- -
- 100%
- +
АНГЕЛЫ ОТПЕВАЮТ ВСЕХ ПОДРЯД
ОСТРОСЮЖЕТНЫЙ РОМАН
ГЛАВА 1
«Треск костей заглушил грохот выстрелов… Я был убит дважды. Предательством Таис и пулей в голову…
Когда Таис поняла, что у меня кончились патроны, черный зрачок ее автомата взглянул мне в глаза, и плюнул оранжевым огнем…
Все кончено… никто не узнает правду о моей любви. В Раю меня не ждут, в раю не до любви, но едва ли все муки Ада сравнятся с моей последней болью, болью предательства любимой женщины»…
Начало канадского детектива было в другой половине разорванной пополам книжки. Тимофей еще раз пошарил под сиденьем, где нашел окончание триллера безвестного автора. Пусто. Разочарованно вздохнув, похлопал себя по карманам: вот теперь бы самое время покурить. Но сигареты – ёк, а денег только на цветы.
Лететь еще часа четыре. Кровач сладко потянулся, закрыл глаза. Вот и кончилась разлука. Командировка в Находку была успешной. Он вез для института большой заказ. Его ждала премия в полдоклада. Но о премии он перестал думать, едва во Владивостоке плюхнулся в шикарное кресло салона первого класса. Не до того… Воображение, в который раз, проигрывало скорую встречу с женой. Он тонул в воображаемых объятьях любимой Сусанны…
На этот раз все было иначе. Мелкая зыбь любовной неутоленной страсти, на этот раз не искажала вызванное за тысячи километров видение жены. Сердце без суеты вглядывалось в любимые очи, полные ответного ожидания и нежности. Видимо, впервые сердечные чувства возобладали над его нетерпеливой, неразборчивой чувственностью. Невиданное дело, в командировке он впервые не изменил жене… Ах, господи, скорее бы посадка!
В натужный стон турбин самолета из-за спины Кровача вплетался "леденящий душу", полуобморочный треп двух молодых женщин. Повествовала женщина с вологодским акцентом. Голос неполовозрелый. Тонкий, вибрирующий от волнения. Сопереживающие комментарии то и дело вставляла, более дородная тетка Маргарита с прокуренным голосиной.
Речь шла о кровожадном сексуальном маньяке, больше года державшем в страхе женское население Орехово-Борисово. На суде этого извращенца за ласковый голос прозвали Ореховским Соловьем.
Отличала педофила необычайное тщеславие. Где только не прятал подонок трупы несовершеннолетних белокурых девочек. Под корни деревьев в Измайловском парке, под кусты роз в Сокольниках, в детские песочницы закапывал. И каждый раз оставлял поблизости какую-нибудь хорошо заметную улику. Он играл с милицией в поддавки и, тем не менее, выслеживали его сыскари почти два года. Вырвавшееся у прокурора словечко "неуловимый" маньяк воспринял как самую высокую в его жизни награду.
.
Кровавые подробности надругательства над незрелой женской плотью живописались вологжанкой, прямо-таки, сладострастно… Она обмирала от ужаса. Она была бессильна перед дьявольской силой ущербного любопытства. Любопытство воспаляло в ней приступ неодолимого желания вновь и вновь, рассказывая, насладиться возбуждающим страхом трепетом перед демонической сексуальной страстью живодера-насильника.
– Я не могу, я больше не могу, – переведя дух, поминала всех святых вологжанка, – такой симпатичный с виду парень… Ну чего ему не хватало… С ним и так любая женщина пошла бы.
– Блондин? Брюнет? – гудела Маргарита.
– Стриженый под ноль шатен в парике. Одна школьница выжила. Парик-то и узнала . Ты бы посмотрела на фотографию ее грудей, ножницами, мерзавец, кромсал. Девочка опознала парик на спектакле по телику, а до суда не дожила. Утопилась, бедненькая…
– Ну, блин! Ножницами, говоришь? Ножницы, поди, портновские!– С деловым вожделением криминалиста-любителя выясняла Маргарита изуверские подробности злодеяний. – – Ага, нашли ножницы.
