Существование и форма. Часть 2
- -
- 100%
- +
Часть II. ФОРМЫ ЖИЗНИ И ФОРМЫ КУЛЬТУРЫ
«Прошлой ночью мне снилось, что я – бабочка,
И теперь я не знаю, человек ли я, которому приснилось, что он бабочка, или бабочка, которой снится, что он человек.»
(Чжуан-цзы. Китайский поэт)1
Введение
В основаниях и истоках индивидуального сознания находится аффективное мироощущение. В первобытных культурах аффективность доминировала абсолютно. Этот способ переживания собственного Существования мы рассмотрели в первой части книги на примере древнегреческого способа мышления, которое являлось лишь одним из образцов Средиземноморских интеллектуальных традиций Древности. Тот избыток аффективной чувственности, которым располагает первобытное сознание, представляет нам вовсе не «слабое» мышление и, тем более, не «бедное» мышление. Сознание, нуждающееся в истине, но еще не знающее «истины достоверности себя самого», определяется Гегелем как руководствующееся «чувственной достоверностью» опыта. Широте и богатству этого «чувственного мышления», или «видения», и его эмоциональной насыщенности можно было бы позавидовать. Современный творческий человек способен немало почерпнуть для себя, изучая первобытные формы искусства и культуры. И рефлексы первобытности читаются во многих современных произведениях, особенно в кинематографической сфере творчества и визуальных жанрах искусства.
Доисторическое прошлое, в котором этот способ мировосприятия формировался, являет нам принципиально иной образ человеческого существования. Располагающийся в мире человек еще не знает собственно «мира», его аффективный «мир» – это система собственных психосоматических комплексов и «ориентационных рефлексов», связывающих его с окружающими объектами посредством органов чувств и телесных навыков, усваиваемых с опытом. Мир здесь присутствует как возможность, как греза и интуиция, как протяженное и сопряженное с органами перцепции, продленное в мир социальное тело. Между чувственным ощущением, вызываемым воздействием вещи-объекта на органы восприятия, и качеством самого объекта, не существует различия. Человек, культивирующий опыт «чувственной достоверности», нуждается в непосредственной «осязаемости» проникающего его и объемлющего его мира, в котором постепенно определяется круг объектов его потребностей и интересов. В отношении с ними оформляются содержание и смысл его жизни. Предметность его мышления укоренена в непосредственность самих «чувственной данностей», в которых заявляет о себе предельная плотность обнимающей человека действительности и ее «беспредельность», постигаемая предельными возможностями человека. Невозможность для этого мышления полагания пределов в себе самом, обратная сторона этой «широты» и этой «плотности».
В «Феноменологии духа» Гегель характеризует этот уровень «чувственной достоверности», служащий введением в тему «Сознание», следующим образом: «Конкретное содержание чувственной достоверности придает ей непосредственно видимость богатейшего познания, больше того, видимость познания бесконечного богатства, для которого одинаково не найти предела как тогда, когда в пространстве и во времени, где оно простирается, мы выходим наружу, так и тогда, когда мы берем какую-нибудь долю этого изобилия и путем деления входим внутрь ее. Кроме того, чувственная достоверность имеет видимость самой подлинной достоверности; ибо она еще ничего не упустила из предмета, а имеет его перед собой во всей полноте. Но на деле эта достоверность сама выдает себя за истину самую абстрактную и самую бедную. О том, что она знает, она говорит только: оно есть; и ее истина заключается единственно в бытии вещи (Sache). Со своей стороны, сознание в этой достоверности имеется только как чистое «я»; или я есмь тут только как чистое «это». Я, «этот», достоверно знаю эту вещь не потому, что я как сознание при этом развивался и многосторонне приводил в движение мысль. И не потому, что вещь, которую я достоверно знаю, в силу множества различаемых свойств, сама по себе есть богатое отношение или многообразное отношение к другим. Ни то, ни другое не имеет никакого дела с истиной достоверности; ни «я», ни вещь здесь не имеют значения многообразного опосредования – «я» не имеет значения многообразного процесса представления или мышления, и вещь не имеет значения многообразных свойств, – вещь есть, и она есть только потому, что она есть; она есть, – это то, что существенно для чувственного знания, и это чистое бытие или эта простая непосредственность составляет истину вещи. […]
