на приказ короля и на слова Леофвайна, смелые англичане, разгоряченные борьбой и победой, бросились за бегущими, и тем еще запальчивее, что норманны по-видимому, направились туда, где было много скрытых и опасных провалов, в которые саксонцы надеялись загнать их. Эта роковая ошибка случилась в самое время, когда Вильгельм с своими рыцарями был отбит от окопов. С громким хохотом злобной радости указал он им на саксонцев, пришпорил коня и присоединился со своими рыцарями к пуатуинской и булонской коннице, бросившейся в тыл расстроенного отряда. Норманнская пехота повернула назад, а конница, в свою очередь, уже вылетела внезапно из кустарника близь провалов. Непобедимый полк был окружен и смят, а конница давила его со всех сторон.

Одни суррейская и суссекская дружины остались на местах под командой Гурта, но им пришлось идти на выручку товарищей. Их приход прекратил кровавую резню и видоизменил положение дела. Пользуясь знанием местности, Гурт завлек неприятеля на крытые провалы, вблизи его засады. Его погибло такое несметное число, что, по словам летописца, провалы были набиты его трупами вровень с равниной. Однако несмотря на истребление, саксонцы не могли бороться с таким страшным числом своих врагов. В это время отряд под начальством Мартеля занял, по приказанию герцога, пространство, оставшееся свободным между окопами и местом, где происходила борьба, так что когда Гарольд взглянул, все подножие холма было опоясано сталью, и ему не осталось надежды помочь передовому полку. Он стоял неподвижно и смотрел на происходившее. Только движение рук и подавленные восклицания выдавали сменявшиеся в его сердце надежду и страх. Наконец он воскликнул:

– Молодец Гурт! Храбрый Леофвайн!.. взгляните на их хоругви… вправо…. влево!.. Превосходно, Вебба!.. А, они идут сюда?!.. Клин смыкается… прорезывает себе путь сквозь шеренгу врагов…

Действительно, разрозненные остатки англичан, не имея возможности соединиться, построились в несколько мелких отрядов, в виде неизменного клина, и, подняв щиты над головами, осыпаемые градом стрел, шли с разных сторон к окопам. Перед ними был грозный отряд Мартеля, а сзади их преследовали бесчисленные полчища герцога норманнского. Король не мог терпеть дольше. Он выбрал пятьсот еще довольно свежих и мужественных людей и, приказав остальным стоять твердо, спустился с холма и внезапно ударил в тыл отряда Мартеля, состоявшего наполовину из норманнов и бретонцев.

Эта вылазка была в полном смысле отчаянная, но, сделанная вовремя, она способствовала к отступлению разрозненных саксонцев и прикрывала его. Многие, правда, были отрезаны, но Гурту и Леофвайну удалось прорваться со своими отрядами к Гарольду и вступить в окопы. Вслед за ними ворвались и ближайшие неприятельские ряды, но они тотчас же были вытеснены обратно, при радостных кликах англичан.

Но, к сожалению, спаслось немного удальцов, несмотря на помощь Гарольда, и не оставалось никакой надежды, чтобы оставшиеся еще в живых и разбросанные по равнине отряды, могли присоединиться к ним.

А в этих разбросанных остатках находились едва ли не единственные люди, которые, видя невозможность победы и пользуясь своим знанием местности, спаслись бегством с англосакского поля. Но в окопах никто не унывал. Было уже далеко за полдень, а даже внешние окопы были еще не тронуты. Позиция казалось неприступной, как каменная крепость. Смелейшие из норманнов приходили в уныние при взгляде на холм, от которого был отбит сам герцог. Вильгельм в последней схватке получил несколько ран, и под ним были убиты три лошади.

Множество славнейших рыцарей и баронов заплатили жизнью за свою отвагу в этот печальный день. Вильгельм, после истребления почти половины английского войска, со стыдом и гневом слышал громкий ропот норманнов, при мысли о приступе к высотам, на которых находились остатки неустрашимых врагов. В эту решительную минуту брат герцога, бывший до тех пор в тылу со служителями, следовавшими за ним в поход, выехал в открытое поле, где все отряды приводили в порядок строй. Под белой мантией епископа был тяжелый панцирь. Но шлем не покрывал его головы, в правой руке его был меч, на левой же руке моталась огромная палица на ремне. За Одо шел весь запасной полк, еще не участвовавший в битве и потому не разделявший того ужаса, который был наведен на другие отряды стойкостью саксонцев.

– Что это значит? – воскликнул гневно Одо при виде расстройства воинов. – Вы задумываетесь? В тот момент, когда колосья скошены и вам предстоит только собирать жатву?.. Как?! Вы робеете, вы, потомки Одина?

Смотрите: я еду рядом с братом, без шлема, но с мечом в руке. Вперед же, ратники, вперед и знайте: что кто отказывается служить Богу и государю – негодяй и предатель!

