Исход

1. Фома

«Подобно глыбе, вытесанной из скалы, предстало войско Карла Мартелла перед лицом захватчиков из арабского мира. Омейяды наконец решились вторгнуться в Галлию и совершенно не рассчитывали на то, что уже в предместьях Пуатье встретят силу, которая послужит началом конца их владычества на Иберийском полуострове.

Ощетинившаяся длинными копьями гигантская фаланга окутала лесистую равнину предместий и своим видом подрывала решимость войск сарацинов к излюбленному ими решительному натиску кавалерии. Впрочем, враг не догадывался о хитрости, к которой прибег военный гений Карла. Тот распорядился расставить войска между лесными чащобами, скрывая фланги за растительностью, так чтобы они производили впечатление размера большего, чем на самом деле есть.

Захватчики на протяжении 7 дней не решались двинуться в атаку, хотя превосходили числом войско христиан в 3 раза. Сарацины надеялись выманить воинов Мартелла на открытую местность, окружить, рассечь и изрубить силами своей прославленной кавалерии. Но Господу угодно было смутить их сердца и заставить двинуться на силы христиан первыми.

Земля содрогнулась от топота десятков тысяч лошадей, несущих всадников Халифата навстречу воинству защитников Европы. Но скованные во единое целое железной дисциплиной, закалённые в бесчисленных боях ветераны сражений и сегодня докажут верность клятве, данной своему господину — Карлу Мартеллу. Лучшие воины Европы сегодня встанут на пути грозной силы, единственная цель которой — захват, разграбление и порабощение христианского мира.

Как море в приступе яростного шторма обрушивает толщу воды на скалы, так и конное войско сарацинов волна за волной билось о глыбу, которую представляла собой армия защитников Европы. Раз за разом всадники врубались в пешие бронированные порядки воинов Креста, и каждая новая атака отбивалась с высокой ценой для мусульманских захватчиков. Но цена стойкости пошла в рост даже для дисциплинированных и опытных воинов Карла. Или Господу было угодно испытать стойкость предводителя христиан в этом сражении. Но так или иначе, сарацинам удалось прорвать порядки обороняющихся в одном месте, и тут же в прорыв устремился поток всадников, расширяя брешь и приближая угрозу к самому Мартеллу. Предводитель не дрогнул перед лицом надвигающейся угрозы и не отошёл ни на шаг, продолжая отдавать распоряжения своим воинам. Когда арабские всадники подошли так близко, что Карлу пристало самому вознести свой молот, личная охрана господина обступила его и отразила натиск. Неутомимые руки вассалов рубили мечами захватчиков, нередко обрушивая на них столь мощные удары, что перерубали пополам несчастных сарацин.

Карл Мартелл был не только отважным предводителем, способным вдохновлять своих воинов и внушать отвагу колеблющимся, но и выдающимся стратегом, что подтвердили последовавшие вскоре события. Дав основной массе арабов втянуться в порядки своих несокрушимых отрядов и тем самым истощив окрестности вражеского тыла, он в нужный момент распорядился отправить в лагерь сарацин небольшую группу всадников. Сея хаос и смерть в тылу противника, они выполнили свою главную миссию в суматохе сражения: когда весть об истреблении и ограблении лагеря распространилась в среде арабов, некоторые из них поспешили вернуться в лагерь, чтобы отбить награбленное ими ранее добро. Многие из захватчиков подумали, что началось отступление, и устремились назад, давая разрастись хаосу и рассеиваясь по полю под ударами преследующих их воинов Креста.

Но даже в этот момент Карл сохранял ясность ума и осмотрительность, не давая своим воинам увлечься погоней. Не раз такое отступление оказывалось ловушкой, расставленной коварными сарацинами в надежде выманить противника в невыгодную для него позицию в открытом поле.

Предводитель христианского войска восстановил его боевой порядок в обороне, выждал время и отправил разведчиков. Когда те вернулись с вестью о том, что арабы покинули предместья и сделали это так быстро, что даже не успели унести награбленное ими добро из своего лагеря, Карл распорядился захватить добычу в оставленном лагере и не преследовать больше сарацин.

Этот благословенный день не просто принёс победу воинам Креста. Сражение при Пуатье остановило вторжение Омейядов в Европу, положив начало серии знаменательных битв, по итогам которых Иберийский полуостров будет окончательно освобождён от владычества мусульман...»