Среди бесчисленных различий, встречающихся при этом, мы везде находим главное различие, состоящее именно в том, что в чувственной достоверности сразу выделяются из чистого бытия оба названные «эти», «этот» как «я», и «это» как предмет. Если мы вдумаемся в это различие, то окажется, что я и предмет чувственно достоверны не только непосредственно, но в то же время и опосредованно; «я» обладаю достоверностью через нечто иное, а именно через вещь; а эта последняя достоверна точно также через нечто иное, а именно через “я”…».2
Способность абстрагирования для этого способа мышления определяется его способностью представления себя разными «формами мысли», которые «считываются» с окружающих человека «форм жизни». Перед нами – та самая способность «быть другим», которая определяется уже привычкой (даже навыком) мыслить себя не в качестве существования мыслью (как у Декарта), а в качестве любого способа существования, который мышление адаптирует к собственным способностям мыслить. Для этого способа мышления «быть птицей» уже означает разработку принципов и правил существования птицей, которые выявляются из длительного наблюдения за повадками птиц и их поведения в разных условиях и обстоятельствах.
Этиологические рассказы первобытных народов проникнуты богатейшей информацией о флоре и фауне тех регионов, в которых они проживают. При этом не остается никакого сомнения, что актуальность этих наблюдений имеет характер не формального знания, а выступает в качестве характеристики социального этоса, который этим знанием оперирует и которым он же описывается. Иными словами, для этого мышления мир – это сам порядок, т.е. набор символических значений или «метафор, которыми мы живем» (Дж. Лакофф). С их помощью определяется содержательное и смысловое поле культуры, проявляемое в текстах традиции, очерчивающих контуры общества как мыслящего себя целого. Эти контуры исследователь культуры и пытается всякий раз преодолеть, чтобы проникнуть в саму «ткань» или в «недра» традиции с целью приблизиться к ее истокам.
Традицией, т.е. набором общепринятых в сообществе правил и ограничений, определяет себя «видящее мышление», и его «видение» – его естественный способ «быть», т.е. мыслить сущее, из которого (как «формы» или способа мироощущения) и выводится существование, форма жизни и форма культуры, мыслимая как всеобщий закон и собственная судьба. Сам способ существования и образ жизни человека определятся этой способностью «видеть» и создавать себя в формах видимого в качестве «бытия другим». Таковы первые модели «проективного» мышления, которые определяются в антропологии термином «тотемизм».
Глава 4. Животное
Исходным основанием мировосприятия и первичным условием формирования культурной традиции является комплекс отношений человека с вмещающим ландшафтом. В архаическом сознании человек, по определению В. Н. Топорова, есть «особая ипостась или инобытие места, характеризующееся, условно говоря, «активностью», а место – особая ипостась человека, разыгрывающего на новом уровне идею места сего и являющегося как некий дух места, как его персонификация».3 Исходной характеристикой своего места выступает его обусловленность «кормящей» функцией, а идеологической основой «причастности месту» – материнский комплекс «кормящего ландшафта».
Этот базовый уровень социально-экологической организации целиком определяется со-отношением человека и ландшафтной среды, представляющей совокупность жизненноважных и культурнозначимых для человеческого существования объектов внешнего мира. На этом уровне культура выступает, прежде всего, в своей адаптивной функции. Именно вмещающему или «кормящему» ландшафту принадлежит активная роль в оформлении человеческого мира: в усвоении первичных навыков практической и хозяйственной деятельности, в развитии технологий и связанных с ним программ и стратегий жизнедеятельности.