– Да иди ты, актер, что ли?
– Как я рыдала! Как я рыдала на суде… Да, артист с детского театра… Уж как он каялся, весь зал плакал навзрыд… Я больше не выдержу… Он плачет, так рыдает: что я могу поделать, если мне все время "этого дела" хочется… А после "того" хочется видеть парное мясо… Все кричал-то: не виноватый, не виноватый! Бог меня таким создал! С Господа Бога и спрашивайте!
– Ну воще! Так и сказал – парное мясо? С ума мужики посходили! Остались одни импотенты и педерасты. Может ты, подруга, хочешь валидол пососать, – предложила басовитая Маргарита, – или конфету дать?
– Ой мне плохо! – А как убивал-то.
– Он душил-то девчонку своим галстуком. А когда ямки-то откопали в парке, под сценой летнего театра!…
– Господи! Да что ты! Под сценой?!
– Я не могу! Что было, что было… Один молодой лейтенант как схватил пистолет, стал стрелять – едва отняли… А в ямке-то одни белые косточки… Говорили, мясо-то он так аккуратненько-то срезывал и продавал шашлычнику-то Ахмаду, на трассе Москва-Ярославль который, а сам, божился, – не ел… Я не могу! Своими руками расстреляла бы на месте!
– Ну, это уж слишком. Брехня это.
– А мы-то, идиоты, как на дачу едем, так у Махмада этого шашлыки эти ели… Ой не могу… Как я услыхала-то про Махмада, так меня в суде-то прямо так и вырвало… Весь пол облевала, так неудобно…
Тимофея замутило. Он тяжело вздохнул и с трудом проглотил подкативший к горлу комок отвращения. " Какие женщины отчаянные, однако. А ведь я убийцу застрелить не смог бы". – Подумал он…
– Боже мой! Какой вздох! Самолет покачнулся от сострадания. – Проговорила соседка Тимофея, оторвавшись от окна.
– Извините, от этих подробностей кишки комом сворачиваются…
– Какие вы, мужчины, стали слабонервные… Кстати, посмотрите-ка вот на того субъекта в светлой засаленной куртке… В первом ряду справа, среднее кресло. Я давно за ним наблюдаю, все не могу понять, как этот оборвыш затесался в салон первого класса. Нет, я не ханжа, но что-то меня в нем раздражает.
– Возможно, это старатель летит с Колымы в столицу, промотать по кабакам намытые самородки. – Рассеянно ответил Кровач. – Я видел таких бичей в Магадане. С виду – оборвыш, а карманы набиты золотом… Впрочем, для старателя у него борода жидковата. Те отпускают бороду лопатой, а у этого всего лишь, щетина недельная.
– Вот и я о том же. Что-то тут не то.
Эта печальная очаровашка еще в аэропорту приглянулась Тимофею сытой красотой. Тимофей не сомневался: при желании он в два счета снял бы скучающую дамочку… К концу полета они обменялись бы телефонами. Когда-нибудь, в дождливую осеннюю пору, позвонили бы друг другу. Поделились бы беспричинной, пикантной грустью. Потом посидели бы в кафе…
Конечно же он сводил бы ее в притон геев, в кафе Голубые Очи. Экзотика мужеложства очень возбуждает женщин. Они чувствуют ущемление своих, казалось неоспоримых, прав на мужчину. Повозмущавшись, становятся куда покладистее. Потом… Парочка все более коротких свиданий… Охлаждение и дружелюбное расставание…
Господи, бред какой-то. На этот раз он не собирался проявлять инициативу. Разве что дама сама завяжет первый, самый обворожительный узелок нового романа. Впрочем, и это теперь ни к чему… Он так стремительно приближался к дому! Сердце щемит, щемит.