Эти слова, дышавшие негодованием, а также прибытие свежих сил, приведенных прелатом, подняли упавший дух войска.

Вся армия герцога, колонны которой покрывали обширную равнину, дружно двинулись к окопам. Убедившись, что конница не принесет пользы до тех пор, пока не будут разрушены окопы, Вильгельм выдвинул вперед всю тяжелую пехоту и стрелков и приказал им идти на пролом окопов, входы которых были тщательно забиты.

Когда норманны начали выбираться на косогор, Гарольд обернулся к находившемуся близ него племяннику.

– Где твоя секира? – спросил он.

– Гарольд, – ответил мрачно юноша, – я не взял секиры, потому что желаю быть твоим щитоносцем. Ты должен до конца сражения иметь обе руки свободными для секиры, а щит стеснил бы тебя. Бейся же ты, а я буду закрывать тебя.

– Значит, ты в самом деле любишь меня, сын Свена, а я, признаюсь откровенно, иногда сомневался в этом.

– В таком случае ты был не прав, – возразил Гакон, устремив свой грустный взгляд на дядю. – Ты был не прав, потому что я люблю тебя, люблю себя, как свою жизнь! Вместе с твоей жизнью прекратится и моя: закрывая грудь Гарольда, щит Гакона будет защищать его собственное сердце!

Король с чувством сжал руку этого прекрасного, но уже обреченного роком на смерть, юношу.

– Бедный мальчик! – проговорил задумчиво Гарольд. – Я бы сказал тебе на это, что тебе еще рано умирать, но к чему жизнь, если нам суждено быть побежденными и кто знает, не пожалеют ли многие, что пережили этот печальный день.

Глубокий вздох вырвался из груди Гарольда, но он постарался подавить волнение и кинулся на окопы, над которыми заблестел шлем. Очутиться около врага, сразить его было для короля делом одного мгновения, но шлемы следуют за шлемами, неприятели идут один вслед за другим, как стая голодных волков. Туча метких стрел носится по воздуху и поражает англосаксов. Напрасно последние совершают чудеса храбрости! Напрасны все их усилия! Норманны мужественно подвигаются вперед. Передние ряды падают под секирами саксонцев. Но на место павших, являются новые тысячи, и первый ряд окопов взят. Он пробит натиском и завален трупами.

– Смелее, мои бароны! – раздается голос герцога.

– Да-да, смелее, сыны Одина! – вторит вслед за ним как эхо Одо.

Первого окопа как не бывало. Саксонцы отстаивают вершок за вершком, шаг за шагом. Но многочисленность врагов заставляет их отступить во второй окоп. Но и тут продолжается то же самое, та же борьба, тот же крик и рев… Вот и второй окоп сокрушен, как и первый. Саксонцы запираются в третий… вот перед норманнами гордо развивается хоругвь короля саксонского. Золотое шитье и таинственные каменья горят в лучах заходящего солнца. Вокруг Гарольда собрались последние остатки английских сил – запасной полк: герои, не испытавшие еще поражения, свежие и не утомленные еще сражением. Окопы здесь толще и плотнее, крепче и выше, – перед ними сам Вильгельм останавливается в нерешительности, а Одо подавляет восклицание, неприличное его устам.

Перед самой хоругвью, впереди ее защитников, находились Гурт, Леофвайн, Гарольд и Гакон. Король, волнуемый мрачным предчувствием, опирался на секиру, потому что он был сильно изранен во многих местах и кровь сочилась сквозь кольца и швы его доспехов.

– Живи, Гарольд, живи! Пока ты жив, врагу не одолеть, не покорить Англию.

Стрелков в английском войске было немного, с самого начала битвы большая часть их находилась в авангарде, а те, которые остались в окопах, давно уже остались без стрел, и неприятель мог на мгновение приостановить действия, чтобы перевести дух. А между тем норманнские стрелы продолжали по-прежнему сыпаться как град. Но герцог заметил, что все они втыкались в высокий плетень, не нанося желаемого вреда.

Он призадумался и призвал трех стрелецких начальников.

– Разве вы не видите, – сказал им герцог, – что ваши стрелы и сулицы без пользы вонзаются в ивовый плетень? Стреляйте вверх, и пусть стрелы падают в окопы сверху, как месть духов, – прямо с неба!.. Эй, стрелок, подай сюда лук… Вот так!

Не сходя с коня, Вильгельм натянул лук, и стрела, взвившись вверх, опустилась в самую середину запасного полка, вблизи хоругви.

– Пусть хоругвь будет нам мишенью, – проговорил серьезно герцог.

Стрелки удалились, и через несколько минут железный дождь полился на головы саксонцев и датчан, пробивая их кожаные шапки и железные шлемы. Внезапность заставила их взглянуть вверх. Тяжелый стон многих людей раздался из окопов.

