- -
- 100%
- +
— Мои машины стоят в гараже и ржавеют, — сказал я, поворачиваясь к нему. — Я построил империю, но я не построил ничего по-настоящему своего. Завод делает сервоприводы — хорошие, качественные. Они стоят на половине роботов в этой стране и не только. Но это не моё творение. Я купил технологию, нанял инженеров, поставил менеджеров. Я не создал ни одной машины сам. Я старею и у меня остаётся всё меньше времени на активную жизнь. Но я не желаю становиться стариком, преисполненным сожалений. Когда до меня дошло всё это, не умом, а осознанием, вот здесь, — я похлопал себя по груди, — я решил, что больше ни минуты не потрачу зря. Понимаешь?
Он кивнул. Я видел, что понимает.
— Вы создали, — сказал он тихо. — Вы создали этот ангар.
Я усмехнулся.
— Ангар — это просто помещение. Это как утроба, в которой может зародиться жизнь. А ты создал двигатель. На коленке. В комнатушке, где, наверное, даже стола не было. Именно это вдохнёт жизнь в ангар.
— И ещё, — добавил я после некоторой паузы, — перейдём на «ты» при личном общении. Нам предстоит воплотить в жизнь грандиозный проект и нужно учиться доверять друг другу. Но без фамильярности.
Он кивнул, но ничего не ответил. Просто стоял, сжимая в руках ноутбук с треснутым экраном.
— Я хочу, чтобы ты кое-что понял, — сказал я. — Мы строим «Гиперион» не просто чтобы выиграть гонку. Мы строим его, чтобы доказать: скорость нельзя купить. Её можно только создать. И если мы победим, мы покажем всем, что «Прометей» не владеет этим миром.
Он вопросительно посмотрел на меня.
— Что такое «Прометей»?
— Это консорциум, — ответил я. — Группа компаний, которые скупали команды одну за другой. Они показали себя на третьем сезоне «Формулы Ноль», когда стало ясно, что чемпионат не умрёт, а будет расти. Сначала «Прометей» действовал аккуратно — скупал мелкие команды, которые не могли найти спонсоров: «Феникс» из Монако, «Титан» из Милана. Потом — крупные. К пятому сезону они контролировали семь команд из двадцати. Сейчас, наверняка, они контролируют некоторых судей и комиссаров. Их метод прост: они не запрещают гонки. Они не пытаются закрыть чемпионат. Они действуют так, как все корпорации, когда хотят поглотить что-то живое — они делают его предсказуемым. Я читал их манифест. Написанный сухим, бюрократическим языком, он звучит как приговор:
«Мы стремимся стандартизировать технические регламенты Формулы Ноль для обеспечения безопасности, стабильности и предсказуемости чемпионата».
Звучит разумно, но это убивает свободу. Это означает: никаких неожиданностей. Унификация требований к топливу, ограничение мощности двигателей. Никаких умников, которые приезжают с машиной, собранной на коленке, и выигрывают у корпораций. Только деньги. Только бюджеты. Только те, кто заплатил за победу. Это и даст им вожделенную «предсказуемость чемпионата».
Формула-1 прошла этот путь. Сначала — спорт джентльменов. Потом — деньги. Потом — правила, которые писались под бюджеты. Потом — побеждал не лучший инженер, а лучший юрист.
— А ты хочешь помешать им? — спросил он.
Я не ответил сразу. Я смотрел в окно, на дымящие трубы, и думал о том, сколько раз я сам был частью системы, которую теперь ненавижу.
— Формула Ноль родилась как протест. Но «Прометей» хочет повторить путь Формулы-1. Они хотят загнать чемпионат в клетку.
Помню, я смотрел интервью одного из основателей «Формулы Ноль». Их было трое — швейцарец, американец и русский. Они построили чемпионат на свои деньги, без спонсоров, без рекламы. Они говорили о скорости как о религии.
— Мы создаём чемпионат для инженеров, — говорил швейцарец Лукас Мейер в том интервью. — Мы хотим свободы.
Я смотрел на его лицо — молодое, горячее, уверенное. Он верил в то, что говорил. Все трое верили. Они построили трассы, привлекли первых гонщиков, создали то, что стало легендой. Это была свобода. Чистая, дикая, опасная. Она не могла длиться вечно.
