На грани тебя

Глава 1. Рейн

Самолёт. Ночь. Десять тысяч метров над прошлым.

Иллюминатор затянут тонкой пеленой конденсата. Капли медленно стекают по стеклу — будто самолёт плачет вместо меня. Внизу — Атлантика: тёмная, безмолвная, тяжёлая, как скомканное одеяло, сброшенное с постели в чужом номере. Я смотрю в эту бесформенную глубину и вдруг понимаю: она — идеальное зеркало моего состояния. Без дна. Без берегов.

В отражении — моё лицо. Щёки чуть впалые, кожа бледная, волосы стянуты в низкий узел. Никто не скажет, что я красивая. Зато скажут — опасная.

Глаза сухие. И это хорошо.

Когда они сухие — я работаю. Холодно. Чётко. Методично. Мир делится на факты, задачи, цели. Я — не женщина, я агент.

Когда глаза мокрые — я слабая. Слишком настоящая. Слишком живая. И это чувство я ненавижу.

Я научилась моргать вместо слёз, дышать вместо истерики.

Слабость — роскошь, которую у меня давно украли.

Слева кто-то спит с открытым ртом, в наушниках играет безмятежная музыка. Справа — женщина в мятной блузке сосредоточенно подчеркивает строки в документах. Её ноготь отбивает ритм по краю планшета, словно невидимый таймер. Все летят по расписанию. Все знают, куда и зачем.

А у меня — билет не в пункт назначения. Что-то изменилось внутри. Назад возвращаться не хотелось — и это было единственное, что имело значение.

Это не отпуск. Не задание. Не побег. Что-то другое. Больше. Глубже. Страшнее.

Я не лечу — я скольжу по лезвию.

Половина меня осталась в том доме. В той ночи. В нём. А вторая — всё ещё делает вид, что управляет собой.

Только я знаю: в этом полёте я не пассажир. Я — бомба с отсроченным взрывом.

Меня зовут Рэйн Харпер. И я не бегу — я лечу.

Квантико остался позади — вместе с его белыми коридорами, мягкими кроссовками и вечной жвачкой, прилипшей к ботинкам начальства. Там всё всегда было слишком правильно. Даже ошибки — аккуратные, причесанные, со сданными вовремя отчётами. Даже боль там классифицировалась: Уровень тревожности — умеренный. Уровень риска — допустимый. Уровень одиночества — стабильный.

Смешно. Перед отъездом мне даже предложили повышение — мягкое, обёрнутое в кофе и фразу «Ты достойна большего». Как будто можно просто выдать новый кейс и билет на рейс, и этого будет достаточно.

«Ты заслужила больше», — сказали они. А я не спросила: больше чего? Больше риска? Больше одиночества? Больше боли, замаскированной под служение?

Майкл. Чёрт, Майкл.

Классика жанра — спать с начальником. Не потому что влюблена — так вышло. Так было проще.

Он не лез в мою боль — просто был рядом. Ставил по утрам две кружки кофе. Говорил, что любит. И я почти поверила. Почти.

Пока не встал на одно колено. Пока не сказал, что я — его смысл.

А я — не смысл. Я — код. Программа. Я не создана для счастья.

Когда он достал кольцо, внутри что-то хрустнуло. Не в сердце — в костях. Будто что-то щёлкнуло и тихо выдохнуло: «Нет».

Любовь для меня — территория с высоким риском. Не все возвращаются.

Через два дня я собрала вещи. Без слёз. Без скандала. Просто вышла.

Я не хотела быть ничьей женой. Ничьим смыслом. Любить — значит отдать себя. А я слишком хорошо знаю цену этого выбора.

Он не был плохим. Он просто любил. По-настоящему, возможно.

Пока всё остальное ускользало, он был рядом. Варил кофе. Ждал. Гладил по спине и спрашивал: «Ты в порядке?»

Он был якорем. А я всегда смотрела в сторону воды.

Он не предавал. Он просто не понял. А я ушла. Потому что иначе не умею.

Чудовище тоже может лететь бизнес-классом в Лондон. Просто оно не знает, кого убьёт первым — себя или надежду.

У меня в сумке — досье.

Тонкое. Всего три страницы. Имя: Феликс Рид. Возраст — тридцать пять. Без судимостей. Особые пометки: высокий уровень влияния.

Харизматичен. Потенциально опасен.