Произнеся эти слова, почтенный лектор Кёльнского университета Арсений закашлялся, отошёл в сторону и отхлебнул воды из металлической кружки. Все его движения нарушали тишину, воцарившуюся на фоне впечатления, которое произвела историческая лекция на аудиторию молодых студентов. Боковым зрением Арсений мог удостовериться в том, что его исполненная патетики речь буквально воспламенила глаза молодых людей, а некоторые из них даже увлажнились, что, разумеется, не могло не льстить пожилому лектору. Но глаза одного из учеников, как всегда, оказались не тронуты эмоцией, но, напротив, отражали напряжённую работу ума. Это был Фома — один из лучших студентов университета, который вызывал у профессорско-преподавательского состава смешанные чувства: от восхищения пытливостью ума до раздражения излишней въедливостью и склонностью к критике.

Занятие окончено. Студенты один за другим покинули аудиторию. К удовлетворению Арсения, в числе последних удалился и Фома. Ведь преклонный возраст профессора не даёт столько сил, чтобы отвечать ещё и на дополнительные вопросы после окончания занятия.

Затворив массивную дубовую дверь аудитории, Арсений с чувством удовлетворения от исполненного долга проследовал до конца коридора и свернул на лестницу. Ответив во время спуска по ступеням лёгким поклоном на приветствие нескольких коллег, он уже мысленно расстался на сегодня со зданием университета.

И тут он услышал позади знакомый голос юноши:

— Прошу прощения, профессор, могу я к вам обратиться с вопросом?

Не было сомнений в том, что это Фома.

«Почему он не задал вопрос ещё там?» — с досадой про себя отметил Арсений.

Но поскольку тяга к дополнительным знаниям приветствовалась в стенах университета, не пристало игнорировать эту просьбу. Поймав на себе сочувствующие взгляды коллег, почтенный Арсений обернулся и с вежливой улыбкой осведомился:

— Что же вам угодно узнать, юноша?

— Профессор, я хотел уточнить одно событие из истории битвы при Пуатье, которое я имел честь услышать сегодня из ваших уст. А именно решение военачальника сарацин о начале штурма. Вы сказали, что Господь заставил содрогнуться сердца арабов, и они после долгого ожидания решились на атаку позиций христианского войска. Но я читал ранее о том, что Абд аль-Рахман не хотел оттягивать начало битвы ввиду приближающейся зимы.

— В этом нет противоречия, мой друг, — набравшись терпения, начал Арсений, — ибо воля Бога довлеет над всеми умами и производимыми ими событиями. Когда мы говорим «угодно Господу», мы вполне можем подразумевать, что он направил ход мысли арабского военачальника к нужной цели через разумение приближающихся суровых холодов Европы.

— Понимаю, о чём вы говорите, профессор. Но я бы хотел в этой связи вспомнить учение Аристотеля о Перводвигателе-Уме, который, будучи недвижимым и имея причину в самом себе, является причиной движения всего сущего.

— О чём вы, поясните, — с уже плохо скрываемым раздражением попросил Арсений.

— Можем ли мы сказать, что все происходящие в битве события имели своей причиной ранее происходившие события: завоевания арабов, распорядительность Карла, скорость перемещения подкреплений, погодные условия и так далее? А те события, в свою очередь, имели свою причину в прошлом?

— Это согласуется с упомянутым вами учением Аристотеля, изложенным в труде «Метафизика». И что же?

— Тогда первопричиной и этих событий при Пуатье, и всех других в мире служит действие Перводвигателя, который сам не имеет внешней причины и вечен.

Вместо ответа Арсений пожал губами и зачем-то окинул взглядом статуи, возвышающиеся над выходом из помещения.

— Тогда мы можем также набраться смелости и утверждать, что Перводвигатель-Ум, о котором говорил Аристотель, является творцом всего сущего. Это и есть Бог, который приводит в движение все события нашего мира. Отсюда с необходимостью следует, что решение военачальника сарацин об атаке было продиктовано волей Господа, как вы и сказали, учитель. Но в той же мере, в которой продиктованы божественной волей все остальные события в мире, происходившие в тот момент.

«Этого ещё не хватало!» — Арсений протёр покрывшийся испариной лоб большим серым платком. Мизинец его левой руки задрожал, выдавая крайнюю степень волнения, которое ещё не отразилось в его поведении.

