Непристойности и порнография. Цикл лекций по юридической сексологии для обучающихся курсов «Правовая сексология»

Вступление

Если порно по определению [большинства «экспертов», – прим. авт.] ставит своей целью возбудить зрителя, то как можно запретить зоофилию на экране? – спрашивает Вадим Агапов. – Для начала она должна возбудить членов [экспертной – прим. авт.] комиссии. Но если она их возбудит, значит, они извращенцы. Если на наших экранах нет секса с младенцами, карликами и лесбийских групповух, значит, все эти вещи возбуждают тех, кто призван блюсти нравственность нашей культуры? […] Рассуждения о чужой безнравственности порождают новые типы непристойности. Это происходит по сей день. Достаточно почитать мотивы, которыми руководствовались те, кто вводил те или иные запреты. /768/

Английское слово «obscene» («непристойный») происходит от латинского «obsc(a)enus», что значит «отвратительный, мерзкий» /546, с. 37/.

В 1837 г. королева Виктория взошла на престол и тут же в Великобритании появилась поправка к закону о бродяжничестве 1824 г. (Vagrancy Act of 1824), согласно которой судебному преследованию подвергался каждый, кто публично выставлял непристойности, включая витрины магазинов. В 1857 г. Лордом Кэмпбеллом предложен специальный закон о публикации непристойностей (Obscene Publications Act). Это первый закон, специально направленный на борьбу с торговлей непристойными изображениями и литературой.

В 1876 г. закон об объединении таможен (Customs Consolidation Act) запретил импорт непристойных материалов.

В 1885 г. W.T. Stead публикует The Maiden Tribute of Modern Babylon (что в волном переводе означает – девственный дар современного Вавилона, – прим. авт.), его разоблачения детской проституции в газете Pall Mall Gazette под заголовком «Британские матроны» и был адресован The Times, протестуя против наготы и угрозы, исходящей от нее общественной морали. Что вылилось в публичные дебаты о наготе.

В 1892 г. родившийся в Бельгии британский художник Рудольф Блинд предстал перед Британским судом по обвинению в экспозиции картины, подозреваемую в непристойности и безнравственности. Судья принял во внимание «художественную ценность» ('artistic expression') и обвинение было отклонено.

В Англии в начале XX века судебная практика руководствовалась понятием «бесстыдного произведения». Практика относила к нему произведения, «рекомендующие различные формы полового разврата, объявления, явно или скрыто приглашающие к разврату, публичную противозачаточную пропаганду и прочее». /842/

В Германии уложение 1871 года и закон 25 июня 1900 года также оперировали понятием «бесстыдные произведения». «По определению профессора Листа, – указывал П.И. Люблинский, – «бесстыдным» является произведение, направленное на возбуждение полового инстинкта, и грубо нарушающее чувство пристойности в половом отношении». /842/

Слова порнография и непристойность часто подменяют друг друга, – пишет Гэри Ф. Келли /258/.

В одной весьма авторитетной в свое время работе (English P. Geschichte der erotischen Literatur. Stuttgart. 1927. S. 6.) непристойным объявлялось «все, что в сознательном противопоставлении господствующей морали преследовало цель физиологического возбуждения сексуальных переживаний и соответствует этой цели» /233/. С тех пор понятия порнографии и непристойности оказались разведенными. Как говорит Л.Г. Ионин /233/, «если порнография имеет дело с возбуждением полового чувства, то непристойность – не обязательно. Порнография соотносится с антропологией, имеет в виду антропологическую сторону человеческого существования, а именно – возбудимую человеческую сексуальность. Непристойность же соотносится с этическим измерением существования человека, хотя и может ориентироваться также на сексуальность. Вот что можно прочитать в труде по истории порнографии (Hyde М. Geschichte der Pornographic. Stuttgart. 1965. S. 12.): «Даже если порнография всегда непристойна, это еще не основание для отождествления понятий. Другими словами, непристойные вещи, вызывающие чувство отвращения, могут, но не обязательно должны быть порнографическими. Например, описание выделения кала без сомнения может считаться непристойным, но оно, как правило, не возбуждает сексуального влечения. Рекомендуется учитывать это различие, ибо суды в своих приговорах время от времени отождествляют непристойное с порнографическим».