Спустя несколько лет после интервью, тот же швейцарец, но с потухшими глазами, говорил о том, как «Прометей» предложил выкупить его долю.
— Они сказали, что хотят сохранить дух чемпионата, — говорил он. — Я поверил. Я думал, они такие же, как мы. Я ошибался.
Тогда я понял кое-что важное. Деньги могут быть клеткой. А могут быть инструментом. Всё зависит от того, как их использовать. Я хочу построить машину, которую они не смогут купить. И я хочу, чтобы ты помог мне.
Дмитрий внимательно слушал, пока я говорил. Когда я закончил он задумчиво кивнул, не просто соглашаясь, а примеряя на себя мою исповедь.
— Тогда начнём, — сказал он.
Он развернул на голографическом столе свою первую схему. V10. Золотниковый ГРМ. Схема, которую он рисовал три года, переделывал, пересчитывал, перечерчивал. Она повисла в воздухе, объёмная, точная, живая.
Он молчал. Смотрел на схему. Потом заговорил спокойно, без пафоса. Просто рассказывал.
— Я ходил пешком на большие расстояния. До института, до работы. По два-три часа в день. Я шёл и думал. В моей голове выстраивались схемы, механизмы, узлы. Я видел, как работает двигатель изнутри — в объёме, в движении. Поршни, шатуны, коленвал, распредвал. Всё это крутилось у меня в голове как настоящая машина.
Он провёл пальцем по голограмме, увеличивая изображение золотникового ГРМ.
— Когда я придумал золотниковый механизм, я понял, что это то, чего не было раньше. Традиционные клапаны ограничивают обороты. Пружины не успевают закрываться. Я заменил их вращающимся цилиндром с окнами. Нет пружин, нет толкателей, нет потерь. Просто вращение. Просто газ.
— Ты придумал это сам?
— Да, я придумал это, когда шёл по улице. Шёл и смотрел прямо сквозь людей. Я всегда смотрел расфокусированным зрением, когда думал, поэтому часто не замечал знакомых, которые со мной здоровались как в пустоту. И вдруг увидел, как работает золотник в паровой машине. Не знаю, почему я подумал об этом. Просто пришло в голову.
Он улыбнулся, вспоминая.
— Потом была трансмиссия. Я придумал два конусных вала с бегунком между ними. Меняешь положение бегунка — меняешь передаточное число. Я думал, что изобрёл что-то новое, но потом узнал, что это называется вариатор и он уже существует, только с ременной передачей вместо бегунка. Но я не расстроился. Я понял, что мыслю в правильном направлении.
— А потом?
— Потом я узнал про гибриды. Электромоторы, батареи, рекуперация. И я понял, что электромотор можно поставить прямо на коленвал. Убрать маховик, убрать сцепление, убрать коробку. Всё заменить одним планетарным механизмом. Два электромотора, планетарный редуктор, двигатель. Всё в одном узле.
Он развернул схему трансмиссии. Планетарный редуктор, два мотор-генератора, водило от ДВС.
— Я назвал это eCVT-P. Электрический бесступенчатый вариатор с планетарным дифференциалом. Никто не делал такого раньше. Это моё.
Я смотрел на схему и понимал, что он не врёт. Это действительно было его. Каждая линия, каждая шестерёнка, каждая цифра — всё это родилось в его голове. На ходу. В тишине. В темноте зимних вечеров, когда он шёл домой и думал.
— Ты сказал, что у тебя нет высшего образования.
— Нет, — ответил он. — Я бросил институт на втором курсе. Мне нужны были деньги. Я пошёл работать на завод. Но я продолжал учиться сам. Я читал книги, статьи, форумы. Я изучал только то, что меня интересовало.
— Ты сожалеешь, что бросил?
Он посмотрел на меня.
— Нет. Если бы я остался, у меня не было бы времени думать. А думать — это единственное, что я умею хорошо.
Я кивнул.
— Тогда думай. Здесь у тебя будет для этого всё, что нужно.
Он повернулся к голографическому столу и начал настраивать проекцию. Я стоял и смотрел на него. Худой, невысокий, с тёмными кругами под глазами. Но в его движениях была уверенность, которой я не видел ни у одного инженера, работавшего на меня.
Он был одержим. Именно это делало его опасным для «Прометея» и могло принести победу.