— Зачем вы используете средства логики для доказательства того, что и так очевидно, молодой человек? — постепенно повышая тон, начал профессор, — Ведь наша вера является достаточным источником знания божественной сути! Зачем эти рассуждения о причинах и прочие умозаключения?

— Это действительно плохо — пытаться подкрепить веру умозаключениями? — искренне удивился Фома.

Арсений осторожно взял под руку студента и отвёл его в пространство между стеной и перилами лестницы. Снизив громкость голоса почти до шёпота, он начал своё внушение:

— Вы очень умный молодой человек. Ваши познания и рассуждения превосходят ожидания от людей вашего возраста. Но поймите, сейчас вы вступаете в очень опасную область! Ваши попытки применить логику для доказательства бытия Бога могут быть расценены как следствие сомнения в его существовании по причине недостатка веры!

— Кем могут быть расценены? Вами? — продолжал удивляться Фома.

— Нет. Я много лет имею дело с молодыми неокрепшими умами и юными талантами, поэтому могу дать объяснения необычным словам и поведению студентов. Но есть те, кто не будет разбираться в деталях, и тогда наступление неприятных последствий станет вопросом времени.

Произнося эту взволнованную речь, Арсений обнаружил, что продолжает держать студента за руку. Отпустив её, он сказал несколько спокойнее:

— И неприятности эти коснутся не только вас, мой дорогой друг.

Со стороны выхода донёсся голос:

— Почтенный Арсений, не окажете честь отобедать со мной?

Профессор обернулся на это дружелюбное (с оттенками иронии) обращение своего коллеги, улыбнулся, слегка поклонился и снова повернулся к незадачливому студенту:

— Пожалуйста, запомните, что я вам только что сказал, дорогой, и сделайте правильный выбор.

С этими словами он направился к своему коллеге, а Фома ещё какое-то время стоял в задумчивости.

Потом он также поспешил покинуть стены учебного заведения.

Идя вдоль аллеи, рассекающей обширный двор университетского корпуса, Фома не слышал шума листвы могучих дубов, расставленных вдоль тропы. Не слышал он также ни отдалённого звона колокола, возвещавшего о полудне, ни громких голосов остальных студентов, прогуливающихся по двору.

Он был слишком погружён в свои мысли. Внушение страхом со стороны учителя не оказало на него сильного влияния, и он продолжил свои рассуждения, избрав теперь собеседником самого себя.

«Что же предосудительного в том, чтобы подкреплять веру в Бога логическими умозаключениями? — рассуждал Фома. — Ведь разум и способность к суждениям не просто так нам были дарованы Господом. В самом деле, я не успел в разговоре с учителем затронуть следующий важный момент. Целесообразность. Каждое существо стремится к цели. Падающий камень имеет своей целью поверхность, к которой стремится. Почтенный Арсений имел своей целью вселить в нас веру и обогатить знанием. Отважный Карл Мартелл имел своей целью защитить христианский мир от порабощения. Коварный Абд аль-Рахман стремился к захвату нашего мира и распространению своего ложного учения. Пчёлы устремлены к поиску нектара. Муравьи нацелены на возведение муравейника. Что уж говорить, даже балб... несчастный Густав из соседней комнаты ведом целесообразностью — потратить деньги родителей на пьяные увеселения и даже, Господи, да не вменится ему этот грех, на девиц сомнительной репутации. Если всё стремится к цели, то имеет в себе образ этой цели. Но кто-то должен был вложить его в любую вещь и в любое живое существо в этом мире. И кто как не Бог мог это сделать?»

Фома остановился, вспомнив, как неподобающе он хотел в мыслях отозваться о несчастном Густаве, и три раза перекрестился, глядя на шпиль собора, возвышающегося над домами.

Постояв немного, сокрушаясь о своих пороках, он той же неровной походкой, слегка ссутулившись и склонив голову, отправился домой. Те, кто его знал, уже не слишком удивлялись его чудаковатой манере ходьбы и несколько отрешённому взгляду. Иные же невольно обращали внимание на странного худощавого юношу с растрёпанными волосами, имевшего обыкновение время от времени что-то бормотать себе под нос.

