Леротикь. богатая белая стерва

I

Не обо всяком убийстве можно составить репортаж.

Да и вообще – какое еще убийство? Убийство, надо же…

Светофоры. Пешеходы. Сварливая старуха с бесполезным мохнатым пуделем на старомодном поводке … толстый, потный работник конторы с пропуском на алюминиевой цепочке вокруг короткой жирной шеи … черный подросток, листающий … что? … папку какую-то, в которой … что? … нет, не может быть … партитура?…

Проем между грузовиком и такси … тормоз. Светофор не хочет переключаться. Ну и мука … светофор меняется … не сбей хулигана … ишь как идет, вперевалочку…

Выдержим. Вот я посмотрю … не вогнать ли ему ума куда надо!

Старая злопамятная крыса!

Никаких отчаянных поступков. Строгий спокойный рассчет.

Уж я сумею … я ему покажу, гаду … Он не посмеет нас больше тревожить!

Он мелочный и тщеславный, и старый, и думает только о … думает … Вот же мерзавцы, нужно же им было именно сейчас перекрыть дорогу! Борьба с безработицей. Всегда что-то ремонтируют. Бестолково, бессмысленно, и по всему городу. А дороги от этого лучше не становятся…

Он круто повернул на поперечную улицу. Величественная череда особняков, построенных в Бель-Эпокь, частично скрыта растущими вдоль тротуара пышными деревьями.

До нужного особняка он доехал в общей сложности за десять минут, проскакивая иной раз на красный свет. Сигналил мешающим. Планирующие убийство так не поступают.

Может, он руководствовался импульсом? Был небрежен?

Все, кто знал его лично, посмеялись бы. Он? Никто в мире не планировал свои действия так тщательно. Об этой его тщательности ходили легенды.

Не о всяком убийстве можно составить спешный репортаж.

О некоторых убиийствах сообщают, дабы удовлетворить садистские склонности некоторой части читателей. Об иных – чтобы позабавить. Еще об убийствах сообщают, когда нужно отвлечь внимание публики от чего-то большого и важного.

Когда убийство происходит в условиях … в кругах, где значительность означает на самом деле изолированность и защищенность от остального мира … то невольно засомневаешься – а стоит ли вытаскивать диктофон или наставлять линзу камеры на подозреваемого. А потом еще … потом редактор тоже начнет сомневаться, и рассматривать задумчиво текст, и говорить «Да, это очень хорошо, но…» и ты опомниться не успеешь как вдруг обнаружишь, что у тебя теперь колонка в провинциальной газетке, и следует радоваться, что хоть это есть. Никто не хочет подвергать себя опасности лишний раз. У всех есть потребности, удовлетворить которые может только постоянный доход.

Степень социальной значительности Музыканта была высока. Его личная жизнь никого не касалась. Из-за его … э … призвания … он волей-неволей появлялся на публике чаще, чем люди его уровня, да, это правда … И все-таки он был – плоть от плоти своего сословия и своего клана. Для публичных появлений у него было другое, вымышленное имя.

Ему было тридцать пять лет. Среднего роста. Крепко сложен. Приятной внешности блондин. Большинство женщин предпочитало обожать его с безопасного расстояния. Отпугивал властный вид. Женщины хотят, чтобы их баловали, а не внушали им трепет.

Он запарковал Бентли у гидранта и вышел. Он был так взволнован, что даже забыл оправить пиджак. Не провел рукой по волосам. Не вытер со лба капли пота скромным носовым платком без монограммы. Позвонил.

Десять секунд. Двадцать секунд. Дворецкий наконец появляется. Не удивлен. А удивляться нечему, визитер – частый гость в доме. Здравствуйте, сэр. А вот пускать его в дом именно сейчас – нет, это совсем другое дело. Совсем, совсем другое. Нельзя.

Музыкант отодвинул дворецкого плечом и вошел в дом, с удовольствием хлопнув входной дверью – ногой подтолкнул. Шокированный необычным поведением гостя, дворецкий мигнул и попятился. Не был готов. Он ни разу в жизни не звонил в полицию. Он собирался вскоре уйти в отставку – лет через десять – купить дом в Мейне и смотреть как внуки и внучки мучают лягушек. Он не знал как нужно реагировать … на такое вот…

Музыкант пересек холл и вошел в просторный кабинет. Тот, кто вызвал в нем ярость, сидел у письменного стола, перелистывая какой-то альбом с блеклыми фотографиями. Старик. Энергичный, с прямой спиной, с достоинством, но все равно старый, бесполезный и злобный. В самом что ни на есть библейском смысле – воплощение зла. Появление Музыканта его не испугало и не насторожило. Напротив, хозяин дома улыбнулся гостю светской улыбкой, повернувшись в кресле и махнув любезно рукой.