— С чего начнём? — спросил он, не оборачиваясь.
— С команды. Один ты не справишься.
— Да, я знаю, кого позвать.
И в этот момент я увидел в его глазах то, что искал. Не надежду, или голый энтузиазм. А твёрдую и абсолютную уверенность в том, что он знает, что делает.
Глава 7. Сбор команды
Первые две недели Дмитрий собирал команду.
Я не вмешивался. Он сам решал, кто войдёт в этот ангар, кто будет ночами гнуть спину над чертежами, кто примет на себя ответственность за свои ошибки. Он знал, кого звать. Они годами переписывались на форумах, спорили о газодинамике, делились расчётами, обменивались ссылками на редкие статьи. Никогда не встречались вживую. Но он знал их лучше, чем соседей по лестничной клетке.
Первый пришёл Илья Корнеев.
Я стоял у входа, когда он вошёл. Высокий, сутулый, с вечно растрёпанными волосами, пропахшими флюсом от пайки. Он тащил за собой чемодан, набитый платами, инструментами, блоками питания. Когда он вошёл в ангар, его взгляд сразу упал на вычислительный кластер.
— Ты серьёзно? — он повернулся к Дмитрию, даже не поздоровавшись. — Всё это — нам?
Дмитрий многозначительно кивнул.
Илья подошёл к одному из кластеров, провёл пальцем по корпусу, потом по монитору.
— У тебя там, — он кивнул на угол, — стоят суперконденсаторы. Я вижу по корпусам. Это на графене?
— Да.
— Ёмкость?
— Пятьсот ватт-часов.
Илья присвистнул.
— Ты в курсе, что это в три раза больше, чем у любого болида Формулы-1?
— Я в курсе. Поэтому я тебя и позвал.
Илья обернулся. Посмотрел на Дмитрия долгим взглядом. Потом усмехнулся.
— Я в деле. — Он швырнул чемодан на пол. — Но предупреждаю: я буду спорить. Часто.
Илья уже разворачивался к кластеру, когда я шагнул вперёд.
— Я рассчитываю на это.
Илья посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление — видимо, он не ожидал, что владелец завода будет говорить такие вещи.
— Говорят, что в споре рождается истина. — Он усмехнулся. — Просто у меня не было таких ресурсов для создания весомых аргументов.
Он отвернулся к кластеру и начал раскладывать платы. Я улыбнулся. Ещё один одержимый.
На следующий день пришёл Антон Звягинцев.
Молчаливый, с руками, вечно испачканными эпоксидной смолой. Кончики пальцев у него были обожжены — работа с автоклавами не прощает небрежности. Он поздоровался, огляделся и подошёл к голографическому столу, развернув схему углепластикового монокока.
— Мне нужны три автоклава. — Он говорил, не поднимая глаз. — И печь для постотверждения. Температура — двести сорок градусов, давление — десять атмосфер. И ещё вакуумный насос с производительностью не меньше тысячи литров в минуту.
— Будут.
Он кивнул и отошёл к стенду, где уже лежали образцы карбонового волокна. Начал их разглядывать с видом скульптора, рассматривающего глыбу мрамора. Он не спросил, кто я. Ему было всё равно. Он пришёл работать.
Через три дня появилась Лена Воронова.
Аспирантка МФТИ, специалист по газодинамике. Стройная и хрупкая девушка, со светлыми волосами, заплетёнными в большую косу от самых корней волос, на конце которой висела моделька ракеты. Она была одета в зелёный инженерный комбинезон с нашивками и выглядела как сотрудник космического агентства. Когда она открыла свой ноутбук и развернула модель золотникового ГРМ с расчётами потоков, с графиками турбулентности, с профилями окон, я понял: она знает о газах больше, чем любой инженер в этом ангаре.
— Мне нужно увеличить вычислительный кластер в три раза. — Она посмотрела на Дмитрия. — Мои модели требуют ресурсов. На текущей конфигурации я буду считать одну итерацию два часа. Это слишком долго.
— Увеличим.
Она улыбнулась — мелькнули ямочки на щеках — и уткнулась в экран. Я смотрел на неё и думал: сколько ещё таких людей сидят в лабораториях и библиотеках, не зная, что их гений может стать реальностью?
Четвёртым пришёл Кирилл.