Ландшафт и культура
В исторически достоверных моделях культуры воплощаются типологически различные формы социального ландшафта, которыми организованы во времени и в пространстве локальные «жизненные миры». Во всех доходящих до нас сведениях о культурном прошлом самых разных обществ в той или иной форме освещаются динамически развертывающиеся процессы онтогенеза. Они закрепляют в качестве культурных моделей разные способы, формы и типы отношений к объектам окружающего человека мира. Более того, каждый из них представляет собой вполне автономный, т.е. самодостаточный «мир», располагающий собственным набором правил и принципов жизнедеятельности. В их рамках происходит формирование разных языков и разных онтологий, которые представляют по существу разные формы этиологий.
Ценностные порядки всецело конвертированы в эти отношения и выражаются в конвенциональных системах пересекающихся и взаимообусловленных языковых кодов. Даже нормы социального поведения ассоциированы в них с теми или иными формами и стилями «животного» поведения и привязаны к ним как к «социальным моделям». Ими определяются и самые общие критерии оценки черт личности и характера каждого отдельного человека. Они же оформляются и в качестве культурных стереотипов и типовых репрезентаций социальных статусов и ролей. Первобытная характерология целиком считывает их с образов животных и растений, которым придается та или иная социальная интерпретация и отводится то или иное место в многоуровневом наборе социальных конфигураций и соответствующих им «перцептивных комплексов». Иными словами, социальный этос представляет собой модель текста, в котором каждому типу соответствует тот или иной стереотип, предполагающий связанные с ним способы восприятий и обусловленные ими модели интерпретации.
Каждый из этих уровней восприятия в фиксируемых наборах текстовых репрезентаций отличается глубиной и объемом, но вместе они составляют своего рода матрицу восприятия мира человеком и его представления о самом себе. Наполняемость этой матрицы не только в диахроническом, но и в синхронистическом срезе естественно различна для разных сред и людей, носителей ментальности различных социальных страт, культурных и социальных позиций и т.п. Но, вместе с тем, она составляет основание социальной памяти и выступает носителем программ социально-культурной идентичности общества в целом. Ее ячеистая структура вполне отвечает представлениям социальной антропологии о принципах пространственной организации традиционных обществ. Но в ней читается и проективная составляющая деятельности со всеми присущими ей темпоральными характеристиками. Но и эти характеристики и само социальное время здесь еще растворены в некоем непрерывном пространственно-временном континууме, в котором время и пространство обращаются циклически, и при всяком отклонении возвращаются в соответствии с динамикой календарного времени к началам и основаниям самих себя в видимой, т.е. осязаемой буквально, действительности.
Темпоральная динамика ее социальных параметров вполне соответствует тезису социально-культурной антропологии, предлагающей рассматривать общество как сетевой режим многоуровневых отношений взаимного труда (деятельности) и обмена, взаимопомощи и обязательств. Уточняя базовые характеристики относимых к тому же порядку традиционных обществ Карл Поланьи выделяет два способа социально-хозяйственного взаимодействия: реципрокцию и редистрибуцию4. Низовые элементы общественных отношений предполагают режим реципрокции – обязательного дарообмена между сородичами, близкими соседями и друзьями. Верхние уровни социальности, организованные властными структурами, образуют режимы редистрибуции – обязательные даяния надлокальной (не всегда централизованной) власти, использующей их для своих и общественных нужд, а также как резервный фонд, предназначенный, в том числе, для перераспределения в случае голодовок, эпидемий или природных катаклизмов.
Источники и отношения морали К. Поланьи обнаруживает уже в исходных низовых уровнях реципрокных связей, в порядках взаимных обязательств и вполне интимных отношениях взаимности. «Примитивные экономические системы организованы так, что размещение труда и земли, организация производства в области земледелия скотоводства, строительства и т.д., а также распределение произведенных продуктов и услуг специалистов выражаются в обязательствах по отношению к родственникам, членам племени, в религиозном и моральном долге»5.