Кровач привел спинку кресла в вертикальное положение, одернул пиджак и все-таки улыбнулся соседке, которой надоело таращиться в иллюминатор на бесконечную тундру с бесчисленными воронками незрячих озер. Двусмысленно
– Позвольте представиться… Тимофей Савельевич Кровач… Заурядный инженер на почтовом ящике…
– Василиса… Прокофьевна… Пианистка. Не скрывайте улыбки, я привыкла к смешливой реакции на мое старомодное имя…
– Отчество особенно по-домашнему звучит… Какое необычное дорожное знакомство… Душа заурчала котенком…
– Где еще отведешь душу как не в дороге. Занятно? Русская расхлябанность кончается дорожными исповедями… Половину своей жизни я провела на гастролях и прошла великолепную школу физиогномики… Заурядный он. Впрочем, я не боюсь скоротечного приятельства. У вас открытое лицо, осмысленный взгляд, я бы сказала уютный… Знаем мы вас, заурядных
Неожиданно сочувственная улыбка скатилась с лица дамы. Лицо помрачнело, словно незнакомка укоряла себя за то, что отвлеклась от своей печали.
– У Сени моего инфаркт… Это мой муж… Вот лечу, как осиновый лист дрожу…
– О, а нервы у вас нейлоновые! Посмотришь – вы сама скучающая невозмутимость!
– Маска. Концертная маска, не больше. Если что – я не переживу… Не могу заучить лицемерную улыбку оптимизма… Как? Как уйти от навязчивых предчувствий беды, когда нет перед тобой рояля… Вы понимаете...... Мысленно проигрываю Шопена – не помогает… Без рояля я беззащитна перед бескрайней пустыней одиночества… Сегодня весь окружающий мир реальности для меня – пустыня.
– Сочувствую, мадам. – Проникновенно шепнул Тимофей, бархатом своего голоса выстилая путь к сердцу Вассы.
– Простите, у вас такой счастливый вид… Понимаю, Вас ждет любимая женщина…
– Я и Сусанна до безобразия привыкли друг к другу, так привыкли, что привычка стала обкрадывать нашу любовь. Чувствую, – нас ждут какие-то необыкновенные перемены. Нам предстоит столько наверстать…
– Ну, это обычные проделки разлуки.
– Нет, нет! Тут что-то другое. Теперь я полностью отказался от мужского эгоизма. Я влип окончательно. Откровенно говоря, в тайне и у меня, и у Сусанны теплилась некоторая отдельная личная жизнь. А теперь лечу домой как на первое свидание.
–О, да вы волокита.
– Был волокитой. Не сексуальным экстремистом, нет, скорее шаркуном был. Был… И Сусанне нет-нет да позвонит кто-нибудь из прежних поклонников. А то и письмишко пожалует… Как это смешно… Ей до сих пор мужики проходу не дают. Сусанне принадлежит во мне – все, а мне в ней – что она позволит.
– Не очень-то много, – печально заметила Васса. – Ваша жена, наверное, красавица?
– Не то слово! – подыскивая единственно верный эпитет, Кровач пощелкал сухими длинными пальцами. В нахлынувшем волнении Тимофей перешел на шепот.
– У Создателя в работе тоже случаются моменты, иногда и ему приспичит щегольнуть мастерством. Он лепил мою Сусанну именно в такую минуту озарения.
– Ого! Лихо!
– Я уверен, – господь подарил ее изящной шее лишний позвонок, позвонок избранности… Удлиненная узкая кисть руки… Длинноногая. Одиннадцать просветов между ног. Бесподобная лодыжка и в то же время хорошо развитые бедра, полнолунная грудь… Фигурка, словом, как у балерины, только не тощая.
– Ну, с вами все ясно!.. Вы так сочно описываете жену… Извините… Все же этот колымский бродяга с первого ряда меня чем-то нервирует. У него нехорошая биоэнергетика… Вы не находите?