– А, да, – сказал он – Я предполагал, что ты сегодня придешь. Это очень мило с твоей стороны. Присядь, пожалуйста.

Не о всяком убийстве следует писать репортаж. Некоторые убийства настолько запутаны, что дотошного репортера могут и самого убить … в крайнем случае, сделать так, что жизнь его станет неудобной и неприятной на долгое время.

– Вы самый безжалостный человек из всех, кого я знаю, – сказал Музыкант, яростно глядя на хозяина дома. – Из всех гадостей, которые можно было сделать, вы сделали самое худшее.

– Пожалуйста не подходи близко.

Музыкант двинулся вперед, ухмыляясь злобно.

– А что вы сделаете? Плюнете в меня?

Он остановился. У него не было выбора – нужно было остановиться. Револьвер был направлен ему в лицо. Рука, держащая револьвер, не дрожала.

– У тебя, оказывается, неуемный темперамент, друг мой, – объяснил старик. – Ты меня удивляешь. Мне это как-то не приходило в голову раньше. Это меняет дело.

– Вы меня раздражаете, – заметил Музыкант, сверкнув глазами.

– О! – старик усмехнулся. – Вмешиваешься в мою жизнь, соблазняешь жену, собираешься увести ее, и – я тебя раздражаю? Какая наглость.

Музыкант нашел глазами кресло и собирался к нему подойти и в него сесть.

– Стой где стоишь.

– Вроде бы вы пригласили меня сесть.

– Передумал. Стариковский каприз. Ты мне больше нравишься, когда стоишь.

Некоторое время оба молчали.

– Знаешь, – сказал старик, – это странно, но по-моему, в кругу моих знакомых ты самый приличный человек. Да. Приличнее всего клана. Мы с тобой похожи. У меня есть дело. У тебя тоже. Мы принимаем во внимание чувства других людей – не всегда, но от раза к разу. Мы оба совершенно точно знаем, чего хотим. Я мог бы выстрелить тебе в голову и никаких неприятных для меня последствий не было бы. Но я не хочу. Не сейчас.

– Вы хотите видеть меня раздавленным, не так ли.

– Тебя? Нет. Зачем же. Я ведь тебя и не знаю толком. А других – да, хочу видеть раздавленными. Поверь, ты сам же будешь мне благодарен, когда все это кончится. Ты увидишь ее…

– Ее.

– Да. Ты увидишь ее в другом свете. Она хороша, конечно. У нее много достоинств. Но ты не видел ее целиком, ты не знаешь. Ты увидишь. А теперь иди. Пожалуйста.

II

Музыкант выпил залпом и кивнул бармену. Стакан наполнили снова. Бармен подозрительно посмотрел на клиента, но ничего не сказал. В клубном баре пусто: время раннее. Несколько посетителей наличествовали в просторных холлах, ходили и безучастно рассматривали портреты на стенах. Обменивались бессмысленными комментариями.

Законного мужа трудно просто списать со счетов.

Солидное клубное затишье нарушилось появлением Хелен.

Она вошла в компании пестрой свиты, состоящей из лихо выглядящих молодых людей в ярких пиджаках, а также смелого вида и среднего возраста женщин в кокетливых платьях. Музыканту мать его любовницы совершенно не нравилась. Вместо того, чтобы наслаждаться собственной бесполезностью и сидеть тихо, она вечно встревала, куда не надо, вмешивалась, давала возмутительные советы, притворялась невинной и благожелательной, задавала бестактные вопросы, и вообще всем мешала. Завидев Музыканта у бара … проигнорировав очевидное – человек хочет побыть один – она прогарцевала в его направлении, отставив своих пажей и фрейлин на произвол судьбы. Взобралась на стул рядом с ним.

– Привет, – сказала она, благожелательно улыбаясь.

– Да, привет, – ответил он резко, чуть не повернувшись к ней спиной. Но не повернулся.

– Ты чем-то озабочен.

– Да.

– Тебе нужно научиться расслабляться. Развеселись.

– Нет причин для веселья.

– Ну как же нет. Жизнь твоя прекрасна, как вообще любая жизнь. Какие тебе еще нужны причины?