Войдя в свои покои, Фома первым делом перекрестился, обращаясь к висевшему на стене распятию, и направился к постели. Было светло, городские часы ещё не пробили и одного раза, но, по всей видимости, напряжённый спор с профессором и в целом величина сущностей, которые он пытался сегодня охватить мыслью, так утомили Фому, что молодой человек распластался на постели с огромным удовольствием.

Но далее им начали овладевать мысли совсем другой природы. Он почему-то вспомнил белокурую подружку Густава, которую тот затягивал к себе в комнату накануне. Двери их комнат выходили в один коридор, и Фома часто становился невольным свидетелем таких сцен. И давеча он наблюдал, как та девушка только для виду сопротивлялась усилиям его непутёвого соседа и время от времени бросала лукавый взгляд в сторону самого Фомы. В насмешливом взгляде словно читалось: «Ну что же ты медлишь? Давай с нами или дождись меня». В конечном итоге картинное сопротивление было сломлено Густавом, и смеющаяся девица увлекалась в помещение для утех. Далее на протяжении часа из комнаты соседа доносились звуки, которые Фома заглушал молитвой или, не выдержав, покидал свою келию для прогулок.

Делать внушения непутёвому соседу Фома не решался не только потому, что считал затею бессмысленной (и не без оснований), но скорее благодаря тому, что он помнил мысль, высказанную одним из богословов: «Иногда пороку надо дать развиться достаточно для того, чтобы человек мог увидеть его масштаб во всём безобразии, подобно тому, как сорную траву удобно срывать одним хватом тогда, когда та выросла на достаточную длину». Поэтому Фома решил дать прорасти в заблудшем соседе его сорному злаку похоти, молясь, тем не менее, о том, чтобы он ещё на этом свете успел осознать, насколько порок осквернил его душу. Ибо, как гласил другой церковный авторитет: «Пока наша душа ещё обложена плотью, она сможет покаяться о грехах в этом веке, в грядущем же веке только чистилище станет последней надеждой для согрешившего».

Впрочем, воспоминания о белокурой блуднице разожгли в Фоме пламя иного рода. Жжение похоти начинало постепенно овладевать всеми членами его тела. И словно бы голос искусителя нашёптывал ему о том, что Фома один в своей комнате и никто не узнает о том, что он хотя бы единственный раз в жизни уступит желанию. Фома несколько раз повторил цитату из Священного Писания о том, что «...малакии1... Царства Божия не наследуют». Впрочем, на этот раз цитата не слишком помогла. Не вставая с постели, Фома взял со стола Библию, прижал её правой рукой к груди, а левую сжал добела в кулак. Зажмурившись, словно от яркого света, он начал бормотать молитву. Частое движение зрачков под веками и выступившая испарина на лбу отражали жестокую борьбу со внутренним врагом, которая по накалу скорее всего не уступала битве при Пуатье.

Фома вскочил с постели и начал расхаживать по комнате взад и вперёд. Движение тела придало новый импульс движению мысли, и он обратился к прерванным ранее рассуждениям о причинах и бытии:

«Если несчастный Густав продолжит заниматься своим непотребным делом и не успеет покаяться, он попадёт в чистилище или ад. Но если его действия объясняются совокупностью причин в прошлом и только Бог имеет причину сам в себе, то от воли моего бедного соседа совсем не зависит то, попадёт он в рай или нет. Можем ли мы тогда нести ответственность за наши поступки, если не вольны делать выбор, а всё, что с нами происходит, было предопределено движениями Ума-Перводвигателя?»

Это противоречие заставило окончательно забыть о греховных помыслах, а скорость перемещения по комнате только увеличилась, словно Ум-Перводвигатель решил сообщить мыслителю дополнительный импульс.

Каждый раз, когда разум встречается с неодолимым противоречием, стоило обращаться к первоисточнику истины. Фома вспомнил, что, согласно Писанию, человек сотворён по образу и подобию Бога.

«Также в Евангелии сказано: «Итак будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный». Значит, человек вполне может унаследовать свободу воли от Творца. Но, несмотря на то, что его призывают к совершенству, он никогда не сравнится с Богом. Значит, его свобода воли, хоть и подобна воле Господа, но уступает ей. И мы вполне можем выделить особую категорию причин действий. Действия Бога порождают первичные причины бытия. Он порождает саму способность человека иметь волю — даже такого... несчастного, как мой блудливый сосед. Воля же человека порождает вторичные причины. И в них, как в капле воды, отражается воля Бога по созданию причин первостепенных».