– Да нет, мужик, как мужик. Правда ерзает как на иголках… – Тимофей присмотрелся к бродяге повнимательнее. – А что ежели это наркоман, ждет, не дождется посадки, чтобы заломить косячок с травкой?
– Нет, нет! Наркоманов я знаю, они какие-то вареные, а этот какой-то колючий… Бомж, не бомж…
Тимофей привстал, Чтобы получше рассмотреть опасного пассажира, но Василиса подергала его за полу пиджака.
– Господи, вы привлекаете к себе излишнее внимание… Лучше расскажите мне еще о вашей жизни. Вы не боитесь стать Скупым Рыцарем около несметной Красоты вашей супруги?
– Это последний мой страх. Боюсь! Заслужил ли я право пользоваться такой Красотой! А ведь пользуюсь! Пользуюсь ненасытно! Как посмотрю утром на Сусанну – под глазами сине, идет в ванную, истерзанная любовью, – ее пошатывает… Так жалко… И жалко, и страшновато за себя… Женщине такой красоты нужно иметь при себе вечно юного обожателя.
– Хотите сказать – богатенького обожателя?…
– Вот именно. А я? Много ли может дать женщине простой инженер на окладе? Не любят меня мани-мани? Я так волнуюсь… Кстати, я и художником не стал только потому, что это поприще не обеспечивает ни материальной, ни моральной стабильности. Насмотрелся я на своего дядьку Кирилла. Отличный график, а живет кое-как… А ведь меня хвалили настоящие знатоки живописи. Мои работы маслом два раза выставлялись на Кузнецком мосту. Правда, под фамилией дядьки Кирилла. Глупо? Да?
– Не думаю. Скорее любопытно… – Васса запнулась… – Любопытно наблюдать, как очаровательные дамочки создают у влюбленных мужей бедняцкие комплексы неполноценности.
Васса страдальчески сморщилась, передернула плечами и с вызовом посмотрела на попутчика.
– Вы вот за деньгами не гоняетесь. Создали хорошую семью и не боитесь превратностей капризной нашей судьбы. А я уверена – бедность убивает любовь.
– Возможно… – Задумчиво проговорил Кровач. Сусанна обожает бижутерию, а я мечтаю выбросить эти побрякушки ко всем чертям, осыпать Суси неподдельными украшениями, одеть в драгоценные меха, купить наилучшую косметику, особенно, признаюсь, лучшее белье…
– О, да! Мечты настоящего мужчины…
–Ай, перестаньте, девушка… Остается пуститься в разбой. Да вот убить, не способен, да и таланта воровского нет. Не способен, по большому счету, оттяпать у государства приличный кусок… Эх, ма! Выше начальника отдела мне никогда не подняться. Хлебные места достаются родственникам хозяев, а гений из меня уже не вылупится… Дали бы хотя бы подхалтурить, так нет, выжимают хозяева все соки до капли. А свистнуть для продажи в нашем институте нечего Все ценное давно растащили наши новые институтские воротилы. Загнать разве на толчке мой компьютер? Да и это уметь нужно.
– Попробуйте стать хакером. Ограбление банка с помощью компьютера, это так модно…
– Признаться, – я не прочь бы взломать какой-нибудь банчишко. И, наверное, смог бы поживиться, но трусишка я. Панически побаиваюсь играть в эти игры. Уж слишком увлекательное развлечение.
– А мой Сеня ничего не боится. Он проворачивает такие делишки… Миллионами ворочает. Я с ума схожу, неужели он останется инвалидом на всю жизнь…
Тимофей вытянулся в кресле, запрокинул голову, смежил веки. Васса отвернулась к иллюминатору и беззвучно заплакала… То и дело промокала глаза платочком.