«В общем, – делает вывод Л.Г. Ионин /233/, – непристойное может быть порнографическим. Порнографическое же, вопреки мнению автора приведенной выше цитаты, (а также и авторов «Советского энциклопедического словаря» /231/), может, но не обязательно должно быть непристойным. Порнография может вызывать сексуальное возбуждение, но при этом и не противоречить этическому чувству, смотря на какие возрастные группы, на какие персоны, на какие социокультурные группы, слои или классы ориентируется порнографическое произведение».

В какой-то мере мнение Ионина /233/ перекликается с замечанием американского психотерапевта 70-х гг. прошлого века Эрика Бёрна /267/: «слово «непристойный» само по себе означает «вызывающий отвращение». Непристойности обычно разделяются на два типа: порнографию и скатологию. Порнография описывает детали распутного поведения и в точном смысле относится к «словам спальни», скатология – к «словам туалета». Некоторые люди находят отвратительным и то и другое, иные – одно или другое».

В подавляющем большинстве стран – публичное отправление естественных надобностей считается непристойным, – пишет Гитин В.Г. /250/. – Такое действие считается непристойным прежде всего в силу своей неэстетичности, и реакция на него однозначно негативна во все времена и почти у всех народов, исключая разве что некоторые дикие племена. Исключения могут также составлять участники каких-либо экзотических ритуалов и вуайеристы, люди, страдающие сексуальным извращением, суть которого заключается [в данном случае, – доп. автора] в подглядывании за функцией выделения. Все же остальные испытывают при подобном зрелище естественное отвращение. Всеобщее, за редким исключением, отторжение публичности этого процесса обусловило почти полное отсутствие его изображений средствами художественной культуры. Встречающиеся кое-где фонтаны в виде справляющего «малую нужду» Купидона (или просто пухлого малыша) едва ли могут считаться исключением из этого правила в силу явной аллегоричности и очень юного возраста изображаемого объекта. Последнее обстоятельство весьма важно, потому что фонтан со скульптурным изображением взрослого мужчины вызвал бы совсем иную реакцию.

Действительно, такой «писающий мальчик» может вызвать у любого зрителя ничего, кроме умиления или нисхождения. Например, бельгийский «писающий мальчик» стал культовым у послов иностранных государств, которые специально привозят из своих стран миниатюрную национальную одежду, в которую облачают шалунишку.

Интересно, почему в таком случае никто не изображает «какающего мальчика», – реакция была бы такой же.

Гитин В.Г. добавляет /250/: «Скульптору (а также живописцу или литератору), изобразившему сам процесс публичного мочеиспускания, едва ли кто-нибудь мог бы предъявить обвинение в создании порнографического произведения, хотя непристойность, как одна из характерных черт порнографии, здесь явно присутствует. Причину такой снисходительности следует усмотреть в том, что сам по себе процесс выделения не связан с сексуальными отношениями, а ведь именно они, эти отношения, являются основным субъектом и объектом порнографии. [Вот и] у Ожегова ведь речь идет не о непристойности как таковой, а о непристойности, циничности «в изображении чего-нибудь, связанного с половыми отношениями».»

Как видим, Гитин В.Г. совершенно согласен с Иониным. Только вот такие отношения являются не субъектом и даже не объектом порнографии, а всего-лишь предметом, но это всего лишь юридические тонкости.