Фото нет.

Ни одной зацепки — ни лица, ни взгляда. Только имя. Короткое. Чёткое. Такое, которое легко запомнить и трудно выкинуть из головы.

Я провожу пальцем по строчкам. Бумага сухая, шероховатая. Под ногтями холодно.

Имя фиксируется, как координата. Рабочая отметка. Ничего личного.

Я ещё не видела его. Не слышала. Но досье раздражает. Слишком чистое. Слишком аккуратное.

Так начинаются проблемы.

Стыдно признаваться, но я рада, что меня выдернули отсюда. Что дали шанс снова стать собой, хоть на время.

Рэйн — не девочка в платье на чужой кухне. Рэйн — охотник. С волчьими зубами и нервами, натянутыми, как струны.

Я закрываю глаза и представляю его лицо. Этого Феликса.

Опасного, влиятельного, слишком свободного, чтобы быть пойманным.

Внутри что-то сместилось. Не больно. Не страшно. Просто неправильно.

Посадка проходит мягко. Словно не небо, а сама земля подхватывает меня ладонью — бережно, но холодно.

Лондон встречает привычной серостью. Влажный воздух пахнет металлом и дождём, а фонари горят, будто весь город дышит через лампы. Шум, движение, запах кофе и бензина — всё сразу. Здесь можно начать заново. Или хотя бы притвориться. Что у меня есть шанс на нормальную жизнь. Хотя что значит «нормальный» в моем мире?

У выхода из зоны прилёта я замечаю табличку с моей фамилией. Парень в сером пальто — короткая стрижка, щетина, доброжелательная улыбка. Он видит меня первым.

— Привет! Агент Рэйн Харпер? — голос мягкий, неуверенный, но честный.

—Привет. Да.

Он кивает, немного смущён.

— Никсон. Агент Никсон. Меня прикрепили к вам. Помощь на адаптационный период. Он произносит это почти как извинение.

Я едва киваю. Он старается понравиться. Им всем кажется, что я приехала сюда, чтобы быть спасённой кем-то.

Он берёт мой чемодан, даже не спросив. Это единственное, что мне в нём пока нравится — вежливое неповиновение.

В машине тепло. Кожа сидений, лёгкий запах парфюма. Между нами — почти невесомое молчание.

Он краем глаза смотрит на меня — чуть дольше, чем нужно. Мужчинам вообще трудно не смотреть, когда ты не просишь, чтобы смотрели. И ещё труднее — не хотеть.

«Нет», — напоминаю себе. Никаких связей. Никаких флиртов. Ни бокала вина после смены. Ни вечеров, где можно притвориться, что ты не одна. Работа — это ты. Остальное — дым.

Дворники лениво режут по стеклу дождь, как метроном. Никсон придерживает руль, иногда бросает на меня короткие взгляды — будто ищет безопасную тему.

— Слышал, вы из Куантико, — осторожно говорит он. — У вас там сурово?

Я поворачиваю голову. Он почти дёргается от моего взгляда — короткого, прямого, выверенного.

— Мы выживаем. Без понтов.

Он хмыкает, криво усмехаясь:

— Звучит… по-американски.

— Это просто реальность. Без декораций, — отвечаю я.

Он пытается улыбнуться, но выходит неловко.

— Проще не чувствовать, — я добавляю. Мой голос звучит ровно, без колебаний.

На мгновение салон замирает. Только дождь, только город.

Он отворачивается к дороге, будто пожалел, что задал вопрос:

— Не бери в голову.

— И не беру.

Он коротко выдыхает, как будто собрался заново:

— Привыкайте. Лондон редко бывает добрым к новичкам.

Я не отвечаю. Смотрю на отражение фар в лужах — они пульсируют, как сердечный ритм под кожей.

Машина замедляется и останавливается у светлого многоквартирного дома. Фасад чистый, безликий. Всё под контролем. Всё одинаково правильное. Как будто город говорит: здесь выживают только те, кто знает, зачем пришёл.

— Здесь, — говорит Никсон, глуша двигатель. Выходит первым, открывает багажник, вытаскивает чемодан. Я собираюсь возразить, но он уже несёт его к входу.

— Лифт слева, — говорит он, когда мы заходим в холл. Мраморные стены, свет диодов, запах чистящих средств. Слишком стерильно, слишком знакомо.