– Сусанна стоически переносит нашу нищету. – Мечтательно продолжил Кровач, не открывая глаз. – Голубка часто шепчет мне: я верю в тебя! Любовь Сусанны, конечно же, вдохновляет, я работаю как проклятый, но удовлетворение от моих трудов я получаю один и то, в основном, моральное. Что дает мой трудоголизм Сусанне? Да что там! Паразитом себя чувствуешь… Получается, я обкрадываю Сусанну. Сердце томится. Сердце понимает – красота жены это единственный праздник, который, будем считать, – для тебя одного. Праздник, а я едва способен обеспечить Красоте жены скромные совковские будни… Ей богу противно!
– Она вас любит? – спросила Василиса мокрым голосом и шмыгнула носом.
– Надеюсь. Время покажет.
– Да уж, рядом с вашей прелестницей… нелегко загадывать о будущем…
Кровач почувствовал, как дернулась Васса, зачем-то надела очки. Она поздновато сообразила, что допустила бестактность и ждала возражений. Но Кровач промолчал. Время вновь налилось тяжелой неподвижностью. Лайнер как прилип к этой тундре… От горизонта до горизонта – одни мутные воронки озер… Как после бомбежки…
– Мне приснился в гостинице перед рассветом нехороший сон. – Неожиданно Васса схватила Тимофея за локоть и щекой прижалась к его плечу. – Это вещий сон. Он приходит, как добрый прорицатель, предупредить меня, а я его до смерти боюсь.
– Не надо, не надо, голубушка, – Тимофей погладил руку Вассы. – Страхи как магнитом притягивают к нам несчастья. Я это по себе знаю…
– Мне приснился рояль. Да, да, мой старый домашний рояль… Он был на четырех ножках, а черные диезы были желтыми…
– И это все? – усмехнулся Кровач.
– Но это же страшно! – воскликнула Васса, зажимая рот ладошкой. – А еще этот бродяга… Смотрите, он все озирается… Сегодня обязательно случится несчастье. Вспомните, Наш самолет держали на взлетной полосе лишних двадцать минут. Я проверила по своим часам. Это ненормально… Я такая трусиха…
– Хватит каркать, женщина! Вы здесь не одна. – Пробасила собеседница вологжанки.
Василиса достала сильно надушенный лавандой платочек.
– Посмотрите, вон впереди встал еще один неприятный тип. Прилизанный. Маленькие злые глазки. Пустые как замочная скважина. Такие вечно приносят мне несчастья.
По проходу, прижимая руку к низу живота, быстро прошел невысокий толстяк, без пиджака, в синей рубашке, с красными подтяжками. Круглое, страдающее лицо его было скорее забавным, чем отталкивающим…
– Не понял. У колобка, похоже,
– Я про другого, что крайний в первом ряду слева от прохода. Он следит за толстяком. Поверьте мне, это бандит.
Стюардесса, позванивая пустыми бутылками, уже подкатывала столик к своей кухоньке, когда из кресла первого ряда поднялся заросший щетиной, замызганный парень в светлой драной ветровке, принятый Вассой за бомжа. Он схватил с самокатного столика полупустую бутылку шампанского. Хрястнул ею по лысой макушке своего соседа в хромовой кожанке… Розовая лысина, в венчике золотистого пушка, как тонзура у католического монаха, сначала поседела от вскипевшей пены шампанского… Потом заалела от крови как маков цвет. Бомж хищно смотрел на остаток бутылки в своей руке, напоминавший стеклянный трезубец. Оскал острых стеклянных зубьев был действительно ужасен.
– Что случилось? – дремавшая Василиса вопросительно посмотрела на не менее сонного Тимофея. Он пожал плечами и вновь погрузился в нирвану воспоминаний о своей Сусанне.
Спортивного склада мелкоглазый гражданин, сидевший через проход слева от бомжа, явно что-то проворонил. Движения его были несколько суетливы, когда он надевал тесноватый никелированный кастет. Он бросился к оборванцу, занося для смертельного удара свой увесистый кулак, но бомж выставил перед собой стеклянный трезубец и спортсмен отскочил. В дверях он столкнулся с упитанным низкорослым мужиком. Судя по повадке, это был переодетый в гражданское охранник, Тремя ударами спортсмен вырубил охранника, превратив его физиономию в кровавое месиво.