Он походил на подростка, случайно забредшего во взрослый цех, если бы не седые виски. За плечом висел рюкзак, набитый разной электроникой. Он не стал здороваться, быстро оглядел помещение и, не останавливаясь, прошёл к дальнему столу.
Скинув рюкзак, он вытащил ноутбук. Я насчитал по загрузочным иконкам шесть операционных систем, пока экран загорался. Не глядя на нас, он открыл редактор кода и начал печатать с такой скоростью, что клавиши застрекотали, как пулемёт.
— Я буду делать управление. — Он говорил не оборачиваясь. — Электроника, софт, роботы. Есть одно условие: когда я в коде, вы для меня пустое место. Без обид.
Он замолчал, полностью погрузившись в экран, и мы на мгновение перестали для него существовать. Я посмотрел на Дмитрия. Тот одобрительно кивнул.
Последним пришёл Михаил.
Механик-сборщик, лучший кандидат, которого посоветовал директор завода. Сорок два года, седина в волосах, шрам через левую ладонь — след от попадания под пресс на старом заводе. Он обвёл взглядом ангар, хмыкнул, потом подошёл к Дмитрию и протянул руку.
— Михаил. Руки золотые, характер скверный. Терпеть не могу электронику. Если вы хотите строить машину, которая сломается, когда перегорит один транзистор, то я вам не нужен. Если хотите строить машину, которая поедет даже с отключённым питанием, — я с вами.
Дмитрий пожал его руку.
— Договорились.
Я шагнул вперёд.
— Михаил, ты знаешь, зачем мы всё это делаем?
Он посмотрел на меня. В его глазах не было удивления — он уже понял, кто я.
— Виктор Алексеевич, — Он кивнул в знак приветствия. — Я знаю, зачем мы это делаем. Мы делаем это, чтобы показать всем, что старые механические руки ещё могут сделать то, что не могут компьютеры.
— Тогда ты на правильном месте.
Он кивнул и отошёл к своему стенду. Я смотрел на команду. Пять человек. Разные, странные, не похожие друг на друга. Но у них было одно общее: они не могли иначе.
И тут в разговор вступил Илья. Он поднялся из-за своего стола, где уже начал раскладывать платы, и подошёл к Михаилу.
— А что, простите, вы имеете против электроники?
— Я ничего не имею против. — Михаил ответил спокойно. — Я имею против того, что вы, электронщики, считаете себя умнее всех. Машина — это механика. Колёса, рычаги, болты. Без них ваши транзисторы — мусор.
— А без моих транзисторов, — усмехнулся Илья, — ваша механика развалится на первом повороте. При 5g нагрузки любой рычаг согнётся, если у него не будет правильной обратной связи.
— Вы думаете, я не знаю, как работает рычаг? Я собирал их, когда вы ещё в школе транзисторы паяли.
— Я паял транзисторы, когда вы ещё в школе болты разглядывали.
Они стояли друг напротив друга — высокий, сутулый Илья и коренастый, с широкими плечами Михаил. Между ними искрило.
Дмитрий шагнул между ними.
— Хватит.
Они замолчали.
— Илья, — сказал Дмитрий, — электроника — это мозг. Без неё мы не сможем управлять двумя тысячами сил на скорости пятьсот километров в час. Михаил, — он повернулся к механику, — механика — это скелет. Без неё мозг не сможет приложить усилие. Вы нужны друг другу. И вы будете работать вместе.
Илья хмыкнул, но отошёл к своему столу. Михаил молча проводил его взглядом и повернулся к голографическому столу.
— Покажи мне свой двигатель. — Он обратился к Дмитрию. — Я хочу посмотреть, как ты собрался ставить золотниковый ГРМ.
Это было начало. Но я видел, что этот конфликт не кончился. Он только начался. И он был нужен. Без споров не бывает настоящих решений.
Я облокотился на дверной откос и смотрел на свою команду, впервые за много лет мне было не стыдно за то, что я чувствую. Гордость. Не за деньги, не за империю, а за людей, которые собрались здесь, чтобы создать невозможное.
В тот вечер я ушёл поздно. Команда уже разошлась, только Дмитрий остался у голографического стола, настраивая расписание работы на двадцать месяцев вперёд.
Я подошёл к нему.
— Ты уверен, что они справятся?
Он не обернулся.