В лифте он нажимает кнопку. — Это ведомственное здание. Несколько квартир занимают наши. На восьмом живёт аналитик Сэм Равирос, на шестом — оперативники из соседнего отдела.

— Прекрасно, — отвечаю сухо. — Маленький улей.

Он чуть улыбается.

— Так безопаснее. Тут свои камеры, охрана. Если что — дежурный через стену.

— Я привыкла справляться сама.

— Не сомневаюсь.

Он смотрит на панели лифта, как будто там есть что-то интересное.

— Просто… иногда хорошо, когда рядом хоть кто-то дышит.

Я поворачиваю голову.

— Иногда? Нет.

Двери лифта открываются. Никсон делает шаг в сторону, пропуская меня вперёд.

— Добро пожаловать домой, агент Рэйн.

Слово дом звенит в воздухе, как насмешка. Я прохожу мимо.

Квартира встречает тишиной. Не холодной — равнодушной. Как комната, где умер кто-то важный, но никто так и не решился убрать его вещи.

Никсон оставляет ключ-карту, бросает стандартное «если что — звоните» и исчезает.

Теперь я одна. В чужом городе. В чужом теле, которое всё ещё зовут Рэйн.

Белые стены. Диодный свет. Ни книг, ни фотографий, ни кресла, куда можно просто упасть. Всё — функционально. Слишком функционально.

Чёрный диван. Хромированные ручки. Запах чистоты, похожий на стерильность — как в месте, где живут только по расписанию.

Я прохожу по периметру босиком, проверяя границы. Пол холодный, как поверхность воды.

В ванной всё новое. Полотенца жесткие. На кухне — один бокал, один нож, пустой холодильник. На дверце — листок: «Для заявки на питание обратитесь к куратору».

Эта квартира — музей моего внутреннего мира. Контроль. Тишина. Минимум, сведённый к формуле.

Я сажусь на край кровати, немного разминаю ноги после перелета. Смотрю на руки. Они — пустые. Ни кольца. Ни следов. Ничего.

Мне тридцать три. И я не знаю, как это — быть любимой без условий. Без выгоды. Без страховки от провала.

Майкл хотел дом, сад, пса. Я видела в этом клетку. Он не был плохим — просто верил. А я — нет.

В чемодане — рубашки, пистолет, тонкий свитер, флакон духов. Я раскладываю вещи медленно, как доказательства того, что существую.

На кухне нахожу бутылку дешёвого красного вина. Наливаю в тот самый единственный бокал. Лондон в окне лежит распластанным гигантом. Его улицы — как шрамы на теле. Красивые, пока не знаешь, что за ними скрыто.

И где-то между этим всем возникает мысль, которая мне не нравится, но которой я не могу сопротивляться: Пусть одна ночь решит за меня.

Я делаю глоток. Пустота внутри расправляет крылья.

Я не люблю. Я просто живу.

Вино горчит. Я ставлю бокал в раковину, не допивая. Слишком кисло. Слишком сладко. Слишком похоже на всё, от чего я бежала. Обычно я просто ложусь спать и становлюсь безупречной. Но сегодня — нет. Сегодня я хочу позволить себе ошибку.

Открываю чемодан снова. Там, внизу — платье. На особый случай, когда я хочу побыть леди.

Чёрное, чуть выше колена, с тонкими бретелями. То самое, в котором однажды чуть не соблазнила свидетеля, просто чтобы проверить, как далеко он готов зайти.

Тогда остановилась. Сейчас — не хочу.

Наношу лёгкий макияж. Красная помада. Резкий взгляд. Волосы — распущенные. На мне нет знаков ФБР. Нет пистолета. Нет защиты.

Есть только женщина. Одинокая женщина.

Та, которой я почти никогда не позволяю выйти наружу.

Я беру такси и называю первый клуб, который высвечивается в поиске. Всё равно. Пусть решит случай.

Машина несёт меня сквозь город, где никто меня не знает. Где я могу быть кем угодно. Где моя реальность — на паузе.

Я выхожу. Каблуки звонко отбивают ритм по асфальту — как пульс, как команда «вперёд».

Очередь у клуба пестрит короткими платьями, дымом и адреналином. Музыка пробивается сквозь стены — хриплая, глубокая. Смех. Сигареты. Чьи-то руки на талии. Чьи-то глаза, уже нетрезвые.