– Она была бы еще более прекрасной, если бы некоторые люди в нее не встревали.

Хелен проявила терпение.

– Не сердись, не сердись. А ты когда к нам придешь наконец? На рояле поиграть? Последний раз ты развлекал нас … я даже не помню … очень давно. Вот и развеселишься.

Бармен приблизился, чтобы снова наполнить стакан Музыканта.

– Никто не умеет так развлекать публику, – сказал Музыкант, – как старик Уолш. Прямо миссия такая в жизни, всех развлекать. Постоянно.

– Действительно. Ты заметил, да?

Подобие юмора. Как трогательно.

– Да, – сказал Музыкант мрачно. – Заметил. Что ж. Это справедливо. Кто я такой, чтобы отбирать у него жену.

– А, вот оно в чем дело, – Хелен сочувственно дотронулась до его плеча. – Нет, это никуда не годится. Это нельзя, дорогой мой. Уж извини.

– Да.

– Он ведь человек выдающийся.

– Денег много.

– Ну, по правде сказать, да.

– Я не хочу по правде, – сказал Музыкант устало. – Я хочу чтобы он оставил ее … нас … в покое.

– А он так и делает в основном.

– Не в этот раз.

– А не нужно было его провоцировать. Ничего, думаю, он придет в себя. Он очень отходчивый. Вот увидишь, все образуется.

Ирония, сарказм, даже оскорбления – как об стенку все разбивается. Теплые ноты в ее голосе звучали так естественно, что не знавший ее вполне мог принять все это за искренность. Музыкант резко повернулся к ней. Она улыбнулась светской улыбкой.

– Он сказал, что я могу ее забрать себе.

– Это он не всерьез, – сказала Хелен успокаивающе.

– Всерьез. Я ее забираю, но дети остаются у него.

– Что ж. Это ведь справедливо, не так ли?

Поерзав на стуле, устроившись поудобнее, выпрямив спину, она смотрела на него благосклонно. Порода. Ничего не скажешь. Такому не научишь – это от рождения дается – ничего человека в этой жизни не волнует.

– Он получит все права на детей, и она их больше не увидит. Он сказал что ему все равно, как он эти права получит – через суд или по договору, и пусть она сама решит…

– Конечно по договору лучше. Какой еще суд! Ничего хорошего в скандалах нет.

– Он действительно намерен сделать все, что он сказал.

– Да. Это жестоко, я понимаю, но ведь он прав, дорогой мой.

– Хелен! Это убьет твою дочь. Понимаешь?

– Не преувеличивай. Впрочем, ты ведь человек искусства. Люди творческие склонны к преувеличениям. Ничего страшного. Она привыкнет. Некоторое время, правда, она будет переживать. Но это пройдет.

Музыкант вдруг подумал, что … Глядя с любопытством на Хелен, он вытащил портсигар, открыл и предложил ей. Она вежливо отказалась.

– Конечно же, – сказал он небрежно, закуривая, – он и деньги все заберет. Вообще все.

Прошло некоторое время прежде чем Хелен сообразила, что сие означает.

– Прости, как? – спросила она.

– Вложения, акции, наличные, недвижимость. Всё.

Своих денег у Хелен и ее дочери не было. Муж Хелен никогда не был богат. Хелен слегка побледнела.

– Все заберет, – настаивал Музыкант. – Ну, может какие-то драгоценности тебе оставит.

– Ты шутишь, – сказала Хелен машинально.

Некоторая степень растерянности проявилась в ее чертах, они стали почти человеческими.

– Мне очень жаль, – сказал Музыкант. – У меня доход небольшой, а рассчитывать на то, что мой отец будет содержать … нас всех … не приходится. – Он помолчал, а затем добавил с комической торжественностью, – Нужно будет многим пожертвовать.

– Не может быть, – пробормотала она, не глядя на него.

– И тем не менее это так, – заверил он ее, сохраняя серьезное выражение лица. – Не переживай. Я сниму однокомнатную конуру в Уильямсбурге, это за речкой, в Бруклине. Там живут люди, которые тебе всегда нравились – художники, поэты, беззаботная богемная толпа. Наконец-то у тебя появится возможность влюбиться в голодающего художника или страждущего поэта. Будешь вязать свитера и продавать цветы, чтобы свести концы с концами, а вечерами будешь делиться романтическими мечтаниями с предметом своей любви, за скудным ужином, состоящим из натурального салата и сухарей. А когда он умрет от чрезмерной дозы наркотиков, твой портрет, им нарисованный, заметит представитель Галереи Тейта. После чего все остальные его картины будут раскуплены за огромные деньги лучшими музеями мира.

