- -
- 100%
- +
Редактор Deepseek
Иллюстратор GPT Image 2
© Дмитрий Офросимов, 2026
© GPT Image 2, иллюстрации, 2026
ISBN 978-5-0071-4759-0
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
ПРОЛОГ. ПТИЦЫ ПОД СТЕКЛОМ
Запись в личном дневнике Виктора Алексеевича Штерна. 14 сентября, начало 7-го сезона Формулы Ноль.
Я помню день, когда умерла скорость.
Это случилось не на трассе. Не под рёв двигателей и не в облаке дыма. Это случилось в Женеве, под хрустальными люстрами, под вежливый шёпот кондиционеров. В зале веяло ароматом денег — тем особенным, сухим запахом новых банкнот, который не спутаешь ни с чем. Публика сидела в кожаных креслах, потягивала шампанское и хлопала в ладоши с той деликатной сдержанностью, с какой хлопают на похоронах.
Только хоронили не человека.
Koenigsegg Agera RS. Четыреста пятьдесят семь километров в час по шоссе в Неваде. Машина, которая дерзнула. Которая дышала асфальтом, ревела на прямых и дрожала на пределе своих возможностей. Она ушла с молотка за двенадцать миллионов евро. Покупатель, саудовский принц, даже не явился. Его голос прозвучал из динамика — сдержанный, деловой, как если бы речь шла о покупке дивана в гостиную.
Машину закатили в трейлер с климат-контролем. Она никогда больше не увидит асфальта. Никогда не почувствует, как встречный воздух пытается разорвать карбоновую кожу. Её поставят в герметичный саркофаг, подсвеченный неоном, и она будет медленно умирать, испуская душу под камерами системы наблюдения.
Я сидел в третьем ряду и смотрел на это. Как коллекционер и человек, который узнаёт себя в чужой судьбе.
На следующий день я стоял у стеклянного пола в своём доме под Москвой. Подо мной, в идеальном гараже с климатической системой, застыли двадцать семь машин. Ferrari F40, McLaren F1, Porsche 959, Bugatti Veyron, Lamborghini Miura, Jaguar XJ220. Каждая из них когда-то была мечтой. Я покупал их потому, что мне нужна была очередная игрушка. Сейчас я это признаю. Но ещё, я покупал их, потому что верил: скорость — это свобода. Последняя свобода в мире, где всё регламентировано, одобрено, сертифицировано и обложено налогом.
Я ошибался.
Скорость — это товар. Её покупают, пакуют в углепластиковые ящики и ставят на полку. Как чучела вымерших животных. Как бабочек под стеклом. Красиво, безопасно и абсолютно мертво.
Formula 1 стала цирком. Гибридные двигатели, ограничение топлива, запрет на тесты. Регламенты, написанные юристами, а не инженерами. Инженеров заменили маркетологи. Гонщиков — менеджеры по работе со спонсорами. Заезды превратились в соревнование клонов, выращенных по одинаковым лекалам. Только макияж разный.
Гиперкары превратились в золотые клетки. Выехать на трек — риск. Разбить — финансовый крах. Продать — стыдно. Оставить в гараже — смерть. Единственное, что можно было себе позволить — выезды на светские рауты и плановые визиты в сервис под восторженные взгляды зевак. Как выгул домашнего питомца: сделал дело и обратно в клетку.
Я смотрел на свои машины и понимал: я музейный смотритель. Не гонщик, не создатель, не первооткрыватель, а просто человек, который покупает чужие мечты и запирает их под стеклом.
Но тогда, в Женеве, глядя на Koenigsegg, который уезжал в свой саркофаг, я почувствовал внезапную злость. Не на принца, не на аукцион и не на деньги, а на себя. Я позволил миру убедить меня, что так и должно быть. Что скорость можно купить. Что рекорды этой машины становятся твоими вместе с чеком. Что всё, что можно было создать, уже создано, осталось только заплатить.