Толпа сливается в глухой, сладкий ритм. Шумно. Плотно. Горячо.

Я обхожу очередь. Меня пропускают без слов. Под гул голосов, под шум зависти, под свет огней — я вхожу.

Внутри я — не женщина. Я — импульс. Сверхчувствительная система. Каждый взгляд я фиксирую. Каждое движение отслеживаю. Я — супер-гончая. Обострённая до предела. Хищная. Холодная. Нацеленная.

Я не знаю, что именно ищу. Но инстинкт уже работает за меня. Он ведёт. Прямо к нему. К запаху. К присутствию. К опасности.

И я — уже не просто агент. Я — женщина, которая знает, что ночь снова всё изменит.

Гром. Свет. Тела.

Клуб пахнет потом, кожей и деньгами. Мужчины смотрят, как смотрят всегда. Женщины двигаются, как будто танец — это способ не сойти с ума. Я пробираюсь к бару сквозь плотную толпу. Музыка пульсирует под кожей, в груди, в венах. Каждый ритм — удар сердца, каждая вспышка света — секундный провал в другую реальность.

Барная стойка липкая от пролитого алкоголя, за спиной кто-то смеётся, кто-то спорит, кто-то целуется, как будто завтра может не быть. Я сажусь на высокий стул, ставлю локти на холодную поверхность. — Джин с лаймом, — бросаю бармену. Тот кивает, не задаёт вопросов.

Первый глоток — как выдох. Я чувствую, как горечь расползается по горлу, успокаивая мысли. Просто, чтобы занять руки. Чтобы не думать. Чтобы дышать.

А дальше — пусть всё сгорит.

Я ловлю своё отражение в зеркале за стойкой — тусклый силуэт в потоке неонового света. Именно так я и выгляжу: как человек, у которого всё горит внутри, но снаружи — только лёд. Я отворачиваюсь. Слушаю музыку, этот ритм.

— У вас глаза, как у человека, который слишком долго был хорошей девочкой, — произносит голос рядом.

Голос низкий, с лёгкой хрипотцой, будто его обладатель много курит и редко спит. Я поворачиваюсь.

Он высокий. Тёмный. Улыбка — хищная, усталая, слишком красивая, чтобы быть честной. Челюсть — как лезвие. На висках — следы бессонных ночей. Глаза — наглые, живые, опасные.

Чёрная рубашка, сильные руки. Он крутит бокал виски так, будто управляет не стеклом, а всем вокруг. На кисти — тонкий шрам, ещё одно доказательство. Сегодня я хочу рискнуть, а не жить.

Опасность от него идёт тихо. Он из тех, кто не нападает — он ждёт, когда ты сама сделаешь шаг.

Он улыбается.

— Почему мне кажется, что ты здесь не случайно? Почему замерла? Дыши.

Я отставляю бокал, не сводя с него взгляда.

— Да… незнакомец. Рядом с тобой я забываю дышать.Прости.

Он смеётся тихо, глухо, почти беззвучно.

— Ты сейчас проверяешь границу?

Он смотрит на меня.

— Я — не тот, с кем это заканчивается хорошо.

— Совпадение, — шепчу я. — У нас с тобой один вид крови.

Он поднимает бокал, и я понимаю: игра началась.

Не знаю, откуда это вырвалось. Просто правда.

Он смеётся.

Молча. Только уголки губ поднимаются.

И смотрит. Так, как будто я уже его. Как будто он знает, что между нами случится, и спокойно ждёт.

Я пью. Он пьёт.

Слова почти не нужны. Всё решает напряжение между телами.

Мы не знакомы. Мы — совпадение, слишком близкое к взрыву. И именно это — лучшее. Он ставит бокал. Смотрит на меня с интересом.

Я снова делаю глоток джина.

— Если сделаешь шаг — назад пути не будет, я не предупреждаю дважды.

Он делает шаг ближе. Мы стоим почти вплотную. Он выше. Холоднее. Мрачнее всех, кого я когда-либо встречала.

— У тебя взгляд разведчицы, — хрипло говорит он.

Я не отвожу глаз.

— А у тебя — маньяка.

Он усмехается, будто это комплимент.

— Смотри на меня. Он берёт меня за подбородок — аккуратно, будто я фарфоровая кукла. — Вот так. Теперь ты мне не соврёшь. — И это тебя не пугает?

Я смотрю на него и хмыкаю. Кручу бокал в руке.