Но как быть с другим примером? Гэри Ф. Келли пишет /258/: «Летом 1989 года Андрес Серрано представил на выставку работу, которая представляла собой погруженную в мочу фотографию распятия и была названа им «Писус Христос», а выставленные там же работы Роберта Мэпплторпа включали несколько фотографий на гомоэротические и садомазохистские темы. Хотя сами по себе фотографии могли бы и не вызвать сенсации, тот факт, что оба художника получили федеральные гранты от Национального Фонда поддержки искусств (NEA, National Endowment for the Arts), заставил Конгресс и Картинную галерею Коркоран в Вашингтоне усомниться в целесообразности федерального финансирования таких произведений искусства, которые могут показаться кому-либо из жертвователей Фонда непристойными. Дебаты на эту тему сопровождались бойкотами, организованными художниками, и беспрецендентным судебным процессом против директора одной из картинных галерей, обвинявшегося в том, что он выставлял в своей галерее непристойные произведения искусства. Хотя в результате обвинение с директора картинной галереи было снято, Конгресс продолжал дебаты о финансировании искусств и связанных с этим проблемах. Бывший председатель NEA Джон Фронмейер [Frohnmayer, 1993] в своей работе «Покинуть город живым: исповедь стража искусств» пишет о том, как на него оказывали политическое давление, требуя контроля над некоторыми видами искусства и их финансированием. Он утверждает, что такое давление является фундаментальным нарушением свободы самовыражения.

К концу 1996 года, – констатирует Келли, – федеральные суды постановили, что подобные споры не могут быть препятствием для финансирования тех или иных видов искусства и такое финансирование не должно зависеть от общественного или политического смысла, который художник вкладывает в свою работу».

Как пишет Г. Лихт /128/: «Термин «скатология», обычно используемый в современной сексологии, происходит от слова […] «нечистоты», «кал». Неаппетитные выделения человеческого тела, даже экскременты привлекают воображение детей и тех, кто всю жизнь остается ребенком, в значительно большей мере, чем многие себе представляют. Главным местом, где проявляются и удовлетворяются скатологические наклонности, являются общественные уборные, стены которых зачастую и в наши дни [начало XX века] испещрены грубыми или эротическими надписями и рисунками. Само собой понятно, что и в Древней Греции дело обстояло таким же образом, хотя мы, разумеется, не можем это детально доказать. […] Как сообщает Калинка, эпиграмма необсценного характера была обнаружена на стене отхожего места в Эфесе. […] Однако существенным различием между двумя эпохами является то, что тогда скатология находила открытое выражение в литературе и искусстве, а не только в подпольной порнографии, как сегодня. Нетрудно уразуметь, что большинство примеров скатологии встречаются в комической и сатирической поэзии, хотя нет недостатка и в серьезных текстах, которые затрагивали бы процесс выделения продуктов человеческой жизнедеятельности. Так, мы уже говорили об указаниях простодушного крестьянского поэта Гесиода относительно того, как следует мочиться. Схожим образом и Геродот сообщает, что среди персов было запрещено плевать или мочиться в присутствии другого лица. […] Среди художественных изображений можно упомянуть вазу из Берлинского Антиквариума, на которой мы видим красивую девушку в дорийском хитоне. Склонив голову и вытянув указательный палец правой руки, она подает знак юноше в образе Эрота, который спешит к ней с довольно вместительным «судном». На одной из помпейских фресок изображен пьяный Геракл и стоящий позади него Силен, мочащийся ему на правую ногу. Беспутные пьяные сатиры, использующие в качестве ночного горшка сосуды, которые изначально предназначены для иного применения, – эта сценка часто воспроизводится в греческой вазописи. […] На вазах нередко изображаются юноши и мужчины, которых рвет. Экскременты и их отталкивающий вид также нередко упоминаются в комедии. […] Пожалуй, еще чаще, чем выделение экскрементов, предметом шуток и насмешек становится в гротескной поэзии преднамеренное или невольное испускание ветров».

Геракл, о котором уже говорил Лихт, по частоте изображений, где он мочится пьяным, может посоперничать с изображением «писающего мальчика» [смотрите, например, статуя «Пьяный Геракл» из Геркуланеума или римскую одноименную статую в музее Бардо в Тунисе. Иллюстративный материал доступен только слушателям курсов Санкт-Петербургской академии правой сексологии Sexology.Legal].

«Порнография, – последовательно утверждает Гитин /250, 344/, – в значительной мере соответствует понятию скабрезность, достаточно емко охарактеризованной Т. Флешли в его «Энциклопедии пороков».