Фома остановился и направил взгляд в сторону окна. Взгляду открывалась привычная картина с городскими черепичными крышами на фоне шпиля Церкви Святого Северина. Колокол отмерил три часа дня, заглушив на время стук колёс повозок и голоса людей.

Захваченный новой мыслью, Фома улыбнулся церкви, как будто ей принадлежала заслуга в его озарении, а затем подошёл к столу и наполнил кружку водой из кувшина.

Подняв кружку со стола, зачем-то сосредоточенно посмотрел в неё, словно пытался разглядеть на дне новые подсказки для своих размышлений. Потом направил её ко рту, но на полпути остановил руку и застыл, смущённый следующим противоречием, которое пришло ему на ум:

«Господь способен предвидеть всё, что будет, и знать всё, что было. Это следует из учения Церкви. Но если создания наделены волей выбирать, то как в момент сотворения мира Бог знал о том, какой выбор совершит каждый из людей? Скажем, Густав через несколько лет, отягощённый болезнью вследствие своего блуда, раскается. Это будет его выбор. Но также он может не раскаяться в этой жизни. И это тоже будет его выбор. Как же тогда Господь в момент сотворения мира узрит, по какой дороге пойдёт мой сосед, если он волен выбирать путь своей жизни?»

На этот раз тексты Евангелия и даже труды Отцов Церкви, насколько он мог их упомнить, не содержали никаких подсказок. Ответ следовало искать самому.

Фома опустился на стул, словно отягощённый грузом задачи, которую ему предстояло решить. Вспомнив о кружке с водой у него в руке, сделал несколько глотков и посмотрел на распятие, мысленно прося помощи у Спасителя в разрешении очередного противоречия.

И тут он снова вскочил, расплескав от волнения едва ли не половину жидкости. Новое озарение отразилось волнением на его сосредоточенном лице:

«А что такое вообще будущее? Мы говорим, что завтра произойдёт то и то. Но мы говорим об этом... сегодня. Наша мысль о событиях в будущем сама по себе протекает в настоящем, и это всё, что у нас есть. Так же и воспоминания о прошедших событиях. Они, как движение мысли, происходят сейчас. Означает ли это, что нет прошлого и будущего, а есть только настоящее? Получается, так оно и есть! Значит, для Бога в момент сотворения им мира не было никаких различий между прошлым и будущим, и все моменты для него настоящие. Находясь вне времени, он может узреть всё, что выберет человек, наделённый свободой, хотя бы и через тысячу триста лет. И здесь нет никакого противоречия, так как никакого понятия «через столько-то лет» для Господа не существует!»

Освобождение от груза размышлений принесло моральное облегчение и наполнило юношу радостью познания, но совершенно истощило физически. И Фома снова опустился, если не сказать свалился, на постель. Триумф довершался тем, что именно увлечённость рассуждениями о предмете веры помогла ему справиться с натиском похоти сегодня. А это ещё одно из доказательств того, что вера и разум вполне совместимы и помогают достичь целей богоугодной жизни.

Впрочем, как и всякое достижение, его сегодняшняя догадка обязана своим происхождением Божией благодати, поэтому сейчас самое время усмирить гордыню. Тем более что мысль, кажущуюся такой убедительной, надо донести до окружающих, а они не всегда склонны сразу принимать его доводы, как показал сегодняшний разговор с почтенным Арсением. Но этому ещё предстоит свершиться, если будущее вообще имеет место в качестве отдельной категории, как мы только что выяснили. А сейчас можно, воздав Господу хвалу за всё, отдохнуть и погрузиться в сон.

2. Юрдуп

Юрдуп. Он уже и забыл, почему выбрал такое имя. Возможно, это было имя какого-то персонажа в компьютерной игре, с которой он решил себя ассоциировать.

Важно было другое — что он в принципе поменял имя, данное ему при рождении. Почему вообще человек должен сохранять именование, которое присвоили ему другие люди, хотя бы они и были причастны к его рождению и сопровождали до взросления? Имя ведь не просто знак, но также символ, который родители пытались — осознанно или нет — нагрузить своими смыслами. Потом по жизни прилепляются и другие смыслы, уже под твоим предводительством. Тогда почему бы не иметь возможность периодически пересобирать себя заново, меняя не только привычки и увлечения, но и звучание имени, с которым накопленный груз прошлого невольно ассоциируется? Вот он и реализовал свой ребрендинг пять лет назад, выбрав одно из самых неблагозвучных имён. Хотя Юрдуп не был уверен, поменялось ли в тот момент что-то в его жизни.