— Меня пугает только скука.

В моём голосе — вызов. В его — голод. Ощутимый, физический. Будто он уже решил, что будет делать со мной.

И тогда он касается моего бедра.

Ладонь ложится уверенно, резко, не как в первый раз — а как будто это последний. Как будто он имеет право на это.

Он проводит рукой вверх по ткани платья — медленно, нарочно. Так, чтобы я почувствовала каждую линию. Каждый миллиметр.

И я чувствую. Каждой чёртовой клеткой.

Я не отступаю.

— Ты дерзкая, — шепчет он у самого уха.

Я разворачиваюсь, будто ухожу, бросая через плечо:

— Ты много говоришь.

Но он хватает меня. Не грубо. Властно. Как будто, между нами, уже был договор, только я его забыла. Его рука ложится на моё бедро — выше, чем позволено. Ткань чуть приподнимается, будто сама уступает. И внезапный холодный воздух касается кожи — остро, как чужой взгляд. На миг кажется, что кто-то стёр границы между мной и миром. Пальцы смыкаются — не грубо, а уверенно. Горячо. Смело. Прямо. Слишком близко к правде, чтобы отступить. Я оборачиваюсь. И в моих глазах — ярость, голод, вызов. Всё сразу.

Это не похоть. Это две тени, нашедшие друг друга в темноте

Он почти рычит:

Он почти рычит:

— Ты не привыкла, что тебя не останавливают.

— Это так заметно?

И тогда мы снова сталкиваемся. Не просто в поцелуе — в столкновении воли, боли и желания.

Он целует меня жёстко, будто хочет стереть мой рот, чтобы больше никто не смог услышать моё имя. Я отвечаю так, как будто мне не хватало воздуха годами. Его рука всё ещё держит меня за бедро — как якорь. Мои пальцы цепляются в его рубашку, как будто я падаю и он — единственное, за что можно удержаться.

Мы целуемся, как будто на краю чего-то, откуда нет пути назад.

Поцелуй затягивается. Становится падением. Без воздуха. Без паузы. Без выхода. Он держит меня крепко, почти грубо — будто хочет врезать моё тело в память. Я не сопротивляюсь.

Не потому, что не могу. Потому что не хочу. Эта ночь — вне правил.

Мы не говорим, не смеёмся, не играем. Он просто шепчет мне адрес, кладёт металлическую карточку в мою ладонь — тёплый металл, как обещание.

И исчезает. Растворяется в дыму, в толпе, в музыке, будто его и не было. Но я уже иду.

Я выхожу из клуба первой. Дверь захлопывается за спиной, и музыка остаётся внутри — будто сердце, которое продолжает биться без меня.

Ночной Лондон холодный и влажный. Воздух пахнет дождём, асфальтом и чем-то металлическим. Фонари тянутся в жёлтые полосы, город смотрит сквозь полуприкрытые глаза.

Я делаю несколько шагов и понимаю, что дышу глубже, чем нужно. Не от страха. От ясности.

Мои губы всё ещё помнят его. Не сам поцелуй — момент после. Ту точку, где решение уже принято, и больше не нужно ничего взвешивать.

Я поднимаю руку. Такси останавливается сразу, будто я была единственным, кого ждали на этой улице.

Сажусь, закрываю дверь, на секунду прикрываю глаза. Голова пустая. Тело — живое. Это редкое состояние. Почти забытое.

Я улыбаюсь. Тихо. Для себя. Не потому что впереди будет красиво. И не потому что будет легко.

А потому что я уже знаю — эта ночь будет лучшей.

Не той, что спасает. Той, после которой ничего не хочется отменять.

— Куда едем? — спрашивает водитель.

Я называю адрес. Голос ровный, спокойный. Так говорят люди, которые приняли решение и не собираются его пересматривать.

Такси трогается. Я смотрю в окно и думаю только одно:

Пусть будет именно так.

Я выхожу из такси.

Дом — не высотка и не классический подъезд. Ряд дуплексов, выстроенных аккуратно, почти незаметно. Два входа. Две лестницы. Два отдельных мира под одной крышей.

Интересный выбор недвижимости.

Я на секунду задерживаюсь у тротуара, оглядываюсь. Здесь нет шума. Нет витрин. Нет лишних глаз. Только мягкий свет у входов и тишина, которая не давит.