Но Гитин В.Г. постоянно путает или пытается подменить порнографию непристойностью. Вот и Флешли в неоднократно цитируемом Гитиным В.Г. отрывке ни слова не говорит о порнографии.

«Скабрезность, – пишет Флешли, – родная сестра пошлости. Надсмеяться над тем, что человеку дорого, обнажить и выставить на всеобщее обозрение то, что для него интимно и сокровенно – так выказывает себя скабрезность. Способом ее существования является глумление над тем, что для человека свято.

Поскольку скабрезность решительный враг интимности, то, следовательно, она – наилучшее средство упрочения и пропаганды публичных форм жизни.

Угнездившаяся в душе скабрезность рождает в личности тяготение к помпезным зрелищам, напыщенным речам, к изощренным фальшивым ритуалам – словом, ко всей совокупности тех нарочитых форм, в которых заявляет себя самодовольная жизнь. Скабрезность представляет собой способность получать удовольствие от того, что нормальный человек обычно считает просто неприличным. И потому в скабрезной натуре находит себе сторонника общественный и личный быт в своих наиболее отталкивающих, гадостных и… (вычеркнуто цензурой – Изд.) проявлениях. Страсть скабрезного ко всему нечистому и подгнившему кажется странной, но ведь известны, например, племена, которые предпочитают протухшее мясо свежему, видя в нем особый деликатес. Так почему явление, характерное для гастрономической области, не может проявить себя в душевной жизни?

Зараженный скабрезностью человек все хочет разоблачить, опрокинуть, разъять. Желание над всем поизгаляться наиболее сильно в нем. В его душе пульсирует злая и раздраженная нетерпимость ко всему, перед чем другие благоговеют, что свято чтут, чем искренне восхищаются и к чему испытывают нежные чувства. Откуда же происходит это превратное душевное состояние?

Ответ мы найдем в моральной энтомологии.

Скабрезный человек – просто переродившееся насекомое. Он подобен таракану, который вдруг почему-то стал хозяином квартиры. Люди исчезли, и вот со всех углов, норок и щелей тащит это торжествующее членистоногое свой заветный мусор, складывает его посреди комнаты в кучу и, забравшись на нее, пузырится мыслью: «Это – весь мир, и нет в нем ничего больше, а если и есть – то оно ничтожно!»

Несчастное насекомое, всю жизнь проведшее в темных щелях, теперь получило право хозяйничать там, где прежде пряталось и прозябало. Однако осталось-то оно при своем затхлом достоянии, на то только и сподобившись, что вытащить его на свет. Скабрезный человек очень похож на него: и своей незаживающей уязвленностью, которая таится за очередным похабным выражением; и яростным тяготением к публичности, вырастающим из презрения и ненависти ко всему сокровенному. Надо думать, что мерещится ему во всякой интимности затхлая тараканья щель. Ужас этого видения охватывает скабрезного человека – и темное прошлое, кошмаром явившееся в его сознание, заставляет кричать от ненависти и страха.

Выше скабрезность описывалась как явление психологическое, зоологическое и даже немножко мистическое, – пишет Флешли. – Однако не это все в скабрезности главное. Основной его смысл в том, что это явление, прежде всего, и по преимуществу физиологическое. […]

Что такое скабрезность? – Это когда из гнилого тела источается гной.

Телу от этого, видимо, становится легче. Жаль только, окружающая среда заражается. Я не нахожу ничего лучшего, как вывести скабрезность из детского увлечения собственными испражнениями. Когда-то мне привелось читать об этой особенности развития ребенка, и поскольку далекие детские времена совершенно изгладились из моей памяти, сообщение психологов произвело на меня сильное впечатление.

Итак, представьте. Ребенок вдруг обращает внимание на свои экскременты. Раньше они почему-то не интересовали его (должно быть, в силу недоразвитости). И вот в известный момент его становления окрепшее личностное начало проявляет себя в том, что начинает интересоваться этой примечательной частью мира – первым естественным продуктом творчества ребенка. Что манит дитя к своим испражнениям? – Гордость ли творца? любопытство ли к непонятной субстанции? желание ли все испытать? Не знаю. Вижу лишь, как ребенок без содрогания и брезгливости берет ручонкой свои выделения, размазывает их между пальцами, пачкает ими стену, нюхает и, может быть, даже пробует языком (последнее не удивительно, если учесть, что многие животные имеют привычку поедать свои, причем свежие, экскременты).