Размышляя о базовом реципрокном уровне отношений, Клод Леви-Строс связывает их предысторию с пищевыми запретами и брачными обменами женщинами. Социальность связывается изначально этими двумя режимами значений, прочитываемыми как тексты или мифы со своими языками, не смотря на их различия «переводимыми» на другие языки и читаемыми «друг через друга». В процессе переводов производятся своего рода символические инверсии языковых кодов, посредством чего и обеспечивается возможность интерпретации любого культурного текста. В основании кодовой матрицы находятся базовые символические репрезентации двойного уровня кодирования, оформляющего отношение кодов «брачного» и «пищевого». «Обмен женщинами и обмен пищей являются способами обеспечить реципрокную пригонку социальных групп либо сделать ее явной. Говоря о процедурах одного и того же типа (беря их в общем виде в качестве двух аспектов одной процедуры), мы понимаем, что они могут в различных случаях либо быть одновременно присутствующими и сочетающими свое действие (обе в плане реального или одна в плане реального, а другая в символическом плане), либо быть попеременно присутствующими».6 Однако, оба кода «сходятся» в репрезентации телесного кода, т.е. в представлении тела как базовой фигуры социального.
В тотемических сообществах «женщина» и «пища» в качестве социальных объектов представляют собой «тела», облекаемые в символические формы животных и растений. Последние выступают на правах тотемических символов, которые выступают посредниками в отношениях рода с внешним миром. В мифе и ритуале, архетипами которых выступают брачные ритуалы и совместные трапезы, животные и растительные виды связываются друг с другом и с сообществом людей сложными системами «тотемических классификаций», охватывающих мир как целое. Другими словами, мышление интерпретирует наличные практики и традиции, принимая за базовую модель отношения брачных и кулинарных правил. Символическое значение предполагает возможность переводов языков нескольких символических систем с использованием нескольких культурных кодов, востребуя эйдетически транспорентного, метонимически избыточного и конвенционального языкового режима, и ни коим образом не действует в ущерб «принципу реальности».
Общественные отношения этого типа, предполагающие сетевую пространственную организацию, очевидно, конвертируются в общую вертикаль сложно структурированных отношений обмена-распределения, осуществляемого в пределах единого социального тела. Таким образом, исходный уровень социально-экологической организации представляет телесная модель социальности. Она целиком определяется соотношением ландшафта и реальных, т.е. доступных человеку стратегий жизнедеятельности, в формировании которых активная роль принадлежит вмещающему или «кормящему» человека ландшафту. Взаимообусловливая друг друга общество и ландшафт образуют территориально-организованный режим взаимной адаптации социального и природного порядков, посредническую роль в котором играет мистифицированный (символизированный, мифологизированный и т.п.) образ животного-тотема.
В последующем анализе мы отходим от структурального подхода к тотемизму как явлению и рассмотрим его в феноменологической перспективе. Нас будет интересовать, в первую очередь, вопрос о том, каким образом человек способен отождествлять собственное существование с существованием животного. Тогда станет очевидным и ответ на вопрос о возможности обожествления животных и о представлении их человеком в качестве своих предков и сородичей.