А потом появилась она.
Формула Ноль.
Я услышал о ней через три месяца после аукциона. Случайно. Разговор двух инженеров в баре Цюриха. Я сидел за соседним столиком, пил виски и не мог не слушать. Они говорили о гонках без правил. О трассах, свитых в трёхмерные петли над землёй. О конструкторах, которые строят машины в гаражах по ночам, потому что не могут иначе.
Я попросил их рассказать подробнее. Они посмотрели на меня с подозрением — богатый мужик в дорогом костюме, какой интерес может быть у такого к настоящей скорости? Но я заплатил за их виски, и они рассказали.
Никаких правил. Никаких ограничений. Только ты, машина и скорость. Трассы, пронзающие облака и ныряющие в бездну. Зрители в нейрошлемах, чувствующие каждую перегрузку. Инженеры, для которых гонки не просто работа, а навязчивая идея на грани творческого безумия.
Я слушал и чувствовал, как во мне разгорается то, что я считал давно умершим. Азарт, предвкушение, жажда. Как будто я стоял на краю пропасти и смотрел вниз, а вместо страха чувствовал только желание прыгнуть.
В ту ночь я не спал. Стоял у окна, смотрел на город и думал. Двадцать семь машин в гараже. Три дома. Яхта, которую я ненавидел. И всё это — пустота. Потому что ни одна из этих вещей не была создана мной. Я всего лишь покупал, чтобы пускать пыль в глаза и притворяться тем, кем не являюсь. Вешал очередной значок на китель парадного генерала.
Формула Ноль давала шанс не просто смотреть на чужую мечту. Она давала шанс построить свою.
Я понял, что готов отдать всё. Деньги — они ведь просто инструмент. Если я когда-то использовал их, чтобы строить империю и зарабатывать ещё больше, то теперь я разомкну этот порочный круг. Я использую их, чтобы построить что-то, что останется после меня. Не в гараже под стеклом, а в истории. В сердцах тех, кто увидит это на трассе.
Это история не обо мне. Хотя я в ней есть. Это история о человеке, который построил чудо. И о машине, которая это чудо воплотила. О тех, кто не спал ночами. О тех, кто спорил до хрипоты и ошибался, чтобы потом встать и переделать. О тех, кто смотрел в лицо смерти на скорости пятьсот километров в час и не отворачивался.
Её зовут «Гиперион».
В древнегреческих мифах — титан, сын Неба и Земли, отец Гелиоса-Солнца. Дерзкий. Несломленный. Тот, кто осмелился бросить вызов богам.
Мы тоже бросили вызов. Мы хотели доказать, что скорость нельзя купить — её можно только создать. Что свобода не продаётся. Что инженерная мысль сильнее корпоративных бюджетов.
Мы знали, что нас будут пытаться остановить. Что большие деньги не любят конкуренции. Что чемпионат, рождённый как протест против корпоративного рабства, попытаются загнать в новую клетку. Мы знали, что «Прометей» — консорциум, скупающий команды и навязывающий правила, — сделает всё, чтобы мы не доехали до финиша.
Но мы всё равно поехали.
Я не знаю, как закончится эта история. Я знаю только, с чего она началась. С того дня, когда я впервые услышал слово «свобода» и поверил в него. С того дня, когда понял, что деньги — не самоцель. Что настоящее счастье — не владеть, а создавать. Что самое ценное в жизни — не то, что ты купил, а то, что ты построил.
И с того дня, когда я встретил человека, который изменил всё.
Его зовут Дмитрий Ледогоров. Он строил «Гиперион» на коленке, в комнатушке без стола, с ноутбуком, заклеенным скотчем в трёх местах.
Я нашёл его на пожарной лестнице моего собственного завода.
Он часто недосыпал. Потому что его мысли не давали ему покоя.
Именно такие люди создают невозможное. Я тогда ещё не знал этого. Но я узнал.