– Помолчи, – сказала она. – Помолчи.

Молчали они целых две минуты – он, глубоко затягиваясь сигаретным дымом и следя за выражением ее лица, она – напряженно пытаясь упорядочить мысли.

– Твой доход … – сказала она. – Твой … доход как исполнителя … он…

– Ты хочешь спросить, не станет ли он в скором времени достаточным, чтобы мы втроем могли сохранить сегодняшний уровень жизни. Вряд ли.

– Ужасно, – сказала она убежденно. – Дай мне сигарету.

Он соскользнул со стула.

– Мне пора. До свидания.

Придя домой, он некоторое время пытался себя занять. Попробовал читать, но не мог прочесть больше страницы. Порассматривал партитуру какой-то сонаты Шопена. Ничего не выходило – внимание не фокусировалось ни на чем.

Музыкант открыл ящик стола. Пистолет призывно заблестел.

А что потом? Сможет ли он по-прежнему быть … музыкантом? Выступать перед аудиторией? Сможет ли он ее любить так, как любит сейчас? Может ли убийца быть художником, умеет ли преступник любить? Будет ли она любить его, если он перестанет быть художником?

А ведь они это уже обсуждали. Она не поддержала его, но и не сильно протестовала. Она только, вроде бы, упомянула о реакции детей. Что-то такое сказала…

Музыкант вставил обойму, положил пистолет в карман, и спустился в холл. Дворецкий его отца, психологический близнец дворецкого дома Уолшей, спросил, не может ли чем-нибудь помочь.

– Мне – нет, – ответил Музыкант.

III

Грянули два выстрела подряд.

Тело нашли только утром. Семейный доктор заполнил все нужные бумаги. Инсульт.

Семейный адвокат нанес краткий, деловой визит.

Некролог. Не обо всяком убийстве следует писать в газете.

Инспектор Роберт Кинг, навещавший в тот вечер свою любовницу, жившую в здании напротив особняка, слышал выстрелы. Опыт подсказал ему, что это действительно пистолетные выстрелы, а не пластиковый мешок с бельем, хлопнувшийся с третьего этажа на влажный тротуар. Он стоял у окна и смотрел на особняки напротив, чья архитектура безусловно относилась к Бель Эпокь. Известняк и мрамор. Ионические колонны. Пилястры. Сегментированные фронтоны.

Спустя несколько минут Кинг отметил, что ни полицейских машин, ни карет скорой помощи нигде не видно, и люди не бегают туда-сюда по улице в панике, не кричат нечленораздельно. Прочтя через два дня некролог в одной из ежедневных газет, он вспомнил этот вечер и связал два события.

Теоретически, возможность убийства Старика Уолша была сама по себе – событием национального значения. Роберт Кинг доложил о своих наблюдениях и умозаключениях своему начальнику. Начальник пожал плечами.

Роберт Кинг решил самолично разобраться с этим делом. Хотя бы поверхностно. Когда-то давно Старик Уолш был другом его отца.

IV

Прошла неделя.

Живая Легенда – такое было у этого человека прозвище. Он прибыл в город, и его приветствовали фанфары и энтузиазм журналистов. Три длинных лимузина перевезли его и его телохранителей через мост Трайборо, а затем – вниз по Пятой, к Донне Брадли – большому, начала двадцатого века постройки, отелю в нескольких кварталах к северу от Плазы. Номер, зарезервированный для него, тщательно убрали, проветрили, проверили на наличие презервативов, оставленных персоналом отеля, и украсили свежесрезанными цветами. Внизу, в легендарной кухне отеля, шеф-повар превзошел самого себя, приготовляя роскошный ассортимент яств, который впоследствии был полностью съеден телохранителями. Сам великий человек находился в одной из своих «ореховых» стадий, т. е. ел только орехи. Иногда такие стадии длились неделями. Различные средней руки модельеры и дизайнеры интерьеров зарезервировали номера в Донне Брадли в надежде на случайную встречу с Живой Легендой в коридоре.