В характеристике образа жизни пастушеских племен нуэров Э. Эванс-Причард подчеркивает универсальное значение рогатого скота, занимающего поистине «монопольное» положение в культуре. «Каждое племя нуэров и каждый отдел племени имеют свои пастбища и водные источники, и политическая структура тесно связана с распределением этих природных ресурсов, которыми, как правило, владеют отдельные кланы и линиджи. Чаще всего споры между отдельными племенами происходят из-за скота, и скотом же компенсируют потерю жизни и увечья, часто являющиеся следствием таких споров»7. Возрастные группы и социальные статусы определяются отношениями людей к своему скоту, «…ибо переход от отрочества к зрелому возрасту часто определяется при церемонии инициации соответствующими изменениями в этих отношениях».8
«Сеть родственных связей, объединяющая членов локальных общин, возникает в результате действия правил экзогамии, которые зачастую выражаются в категориях скотоводства. Брачный союз заключается путем уплаты выкупа скотом, а каждый этап брачного ритуала отмечается передачей или убоем скота. Юридический статус партнеров и детей определяется правами на скот и обязательствами в отношении владения скотом. […] Общий скот связывает братьев и после того, как каждый из них обзавелся своим домом и детьми, потому что, когда дочь одного из них выходит замуж, остальные получают немалую часть положенного за нее выкупа. […] Родство и определяется обычаем по этим платежам, т.к. его особенно легко установить во время заключенного брачного союза, когда движение скота из крааля к крааль совпадает с линиями на генеалогической схеме. Оно подтверждается и в процессе раздела жертвенного мяса между агнатными и когнатными родичами (т.е. по мужской и женской линиям – С.Д.)».9
Система родства, космологические представления, ритуальные правила и т.п. здесь выстроены на принципах организации скотоводства. Языки разных систем культуры нуэров взаимопереводимы, и благодаря универсальному значению телесного кода их содержания транспорентны. «Значение скота в жизни и мышлении нуэров отражено также в именах людей. Мужчин часто называют именем, которое связано с внешним видом или мастью их любимых быков, а женщины берут имена быков и коров, которых они доят. Даже маленькие мальчики, играя вместе на пастбищах, называют друг друга именами быков, […] Иногда имя человека, которое остается за ними навечно, это имя его быка, а не имя, данное при рождении. Поэтому генеалогия нуэра выглядит как инвентарная опись крааля. Отождествление человека с любимым быком неизбежно отражается и на его отношении к этому животному…».10
В более диверсифицированных хозяйственных системах и более сложных обществах, имеющих иерархическое устройство, отмеченная функциональность проявляется аналогичным образом. Именно на низовом уровне адаптивные режимы предопределяют определенные виды традиционных занятий, технологии и стратегии местного населения, предлагают наборы программ и обусловливающий их ресурсный потенциал, способствующий развертыванию тех или иных видов практической деятельности. Каждая из них представляет достаточно жесткую сетчатую структуру, накладываемую одна на другую, с достаточно устойчивыми параметрами хозяйственно-технологических, мифо-ритуальных и идеологических скреп. Поддерживая и взаимообусловливая друг друга эти структуры образуют единую и сверхпрочную сеть социальных позиций, связей, отношений, а также обосновывающих их мифо-логик и идеологем, плотно охватывающих общество, принизывающих его насквозь, цементирующих изнутри и снаружи и стягивающих его сетями традиции.
Значение одушевленности в этой системе норм и правил, а также табу и ограничений, является базовым определением универсальности телесного кода. Жизнь живых существ, развертывающаяся вокруг человека в разных формах и проявлениях в качестве объективированных априори, т.е. заданности, понимается как самодостаточное и избыточное бытие. Оно предъявлено сознанию как кормящее тело, воплощающее собой функцию видимости, досягаемости и озабоченности существованием. Эта дискретная функция «жизнеобеспечения» осуществляется вполне автономно во множестве форм своих возможностей, суть форм жизни и способов существования одушевленных миров, причастных друг другу и зависимых друг от друга. Сети проникающей эти миры взаимности определяют и бытие человеческого мира. Они суть энергии, дела (функции и обязанности), а также права и свободы, занимающие живое, обнимающие и связывающие живое в «круги жизни» или «жизненные миры».
Высокая плотность этих сетей обусловливает тотальность заключающего человека универсума, предопределяет жесткость внутрисоциальных отношений и их детерминизм вплоть до полного смешения субъект-объектных характеристик. Следствием этой тотальной связности – непререкаемость авторитета традиции, которая вся – воплощение живой ткани социальности и принцип всеобщей связи, которую предвосхищает претворенное в ландшафте и слитое с социальностью сакральное тело тотема.