Сам он точно мало изменился. Запертый в капсуле своих мыслей, без особой (мягко говоря) тяги к общению с другими людьми, Юрдуп уже особо и не пытался, как советовали недоброжелатели, «скинуть оковы» безмолвия, чтобы наконец продемонстрировать окружающим, какой он «замечательный и интересный человек». В профессиональной жизни перемены не то чтобы не происходили — к своим тридцати годам Юрдуп несколько раз поменял профиль работы. Но это была всё та же айтишечка, и различные специализации в его исполнении органично сменялись так, что словно бы прорастали одна из другой. Выбрав в качестве точки входа позицию специалиста технической поддержки (лёгкий старт, да и где ещё «нанюхаться пороху» неофиту), продолжил тестировщиком (погружаешься в продукты, утаскивая на дно причастных к их созданию). Затем устроился программистом — вот он, «настоящий» профессиональный вызов. Как же без этого? И наконец, утомившись выдавать ответы нейронок за результаты своей работы, стал убеждальщиком: один из вариантов названия специализации, предполагающей настройку глубоких нейронных сетей с использованием естественного языка.

Женат, разумеется, не был, да к этому особенно и не стремился, явно предпочитая свои интеллектуальные увлечения заботам супружеской жизни.

Сейчас Юрдуп предавался любимым делам — чтению и размышлению — в купе вагона поезда дальнего следования. А компанию ему составлял разве что гранёный стакан, погружённый в металлический подстаканник с выгравированным гербом. Чего только не произошло за несколько десятилетий — распался Союз, разошлись волны нового Переселения народов, распространился и встроился в геном новый биологический вирус, проник в умы и встроился в сознание вирус ненависти, искусственный интеллект уже «дышит в спину», формируя ощущение экзистенциальной угрозы человечеству, а в гранёных стаканах, одетых в металлические подстаканники, — как неоспоримый атрибут российских железных дорог — всё ещё продолжают греметь ложки.

Отхлебнув из такого стакана, Юрдуп поставил его обратно, опрокинулся на спинку сиденья, закинул руки за голову, а ноги — на соседнее сиденье. И никто не мог возразить тому, что его ноги покоились на соседней полке, ведь он выкупил все четыре места и теперь наслаждался отсутствием общества. Никто из случайных попутчиков не будет пытаться познакомиться и завести беседу на не интересующие Юрдупа темы. Не надо будет делать вид в течение десяти минут, что тебе интересны его вопросы, а затем постепенно спускать беседу на тормозах. Он так и не узнает, что этого милого гражданина зовут Дима и едет он в командировку, а это, подумать только, целый Михаил, который уже возвращается из очень важной командировки. Более того, Юрдупу не надо будет выдумывать цель своей поездки, пытаясь сделать это последним ответом на вопросы непрошеных собеседников.

А выдумывать цель поездки всё равно пришлось бы, тем более что Юрдуп и сам её не знал. Неделю назад заместитель директора компании, в которой он работает, назначил ему встречу в другом регионе. Странным был не только факт приглашения рядового сотрудника представителем топ-менеджмента на встречу в нескольких сотнях километров от места работы. Юрдуп, к слову, не понимал, как относиться к просьбе выключить мобильный телефон сразу по прибытии на станцию назначения. Маршрут следования до места встречи надлежало запомнить, благо память Юрдупа вполне себе вмещала чётко изложенный заместителем порядок действий по достижении этого места. Закрадывались подозрения, что под прикрытием этого таинственного рандеву скрывалось какое-нибудь очередное мероприятие по сплочению коллектива. И вместо Ивана Ивановича (так звали заместителя директора), а то и вместе с ним Юрдупа встретит весёлая компания коллег, которые также не ожидали свалившегося на них счастья провести вместе незабываемые выходные в палатках у озера. Будут и прыжки в мешках, и песни под гитару, и заблёванные кусты, а Юрдуп будет занят сдерживанием аппетита, чтобы продержаться эти дни на природе, ведь унитаз он с собой как-то не догадался взять.