Я прикладываю карту.

Замок открывается сразу. Без звука. Как будто меня ждали.

Внутри — чисто. Сдержанно. Без попытки произвести впечатление. Пространство не рассказывает о хозяине — оно его защищает. Дальше я просто поднимаюсь по узкой лестнице, где лампа мигает, как в дешёвом фильме. Я знаю: всё будет грязно, громко, остро. И всё равно — я поднимаюсь.

Квартира — пустая. С вытертым диваном. Голыми стенами. Запахом дерева и чего-то пряного, чужого. Не уют. Не комфорт. Просто пространство между ним и мной.

Я скидываю каблуки. Ступаю босиком на холодный пол. Он обжигает, и это хорошо. Это возвращает меня в тело.

Ни зеркал. Ни фотографий. Ни отражений. Только тишина. Звенящая, как отсчёт перед выстрелом.

Он входит. Мы не здороваемся. Не говорим. Эта тишина уже всё сказала. Незнакомец подходит ко мне.

Наклоняется ближе. — Осторожнее, красотка, — его голос был шершавым, низким. — В скуке, знаешь ли, живут дольше.

— Я не живу, — шепчу. — Я проверяю, где заканчивается страх и начинается настоящая жизнь.

Он улыбается.

— Там, где начинаюсь я.

Его ладонь ложится на моё бедро. Резко. Как удар, но не по телу — по нервам. Не как в первый раз — как будто последний. Как будто он имеет право.

— Сломаешь меня? — спрашиваю я тихо.

— Проверю на прочность, — отвечает он.

Он двигается медленно, будто тестирует границы. Пальцы скользят вверх, выше, дальше, туда, где я перестаю быть агентом. Я не отступаю.

— Грубее, — говорю, — иначе не поверю тебе.

Он замирает на секунду, будто решает, поверить ли мне. Потом делает шаг ближе. Я чувствую его дыхание на шее, слова горячие, почти в кожу:

— Ты хочешь, чтобы я тебя наказал, или спас?

— А если я не различаю разницу?

Он смеётся тихо, опасно. И тогда я сама беру его за ворот рубашки, тяну к себе, почти рывком.

— Делай, — говорю я. — Но не обещай.

Поцелуй — не поцелуй. Это удар током. Он не бережёт. Я не прошу. Мы оба ищем предел, не удовольствие.

Он сильнее, но я не сдаюсь. Его ладони оставляют следы. Мои ногти — память. Он шепчет:

— Ты играешь в то, что не контролируешь.

— А ты — в то, что всё ещё можешь остановиться.

Он замирает. И на миг я думаю, что победила. Но он сжимает меня за талию, разворачивает, прижимает к стене — и воздух выходит из груди.

Я улыбаюсь.

— Вот теперь… похоже на правду незнакомец.

— Ты опасна, — шепчет он.

— Поверь, опасность начинается со мной.

И тогда мы падаем в это. Без страховки. Без расчёта. Слишком быстро. Слишком глубоко.

Он держит меня так, будто потерять — нельзя. А я держусь за него так, как держится человек, который впервые не хочет бежать.

Он смотрит не в лицо. Глубже. Словно пытается прочитать мой исходный код. Подходит близко. И снимает с меня платье. Не рвёт — нет. Но так, как будто снимает историю, обнажая не тело — суть.

Я тянусь к его ремню — резко. Словно от этого зависит, останусь ли я жива. Руки дрожат, сердце бьётся так, что, кажется, оно сейчас вырвется наружу.

Он смотрит прямо в глаза. Не останавливает. Не помогает. Просто ждёт, проверяет — смогу ли сама.

— Скажи, если не хочешь, — произносит он хрипло.

— Если бы не хотела, — шепчу, расстёгивая пряжку, — ты бы уже лежал.

Он усмехается.

— Дерзкая до конца.

— Уж поверь мне.

Он хватает меня за запястье, тянет ближе. Ткань его рубашки рвётся, дыхание смешивается. Между нами нет воздуха — только ритм, который бьёт сильнее дыхания.

— Я предупреждал, — его голос почти шёпот, горячий, как прикосновение.

— Я тоже, — отвечаю. — Я не из тех, кого можно пожалеть.

Он смеётся тихо, с надрывом — будто ему больно от самого этого звука.

— Ты хочешь потерять управление. — А я не умею возвращать его обратно.