A бомж не дремал. Не размахиваясь, бомж ткнул стеклянным трезубцем спортсмену в глаза. Когда, обливаясь кровью, с животным ревом спортсмен переломился пополам от боли, бомж, размахнувшись, воткнул горлышко бутылки ему в шею. Из прорванной вены кровь ударила на пластиковую стену фонтаном. . Подтеки крови немедленно создали фантастический авангардистский рисунок красных джунглей на какой-нибудь выдуманной футурологами планете…
Обалдевшие пассажиры все еще соблюдали тишину. Бомж вырвал у лысого внутренний карман кожанки вместе с подкладкой…
_– Он вооружен! – Единодушно выдохнули в ужасе пассажиры.
Из хвостового отделения, из туалета, обеими руками придерживая брюки, бежал колобок.
– На пол! На пол, скотина! – заорал бомж на толстяка. Он выставил пред собой пистолет… Белого цвета пистолет… Кто бы мог подумать – пистолет белого цвета!?
Пузан не поверил угрозе и навалился на бомжа всем телом. Бомж выстрелил в упор. Толстяк не ослабил объятий. Оборванец стрельнул еще раз и оттолкнул от себя тушу колобка.
Обильные внутренности толстяка приглушили выстрелы и, тем не менее, паника началась сразу во всех салонах воздушного судна… Женщины не успели довести визг до пронзительности сирены, а бомж уже, брызгая слюной, завопил.
– Товарищи! Да вы не бойтесь меня, не бойтесь! Я не террорист! Я заложник! – он стал с силой стучать себя пистолетом в грудь. – Я защищался. Они ТРЕБУЮТ с меня двести миллионов! Они украли меня и спрятали в свинарнике! Богом клянусь, я никого не хотел убивать! Они пытали меня водой, совали шланг в задний проход! Я сдаюсь! Зовите милицию! Я сдаюсь!
Только теперь пассажиры стали вскакивать с мест… Заложник выволок в проход лысого братка, прикованного наручниками к его левой руке, и поднял вверх правую руку с невероятно белым пистолетом.
– Эй, кто-нибудь! Берите же меня в плен! Поймите, люди! Меня пытали мочой и паяльником! Честное слово, я не вру. Поверьте же мне!
Лысый бандит поднялся на четвереньки. Потряс окровавленной головой. Перепуганный заложник стал дубасить рэкетира пистолетом по затылку…
– Берите же меня в плен! Я сдаюсь! Дайте кто-нибудь веревочку. Этих живоглотов надо связать.
Едва опасность миновала, мужики первыми бросились прочь из салона. В дверях возникла дикая давка. Трещала раздираемая одежда, несколько женщин грохнулись в обморок, и завалили узкий проход. Последние беглецы уже не смогли через них перепрыгнуть. Они осатанело карабкались по бесчувственным телам. Самолет клюнул носом и, разбрасывая тела пассажиров, стал подозрительно раскачиваться.
Все это произошло в считанные секунды. Тимофей в одно мгновение одеревенел настолько, что ему показалось – он совсем не испугался. Он еще ни разу не видел настоящее убийство и настоящую панику озверевших людей. Подлинный ужас, охвативший пассажиров, совсем не выглядел "настоящим ужасом". Имитация подобного ужаса в кинофильме была куда страшнее по выразительности. Подлинный страх оказался более слабым режиссером паники, чем режиссер кино.
Васса хмуро смотрела на побледневшего Тимофея, он на нее… Они остались одни перед вооруженным чудиком… Свет погас, но тут же зажегся снова… Пахло гнилыми яблоками и человеческим потом…
– Я так и знала, – выдохнула обреченно Василиса.