– Теперь, – сказал Вильгельм, – им остается одно: или закрывать себя щитами, оставляя секиры без употребления, или разить и гибнуть под стрелами… Теперь скорее на окопы! На той хоругви я уже вижу ожидающую меня корону!

Однако англичане все еще стоят непоколебимо за толстыми и плотными плетнями, никакое оружие не устрашает их, кроме стрел. Каждый враг, дерзающий взбираться на окоп, в то же мгновение падает к ногам испуганных коней. Между тем солнце склоняется все ниже и ниже к багровому горизонту, и скоро, скоро наступит ночь.

– Мужайтесь! – кричит Гарольд. – Держитесь только до ночи – и вы спасены!.. Еще час мужества и вы спасете отечество.

– Гарольд и Англия! – раздается в ответ. Отраженный опять, герцог норманнский решается еще раз прибегнуть к своей ужасной хитрости. Он заметил часть окопа, более отдаленную от Гарольда, ободряющий голос которого, несмотря на гул битвы, не раз уже доносился отчетливо до ушей Вильгельма. В этом месте окоп был слабее и грунт немного ниже. Но его оберегали люди, на опытность которых Гарольд мог вполне рассчитывать, – то были англодатчане его графства в восточной Англии. Туда-то герцог отправил отборный отряд пехоты, и отряд стрелков. В то же время брат его повел отряд рыцарей, под начальством Рожера де-Богена, на соседние высоты (где в настоящее время находился городок Бетль), для наблюдения и содействия этому плану.

Подступив к назначенному месту, пехота после краткого, но отчаянного боя успела сделать в укреплениях большой пролом. Но эта временная удача не сломила, а, напротив, усилила упорство осажденных, и неприятель, теснясь вокруг пролома, валился под их секирами. Наконец тяжелая норманнская пехота начинает, видимо, колебаться и подаваться назад… еще немного времени, и она начинает отступать в беспорядке по косогору. Одни только стрелки продолжают бодро стоять на половине косогора. Англичанам кажется, что им будет нетрудно уничтожить этот отряд… они не могут противиться искушению. Измученные и озлобленные тучей стрел, от которых им нет никакой защиты, англодатчане бросаются вслед за норманнской пехотой и, пылая желанием изрубить стрелков, оставляют провал без прикрытия.

– Вперед! – восклицает герцог, заметив их оплошность и поскакав к провалу.

– Вперед! – повторяет брат его. – Вперед. Мертвые восстали из могил и несут гибель и смерть живым!

Воодушевленные этими воззваниями, бароны и рыцари кипят отвагой и следуют за Вильгельмом и Одо. Но Гарольд уже у провала и собрал горсть удальцов, готовых восстановить разрушенные укрепления.

– Смыкай щиты! Держись крепче! – кричит король. Перед ним на прекрасных боевых конях очутились Брюс и Гранмениль. Увидев Гарольда, они направили на него свои дротики, но Гакон закрывал его щитом. Схватив секиру в обе руки, король взмахнул ею – и крепкий дротик Гранмениля разлетелся вдребезги, он взмахнул еще раз – и конь Брюса грохнулся с разбитым черепом на землю, увлекая за собой и всадника.

Но удар меча де-Лаци перерубил щит Гакона и принудил самого молодого витязя упасть на колени.

Со сверкающими мечами и разнося повсюду смерть и ужас, норманны пытаются войти в пролом.

– Голову, береги голову! – слышится королю отчаянный крик Гакона.

При этом предостережении Гарольд поднимает свои сверкающие глаза… Но что же вдруг останавливает его? Зачем он выпускает из рук грозную секиру? В тот самый момент, как он взглянул наверх, опустилась со свистом стрела, прямо ему в лицо, и вонзилась в его отважный глаз.

Король зашатался, отскочил назад и упал к подножию своей хоругви. Дрожа от боли, он схватывает и переламывает древко стрелы, но острие осталось в глазу. Гурт с отчаяньем наклонился над братом.

– Продолжай битву! – произнес Гарольд чуть слышным голосом, – старайся скрыть мою смерть от войска!.. За свободу!.. За спасение Англии!.. Горе!.. Горе нам!..

Собрав последние усилия, король вскочил на ноги, но почти в то же мгновение свалился опять, но на этот раз уже мертвым.

В то же время дружный напор норманнской конницы к хоругви опрокинул целый ряд ее защитников и завалил ими тело сраженного короля.

Первым был сражен несчастный Гакон. Шлем молодого человека был разрублен пополам, лицо его струилось кровью, но и в бледности смерти оно сохранило выражение того же невозмутимого спокойствия, которым отличалось при жизни. Он упал головой на грудь Гарольда, с любовью прижал свои губы к щеке короля и, глубоко вздохнув, переселился в вечность.