— Они справятся. — Он помолчал, потом добавил: — Я знаю их по увлечениям, по форумам, спорам, ночным чатам. Они одержимы, как и я.
Я кивнул.
— Тогда завтра начинаем.
Я вышел из ангара. За дверью — холодный московский вечер, фонари, снег. Я стоял на крыльце, смотрел на тёмное небо и думал о том, что сегодня началась новая глава в моей жизни.
Глава 8. Первое касание скорости
Через три дня после того, как команда собралась, Дмитрий подошёл ко мне с неожиданной просьбой.
— Мне нужна машина. — Он стоял передо мной, и я видел, что он боится моего отказа. Но не отступит. — Не обычная. Спортивная. И трек.
Я оторвался от монитора.
— Зачем?
— Я никогда не ездил быстрее ста двадцати километров в час. Я знаю, как работает двигатель, но я не знаю, как он работает на скорости. Я считал аэродинамику на компьютере, но я не знаю, как воздух давит на кузов в повороте. Я не знаю, как руки двигаются при перегрузке в 3g. Я должен почувствовать. Иначе я спроектирую машину для робота, а не для человека.
— Ты хочешь научиться пилотировать?
— Да, но в первую очередь мне надо научиться чувствовать. Это разные вещи.
Я смотрел на него изучая, потом кивнул.
— Бери Bugatti. Она всё равно стоит без дела.
Мы начали ночные заезды. Два раза в неделю, когда основная работа над «Гиперионом» заканчивалась за полночь, Дмитрий уезжал на полигон в Дмитрове. Я иногда приезжал, чтобы посмотреть.
Первые заезды были кошмаром.
Когда Дмитрий впервые сел в Bugatti Chiron, он выглядел не как инженер, который понимает каждый болт в двигателе, а как водитель-новичок — руки слишком сильно сжимали руль, плечи были напряжены, голова вжата в плечи.
— Готов? — спросил я по радио.
— Да.
Машина рванула с места. Ускорение в 1.2g вжало его в кресло. Я видел на мониторе, как он побледнел. Он прошёл круг за три минуты — на сорок секунд медленнее, чем я в своей первой квалификации.
Когда он вышел из машины, его трясло.
— Ну как? — спросил я.
— Ужасно. — Голос его был хриплым. — Я думал, это будет как на симуляторе. Но там нет страха. А здесь — есть. Я не чувствую машину. Я чувствую только ужас.
— Это пройдёт. — сказал я. — Через десять кругов.
Он сделал ещё пять. Потом ещё пять. На пятнадцатом круге я увидел, как его поза изменилась. Он перестал вцепляться в руль мёртвой хваткой. Плечи расслабились, голова чуть наклонилась вперёд. Он начал слушать машину.
— Что ты слышишь? — спросил я.
— Вибрацию подвески. — Голос его был сосредоточенным. — Она говорит мне, где кончается сцепление. Я чувствую, как задняя ось начинает уходить в повороте.
На двадцатом круге он прошёл трассу за 2:40. На тридцатом — за 2:30.
Дмитрий рассказывал мне об этом много позже. Как мы сидели в пустом боксе в Дмитрове, пили остывший кофе, и он пытался объяснить то, что нельзя объяснить словами.
— Знаешь, — сказал он, глядя на пустую трассу за окном, — я ведь никогда не знал, что машина может быть живой.
Он усмехнулся. Невесело. Как человек, который пытается перевести с языка, которого не существует.
— Первый круг я просто выживал. Сжимал руль так, что костяшки побелели. Смотрел на поворот и зажмуривался за мгновение до входа. Я думал, что это и есть гонка — терпеть, держаться, не ошибиться.
Он замолчал на минуту. Может, на две.
— А на третьем круге я перестал думать. Просто мозг отключился, слишком много информации, слишком быстро. И тогда я впервые почувствовал двигатель. Это был не просто звук, а скорее голос. Я слышал, как он начинает петь сопрано на высоких оборотах, а потом уходить на октаву вниз при переключении передачи. Смена ритма заставляет его дышать полной грудью. Его голос отзывался во мне через вибрацию в руле, через давление в грудной клетке, через дрожь на педали газа. Я понял, что всё, что я делал раньше — чертежи, расчёты, ночи без сна — это была подготовка. Как разговор перед разговором. А сейчас я впервые заговорил на настоящем языке.