Ландшафт и тело тотема
Термины «тотемизм» и «тотем», отмечает О.М. Фрейденберг, – вполне условны и восходят к первобытной дородовой архаике. «В науке этим термином было названо своеобразное явление у нецивилизованных народов – объединение коллективов по признаку не кровного родства, а принадлежности к одному тотему – животному или растению, которое являлось якобы их общим родоначальником. <…> Основная черта так называемых тотемистических представлений – слитность в них внешней природы и человеческого общества, с одной стороны, и с другой – слитность в них единичности со множественностью. <…> В силу нерасчлененности субъекта и объекта, природа и люди кажутся зверьми, растениями, камнями; это зависит от того, чем коллектив занимается, что более всего находится в поле его зрения. Конечно, о кровном родстве еще не может быть и речи. Вожак с людским коллективом представляется тотемом, это значит, в переводе на наш язык понятий, единично-множественной видимой природой – светилом, зверем, камнем, растением».11
Этот способ мировосприятия непосредственно связан с определяющей на ранних этапах культурогенеза функцией «правополушарного типа мышления»12. Благодаря последней оформляется эйдетическая матрица (образное мышление), в которой осуществляется эпигенез «символической формы». С позиций когнитивной психологии «восприятие обычно начинается с размытого, недифференцированного целого, которое постепенно модифицируется и разрабатывается…».13 «Первичная, биологически-значимая ориентация в мире происходит по контурному очертанию предмета, по его нерасчлененному абрису. <…> Правополушарное мышление – это мышление, ретуширующее демаркационные линии между вещами. Затушевывание специфики отдельных фрагментов позволяет «схватывать» и оценивать ситуацию в целом, без детального анализа составляющих ее элементов».14 В расплывчато-иррадиирующем образе признаки вещей «скользят и колеблются», незаметно переходят друг в друга. Для правополушарных образов характерен неустоявшийся, зыбкий способ кодирования информации. Эти особенности и рудименты первобытного мышления, обусловлены культивированием архаическими и традиционными культурами образно-ассоциативного, т.е. «правополушарного типа мышления». Речь идет об особом способе восприятия и обработки информации, имеющем отношение к регистрации аффективных впечатлений с отложением памятью последовательных зрительных рядов – образов-ощущений. Такие ряды фиксируются мифом и сохранятся на стадии родовой и позднее территориальной общественной организации в качестве социальной памяти.
Наличие в истории «эпохи тотемизма» для многих серьезных исследователей является проблематичным и, как минимум, недоказуемым. С этим вряд ли можно поспорить, поскольку то, что называют тотемизмом, заключает в себе предпосылку любой символической системы и мифологического мышления. Поэтому, примем всю условность термина «тотемизм». Тотемизм – та первичная форма и способ мышления, которую О.М. Фрейденберг назвала «рождающей эпохой» в культуре.
Это определение в полной мере относится и к характеристике онтогенеза человека. На ранней детской фазе сознание ребенка функционирует в своем «правополушарном» режиме, не различающем субъект-объектных характеристик, и только позже «подключается» левое полушарие головного мозга и обеспечивающие его развитие неокортикальные отделы. Но всякий рационально мыслящий взрослый осознает, что детские комплексы и психосоматические программы неизживаемы, они определяют нашу психику и сопровождают человека на протяжении всей его жизни. Для зрелого человека они представляют «второй план» восприятия и мышления, а, в определенном смысле, являют их основу. Именно в них при всей их иррациональности укоренены генетические программы и биологические коды, заключена вся родовая история человека. И исторически и онтогенетически они всегда будут иметь более длительную биографию, нежели биография рационального. Для архаического мироощущения, если попытаться сформулировать его интуиции, эта «другая реальность» аффективного и бессознательного представляла собой, вероятно, не что иное как проникающую вовнутрь человека и определяющую его существование власть тотема. Его самодовлеющая сила являла себя в произволе аффективного и служила человеку свидетельством его связности более могущественным существованием.