Ему было за шестьдесят, и последнему его интернациональному успеху недавно исполнилось двадцать лет (несколько жеманный французский фильм, о котором многие до сих пор говорили, что, мол, он их поразил, поразил). Иногда он появлялся в эпизодических ролях, напоминая о себе, и в связи с этим доход его оставался постоянным. Некогда низкорослый, плотно сбитый и экзотично привлекательный (больше в средиземноморском, чем в американском, смысле), нынче он был низкорослый, жирный, и отрешенно-скучающий, но те, кто помнил его фильмы, все еще видели в нем того – молодого, развратного, непоседливого и загадочного.

Телохранители вошли в номер, а несколько минут спустя снова вышли, глупо ухмыляясь гладко выбритыми лицами. Не обратив внимания на загадочные эти ухмылки, Живая Легенда вошел и прикрыл за собой дверь. Было очень темно. Живая Легенда нащупал пухлой рукой выключатель. Хелен, нога на ногу, руки на ручках антикварного кресла, улыбнулась солнечной улыбкой. Нервно кашлянув, сказала,

– Здравствуй, дорогой.

– Здравствуй, – ответил, подумав, Живая Легенда.

И продолжал на нее смотреть бесстрастно. Он часто удивлял многих, вспоминая неожиданно их имена, именно в тот момент, когда они собирались его осторожно упрекнуть в том, что он их забыл. Этот контраст между кажущейся тупостью и замедленностью и внезапными проявлениями ясности ума создавали иллюзию скрытых недюжинных умственных возможностей.

А затем оказалось, что в номере есть еще один гость. Он сделал движение, и его заметили. Был он высок, мускулист, смугл, и обаятелен. На нем был дорогой, не очень элегантный итальянский костюм.

Живая Легенда посмотрел на гостя тупо.

– Здравствуй, Франк, – сказал он без интонации.

Хелен снова улыбнулась, не очень уверенно на этот раз.

– Здравствуй, друг мой, – сказал Франк преувеличенно тепло, протягивая большую волосатую руку.

Живая Легенда пожал ее с неподдельным, как показалось гостю, теплом. Выражение его лица не изменилось.

– Очень рад тебя видеть, – сказал Живая Легенда все так же без интонации.

– Мадам настаивала, что ей тоже нужно здесь быть, – объяснил Франк. – Я подумал и решил – почему бы и нет. Эти козлы внизу не хотели ее пускать.

– Да, – подтвердила поспешно Хелен. – Господин Гоби очень добр…

– Шшш, – Франк Гоби подмигнул ей, приложив палец к толстым своим губам. – Никаких имен. Пожалуйста, ребята. Давайте сядем и поговорим.

Живая Легенда присел неспешно на диван. Франк придвинул второе кресло. Хелен поерзала в своем кресле и несколько изменила позу – колени вместе, ступни справа от кресла. Еще раз улыбнулась неуверенно.

Живая Легенда прибег к одному из своих излюбленных трюков – просто смотрел благосклонно на Франка, смотрел себе и смотрел. Пауза растягивалась. Благосклонность во взгляде Живой Легенды была так неподдельна, что продолжающая растягиваться пауза ничем не напоминала волевую дуэль. Когда Франк снова заговорил, он не чувствовал себя побежденным. На Хелен трюк произвел бы впечатление, если бы мысли ее не были заняты другим.

– Ну, хорошо, – сказал Франк. – Не собираешься ли ты снова сняться в фильме, друг мой? Мы уж сколько лет ждем. Мы соскучились. Э … Хелен, да? Хелен, не правда ли, было бы здорово – новый фильм? Мы соскучились, не так ли?

– Ах, да, – подтвердила Хелен, держа себя в руках. – Я, правда, не часто хожу в кино … Но на твою премьеру, дорогой, я бы с удовольствием … пошла бы…

Живая Легенда улыбнулся одними глазами – тоже фирменный трюк. Франк посмотрел на часы.

– Что ж, маэстро, – сказал он. – Никто не подслушивает. Можно говорить открыто. Помнишь, несколько месяцев назад мы с тобой посетили один бар?

Живая Легенда наклонил голову. Хелен смотрела в сторону. Улыбки прекратились.

– Во время нашей тогдашней беседы, – продолжал Франк, – я, вроде бы, упоминал некоторые … э … вещи. Не говорил о них, а просто упоминал … э … так сказать. Ты знаешь, я всегда делюсь … э … чувствами и помыслами с людьми, которых уважаю. Я, вроде бы, совершенно точно упомянул одного нью-йоркского предпринимателя, чьи дела … поползновения … в Сейнт-Луисе … мне не очень нравились. Теперь, стало быть, так. Этот предприниматель и я – мы были большими друзьями. Не приятелями, а именно друзьями. Друганами. И ты тоже, друг мой … э … был другом предпринимателя. Не так ли.