— И что он сказал?
Дмитрий посмотрел на меня. В его глазах горело что-то, чего я не видел раньше.
— Он сказал: «Ты не управляешь мной. Ты — часть меня».
Он допил кофе и поставил кружку на стол.
— Это было самое страшное и самое прекрасное, что я чувствовал в жизни.
Через месяц он гонял Bugatti по три раза в неделю. Я приезжал на полигон и видел его эволюцию. Он научился чувствовать сцепление шин с асфальтом. Входить в поворот на грани заноса и ловить машину в миллиметре от срыва. Дышать под перегрузками.
Но самое главное — он полюбил скорость.
Однажды ночью я застал его сидящим на капоте Bugatti. Машина дымилась, потрескивала остывающим металлом. Над полигоном висела луна.
— Что? — спросил я, подходя.
— Я понял, каким должен быть «Гиперион». — Он не обернулся, глядя на трассу, залитую лунным светом. — Не просто мощным. Не просто технологичным. Он должен быть живым. Он должен разговаривать с пилотом. Через руль, через вибрацию, через перегрузки. Как этот Bugatti. Только лучше.
— Что значит — лучше?
Он повернулся ко мне. Глаза его горели в темноте.
— Bugatti говорит с пилотом, но на языке, который пилот должен учить. А я хочу, чтобы «Гиперион» говорил на языке тела. Без слов, без инструкций. Чтобы пилот просто делал, а машина отвечала.
Я встал рядом.
— Теперь ты понимаешь, почему я не продал эти машины? Даже когда они перестали побеждать?
— Понимаю. Они живые. И я хочу, чтобы «Гиперион» был живым с самого рождения. Не после того, как его обкатают, а в первый же день.
Я смотрел на Дмитрия и видел его эволюцию. Но я не сказал ему, что сам каждую ночь сажусь за руль.
Я купил старый болид Формулы-3 — без электроники, без систем помощи, только механика и мотор. Я выезжал на полигон в шесть утра, когда никто не видел. Восемь кругов. Десять. Двенадцать. Я гонял, пока руки не начинали дрожать от усталости, это заряжало меня энергией на целый день.
Мне было пятьдесят два. Сердце — не то, что в сорок. Реакция — медленнее. Но я хотел доказать себе, что ещё могу. Что скорость не только для молодых.
Однажды Дмитрий застал меня. Я так же сидел на капоте болида, переводил дыхание. Он подошёл и сел рядом. Мы молчали минут пять.
— Вы делаете это каждый день? — спросил он.
— Почти каждый.
— Зачем?
Я посмотрел на трассу, залитую утренним солнцем.
— Я хочу сесть за руль «Гипериона». Не как владелец. Как пилот.
— Но андроид…
— Андроид — это компромисс. — сказал я. — Он позволит мне гоняться, не убивая себя. Но я должен чувствовать машину. Через тело. Так же, как ты.
Дмитрий помолчал.
— Тогда нам нужно тренироваться вместе. — Он посмотрел на меня. — Я — чтобы чувствовать машину, планировать стратегию, понимать её границы. Ты — чтобы побеждать через андроида. Мы должны быть одной командой.
— Я не хочу, чтобы ты считал меня стариком, который цепляется за прошлое.
— Я не считаю. — Он усмехнулся. — Я считаю тебя человеком, который не хочет сдаваться.
В ту ночь мы договорились: мы будем тренироваться вдвоём. Я — на Формуле-3, он — на Bugatti. Мы будем сравнивать ощущения, обсуждать траектории, спорить о настройках.
Я не сказал ему, что у меня ишемическая болезнь сердца. Что врачи запретили мне перегрузки выше 4g. Что я рискую инфарктом каждый раз, когда сажусь за руль.
Это мой выбор. Мой шанс вернуться в гонки. Моё решение прожить эту жизнь так, как я считаю нужным — в погоне за мечтой, а не в наблюдении из зоны комфорта.
Однажды он рассказал мне, как провёл день на полигоне, наблюдая за конкурентами. «Архангел» из Москвы проходил повороты с креном — их подвеска была слишком мягкой. «Каратель» из Штутгарта дрожал на прямиках — вибрация от двигателя передавалась на кузов. «Дракон» из Шанхая тормозил раньше всех — их тормоза перегревались.