Повторяю, не могу точно сказать, что побуждает ребенка делать так и что впоследствии заставляет его оставить необычное занятие. Однако кажется мне, что он находит в нем странное наслаждение, обретая какое-то неясное чувство единения с окружающим миром. И подозреваю я, что скабрезные люди вырастают из тех, у кого подобные ощущения не ушли вместе с детской наивностью, а глубоко укоренились и стали свойствами их натуры. Конечно, под влиянием иных условий и жизненных требований они не могли не переменить свою форму и сделались неузнаваемы. Однако нет-нет, да и проступит в поведении и ухватках скабрезного человека первобытное наслаждение ребенка, размазывающего между пальцев говно…» [я лично знаю человека, который в раннем детстве не только рисовал своим говном на стене возле своей кроватки, но и при этом жрал свои экскременты, что в дальнейшем не помешало ему не только стать достойным и уважаемым членом общества, но и преуспеть в этой жизни, – доп. автора].

Следовательно, чтобы Гитину В.Г. не виделась в порнографии лишь только одна скабрезность, «описание грязи» или «грязное описание», а еще хуже «говно» /344/, следует посоветовать его любовнице (независимо от ее пола) подмывать свой анус перед тем, как Валерий Григорьевич содомирует его своим изуродованным обрезанием членом.

Вот недавно прочитал в интервью Прянишникова, что он хотел выпустить фильм, где люди едят говно, но ему отказали в выдаче прокатного удостоверения, на что кандидат философских наук С.В. Прянишников заявил, а где, собственно, у нас в законах прописано, что человеку запрещено есть дерьмо? Типа, чем он не Пазолини с его «Сало»!

И если Г. Лихт /128/ только затронул тему римских Помпей, то известный итальянский ученый Антонио Вароне /296/ издал в 1995 г. наделавшую на Западе много шума книгу под названием «Помпейская порнография. Любовные надписи и рисунки на стенах домов». Как следует из книги, помпейцы с удовольствием делились с согражданами своими сексуальными переживаниями, карябая их прямо на стенах домов. «Я имел уйму дев», – объявляет один безымянный горожанин. Другой предлагает всеобщему вниманию список личных побед: «Я жил с Нинфой, Амоной и Руфой». Третий признается: «Мне женщины надоели и стали отвратительны. Мне хорошо только с Флавио». Кстати, женщины тоже не стеснялись оставлять надписи на стенах: «Эуплия здесь совокуплялась со множеством сильных мужчин. У них были огромные фаллосы». Тут же рядом еще одно сообщение: «У Ромулы мужчин была тысяча, две тысячи, десять тысяч». А вот какая-то дама обращается к своему возлюбленному: «Запихивай как можно медленнее». Надписи на стенах, свидетельствующие о развратной жизни помпейцев, наглядно дополнялись рисунками и росписями, которые в этом городе можно обнаружить буквально повсюду – от домов богатеев и патрициев до таверн, публичных домов и комнат рядовых горожан. Помпейцы любили изображать фаллосы всех форм и размеров, гетеро- и гомосексуальные сцены вдвоем, втроем, группой. Хотя Помпеи, разумеется, не были самым развратным городом древности. Примерно такие же нравы царили и в самом Риме, и в Афинах.