С бесконечной грустью в глазах Живая Легенда кивнул, приопустил веки и выставил вперед нижнюю губу. Хелен перевела дыхание и кашлянула. Она явно нервничала.

– Теперь же так получилось, что друга нашего больше нет, – торжественно продолжал Франк. – Это очень грустно. Доктор говорит, что у него был удар. Все остальные уверяют, что он покончил жизнь самоубийством. Во всяком случае, все делают вид, – он поднял указательный палец и многозначительно наклонил его в сторону Живой Легенды, – что это так и было. Понятно, что это означает. Те, кто хорошо знали Старика Уолша никогда в такое не поверят. Старикан обожал жизнь. Такого жизнерадостного человека на земле не было никогда! Тем не менее, – добавил он, любуясь большим перстнем на мизинце, – видишь ли, друг мой, не обо всяком убийстве следует сообщать в газетах.

Хелен сильно побледнела, посмотрело отчаянно на Франка и умоляюще на Живую Легенду. Ей хотелось сейчас быть очень далеко – на Аляске, в Китае. На Марсе. Ей совершенно не хотелось принимать участие в разговоре. А Живая Легенда сохранял бесстрастное выражение лица. Он просто ждал, когда Франк закончит.

– Вне зависимости от того, кто во что верит … или же … во что их заставляют верить … – сказал Франк, – я говорю вам, как друг, ребята … – он выдержал паузу для пущего эффекта, – ни мои люди, ни я лично никакого отношения к этой истории не имеем. Вообще. Ноль отношения. У нас не было никаких причин. Совсем. Старикан был, конечно же, не подарок, и разногласия у нас с ним были, и еще какие … Но убирать старого питона … Нет. Никогда. Я хотел вам об этом сказать до того, как вы станете делать разные выводы и умозаключения.

Живая Легенда на некоторое время углубился в свои мысли.

– Я никогда в тебе не сомневался, Франк, – сказал он наконец. – Я знал, что это не ты. Видишь ли … я знаю, кто это сделал на самом деле.

Глаза Хелен широко открылись. Франк поднял черные кустистые брови.

– О да, – Живая Легенда произвел серию медленных задумчивых кивков. – Это очень грустная история. Очень, очень грустная. История о непонимании. Недопонимании. Невозможности людей друг друга понять. Что плохо в нынешнем мире – никто ни с кем толком не общается. Никто никого не слушает. Мы тонем в этом океане непонимания. Я предупреждал беднягу Уолша. Дважды предупреждал. Предупреждал дважды. Он не воспринял предупреждения всерьез. Это самое грустное и есть, во всей этой истории.

Заинтригованный, Франк пододвинулся ближе вместе с креслом. Безвольная улыбка играла на губах Хелен.

– Это японцы, – грустно сказал Живая Легенда, уставясь в пространство. – У них были какие-то дела. Они хотели составить с ним соглашение и сбить цену. Он не поддавался на уговоры. Он их ненавидел. Его дядя служил когда-то в Тихом Океане, во время Второй Мировой. Все это просто ужасно. Я пытался ему объяснить, что японцы прошлые и сегодняшние – они, типа, совершенно разные. Разные виды японцев. Я сказал ему, что старые традиции также прочно забыты в Японии, как и у нас. Он мне не поверил. Он их очень сильно ненавидел. Он отказался от предложения. И ему отомстили. Такая грустная история – ты себе не представляешь…

Он приложил ладонь ко лбу. Хелен поднялась на ноги, затем присела на корточки у дивана и положила руку на жирное колено Живой Легенды.

– Какие сволочи, – прошептала она.

Короткий всхлип вырвался из горла Живой Легенды. Даже Франка это тронуло.

– Друг мой, – сказал он. – Не отчаивайся. Рано или поздно они за все заплатят. Мы их заставим.

Они тихо выпили, после чего Франк объявил, что должен идти.

– Пока, ребята, – сказал он.

Когда они остались вдвоем,

– Извини, – сказала Хелен. – Мне просто … нужно было тебя видеть. Я пришла, а он на меня просто навалился тут…

– Ничего страшного, – заверил ее Живая Легенда. – Франк – хороший человек. У него есть странности, но они, в основном, никому не вредят.