– Делать нечего, голубушка, придется и нам лечь на пол… Хотя бедняга этого не требует… А вдруг опять начнет пулять… Он же свихнулся от страха…
– Нас это не касается, – процедила пианистка сквозь стиснутые зубы. – Я не лягу…
Свет погас во второй раз и на этот раз надолго. Под потолком тлели только аварийные светильники.
– Ой! Только не это! Больше смерти боюсь темноты… Тимофей Савельевич, где вы!?
Васса пошарила по коленям Тима… И не только по коленям… Нашарила его руку на подлокотнике и сильно стиснула. Выделения человеческого пота забивали кислый запах сгоревшего пороха…
Заложник, наступив поверженному бандиту на грудь, пытался сорвать с его руки наручники, хотя бы и вместе с рукой. В светлой ветровке при тусклом свете аварийных светильников, парень казался безумствующим привидением.
– Да что же это такое! – орал он плачущим голосом. – Хоть кто-нибудь! Отцепите же меня от этого ублюдка!
Заложник потащил полуживого блатного охранника к пилотской кабине…
– Где вы там попрятались, тараканы аэрофлотские. Откройте человеку дверь… Васса фыркнула.
– Это конец. Охранник убит. Командир боится нос высунуть… Давайте Тимофей Савельевич, попрощаемся. На всякий случай… Выпить бы напоследок.
Губы Вассы были рядом. Сочные полуоткрытые губы весьма сексапильной женщины подрагивали и тем вызвали прилив нежной жалости. Вслед за жалостью шевельнулось желание… Тимофей обнял Василису за плечи. Васса не отстранилась Тимофей расстегнул последнюю пуговичку продуманно легкомысленной блузки. Выловил из запазухи не стреноженную бюстгальтером грудь. Заворожено облизал кончиком языка крепкий толстенький сосок. Пососал сосок слегка и уткнулся носом в промежность между вялыми грудями.
– Я не против… Помирать, так с музыкой… – Василиса поежилась. – Но у тебя такие холодные губы. Не обижайся, – как у мертвеца… – Она крепко обняла голову Тимофея и поцеловала его в макушку…
– Надо что-то делать! – произнесла она совершенно трезвым голосом. – Какие же вы мужчины олухи! Никто не помог несчастному…
И тут Вассу прорвало. Она оттолкнула Тимофея. Она колотила Тимофея кулачками по плечам… Он же, отвернувшись к иллюминатору, очумело вглядывался в далекую, такую неопасную с высоты землю. Тимофей с фатальной покорностью ожидал момент, когда земля начнет стремительно приближаться, страшно увеличиваясь в размерах и подробностях.
Командир корабля по громкой связи выпалил запоздалые призывы к спокойствию… Он требовал, чтобы перепуганные пассажиры освободили перегруженное хвостовое отделение лайнера. Рыдающие женщины отказывались возвращаться в забрызганный кровью салон. Вспоминая взаимные обиды, нанесенные друг другу во время давки, возникшей в первые минуты паники, пассажиры переругались. Изгоняя демона смертного страха, орали все и во все горло.
Когда включили полный свет, тело Кровача разом обмякло. Им овладело тупое безразличие. Смерть надругалась над ним, вынудив стать невольным свидетелем убийства…
Самолет продолжал полет, но это уже не могло вернуть душевного равновесия. Что-то в нем надломилось. Став свидетелем бесчинства Настоящей Смерти, он словно потерял некую духовную невинность. Смерть развязно растоптала в нем безусловную веру в неприкосновенность его личной человеческой жизни. Она наглядно продемонстрировала, что он весь во власти ее произвола… И постарается выбрать для визита именно тот момент, когда ее каверзы ожидаешь меньше всего.
Василиса истерично икала, отчужденно уткнувшись в платочек. Кровач положил ее голову себе на грудь и стал гладить "по головке". Вскоре икота Вассы кончилась. Она достала косметичку, и оцепенело, уставилась на свое зареванное лицо. Больше ни словом не обмолвились они до конца полета.