Гельмут Хёфлинг подтверждает /347/: «О заветных мечтах девушек и женщин всех сословий свидетельствуют многочисленные надписи на стенах домов Помпей. Так, например, одна из надписей на колоннах перестиля в доме, раскопанном в 1880 г., называет [гладиатора] фракийца Целада «отрадой и мечтой девушек» («suspirium puellarum… puellarum decus»), а ретиарий Кресцент именуется даже «девочек ночных властителем и врачевателем» («puparru domnus; puparum nocturnarum… medicus»). [Таким образом] гладиаторов не только боялись, презирали и отвергали – их еще и любили. Победоносные и красивые собой бойцы пользовались у посетителей амфитеатра огромной популярностью. […] Изображения этих донжуанов мы находим и на памятниках. Мы видим гладиаторов с прекрасно сложенной фигурой и великолепными прическами, которые не могли не производить впечатление на поклонниц. […] На страницах Петрония «Сатирикон» [служанка матроны Кирка], которой поручено устроить свидание с объектом страсти госпожи, так говорит Энколпию [уволенному из гладиаторов за негодностью и выставляющему на продажу свою красоту]: «…Что касается твоих слов, будто ты раб и человек низкого происхождения, так этим ты только разжигаешь желанием жаждущей. Некоторых женщин возбуждает нечистоплотность: сладострастие в них просыпается только при виде раба или вестового, высоко подпоясанного. Других распаляет вид гладиаторов, или покрытого пылью погонщика ослов, или, наконец, актера на сцене, выставляющего себя на показ. Вот из такого же сорта женщина и моя госпожа: она от орхестры мимо четырнадцать рядов проходит и только среди самых подонков черни отыскивает себе то, что ей по сердцу». […] Подвиги популярных бойцов прославляли многочисленные надписи на стенах домов гвоздем или углем. По большей части их находят именно на стенах домов, но они имеются, например, и в термах богатого Милета, на западном побережье Малой Азии, и в святилище фракийского божества Аццанаткона в месопотамском городе Дура-Европос. Иные настенные изречения наводят на мысли и о гомосексуальных наклонностях писавших».

Но «непристойность» и «циничность» – характеристики сугубо качественного порядка, что предположительно предусматривает исключение предмета изображения из разряда порнографических при наличии каких-либо иных характеристик, – пишет Гитин В.Г. /250/. – Мало того, сложилась практика, когда цензоры, не удосужившись «определить четкие границы провозглашаемого табу, составить список объектов, запрещенных к изображению и демонстрации», «решительно причисляют к порнографии любые изображения этого «чего-нибудь» вне зависимости от их качественных характеристик». «Безнравственным может быть лишь способ отражения той или иной темы, а вернее, та доля такта, культуры и душевной глубины, которая может быть единственно возможным критерием определения степени нравственности произведения», – утверждает Гитин В.Г. /250/. Все правильно, но только непонятно, кто будет определять эту «глубину».

Отец скандального писателя Ярослава Могутина характеризует творчество сына как «анальная гнусь» /641/. Как говорит сам Могутин /641/: «Мне это определение кажется вполне адекватным. Я его даже использовал в названии одной своей лекции, когда выступал в Вермонте, в колледже Миддлбери, у Кевина Мосса. […] Весь кампус был заклеен афишами с надписью «АНАЛЬНАЯ ГНУСЬ», и это вызвало возмущение у профессуры. Но студенты были в восторге».

Как пишет британский искусствовед и художественный критик Эдвард Люси-Смит, «в ту же категорию строго запрещенных попадают только образы, связанные с зоофилией и скатологией, но, похоже, особого возмущения и ужаса у обычно вполне свободомыслящих зрителей они не вызывают. Известная помпейская группа – сатир, совокупляющийся с козой, – без стеснения воспроизводится в многочисленных изданиях, посвященных римскому и мировому эротическому искусству. Это же касается офорта Рембрандта, на котором изображена женщина, справляющая малую нужду».

Игорь Софиев /314/ соглашается с Люси-Смит: «Но даже такое извращение, как скотоложство, противоречащее всяким нормам человеческой морали и природы, античные скульпторы сумели довести до поразительной художественной высоты. Как пример можно привести скульптуру, изображающую совокупление получеловека-полузверя с козой из Неаполитанской коллекции, которая по своим художественным данным является одним из выдающихся памятников римского античного искусства. Человек, сотворивший это чудо, должен был быть высоко одаренной и одухотворенной личностью, и непристойность сюжета является как бы незначительной деталью, придающей этому произведению дополнительный привкус «соли», а может быть просто иронии…»