Глава 1. Крещение скоростью
Я впервые увидел «Русскую петлю» за восемь месяцев до старта первого сезона. Не вживую — на голограмме.
Организаторы арендовали конференц-зал в Цуге, в старом особняке на берегу озера. Дорогой минимализм: белые стены, панорамные окна, вид на заснеженные Альпы. На столе разложены буклеты технического регламента, с ароматом свежей типографской краски. В воздухе витал запах кофе из кофемашины, которая стоит в углу и тихо шипит.
Голограмма висела над столом, медленно вращаясь. Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд.
Трёхмерное полотно, свитое из углепластиковых лент шириной двадцать метров. Подвешенное на титановых опорах над заброшенным карьером в Карелии. Пять километров асфальта, петляющего в пространстве, как живой организм.
Она взмывала на сто метров вверх, закручивалась в вертикальную спираль, проходила сквозь мёртвую петлю диаметром восемьдесят метров — «Петля Королёва» — и падала вниз под углом шестьдесят градусов. «Игла». Чистый отвес, от которого холодеет внутри, даже когда смотришь на голограмму. Никаких отбойников из покрышек. Никаких гравийных ловушек. Только ты, машина и бездна.
Кто-то за моей спиной прошептал: «Это самоубийство».
Я не обернулся. Я смотрел на трассу как заворожённый, мысленно двигался по траектории, проходил повороты и крутился в петле. Мой лоб покрылся испариной, словно я стоял у раскрытой печи.
— Это свобода, — сказал я. Тихо. Почти шёпотом. Это слово отзывалось эхом у меня в голове, и я пытался осознать его значение.
В зале было человек двадцать. Владельцы частных коллекций, топ-менеджеры, бывшие гонщики, инженеры из закрытых лабораторий. Все в дорогих костюмах. Все одинаково гладко выбриты. Ото всех исходил запах денег, терпкого парфюма и лёгкой тревоги. Они смотрели на голограмму, как на фокус. Как на розыгрыш. Как на стартап, который лопнет через полгода.
А я рассматривал трассу, и у меня перехватывало дыхание от предвкушения.
Мне было сорок шесть. Я только что продал пакет акций завода и сидел на полутора миллиардах евро. Коллекция машин, дома, яхта, которой я почти не пользовался. И ни одного воспоминания о настоящей скорости, от которого не пахло бы нафталином.
Я думал, что знаю, что такое адреналин. Я неоднократно был зрителем на этапах Формулы-1, гонял на гиперкарах по частным трассам. Нанимал инструкторов. Читал книги о пилотировании. Я считал себя человеком, который понимает скорость.
Но оказалось, что я ничего по-настоящему не знал.
Адреналин — это не когда ты сидишь в кресле и смотришь, как кто-то другой рискует. Настоящая скорость — это когда ты сам сидишь за рулём и чувствуешь, как жизнь проходит сквозь пальцы. И тебе это нравится.
Я хотел это прочувствовать. Хотел пережить, осознать и насладиться этим вдоволь.
К тому моменту несколько трасс уже построили. Первый сезон открывали через восемь месяцев. Допускались любые автомобили, способные разогнаться до четырёхсот километров в час. Остальные требовали доработок. Масса до двух тонн. Пилот в противоперегрузочном костюме, как на истребителях. Намеренные столкновения запрещены. Никаких других ограничений.
Для тренировок я выбрал Koenigsegg Jesko Absolut. Самый быстрый из того, что можно купить за деньги. На бумаге он разгонялся до пятисот. Никто никогда не проверял это в реальности. Я тогда ещё не знал, что деньги не купят победу. Они купят только время, труд и бессонные ночи.
Подготовка заняла шесть месяцев.
Я нанял тренера — бывшего пилота Формулы-1. Сухой, жилистый итальянец с лицом, похожим на пергамент, испещрённый шрамами от ожогов. Его звали Энцо Фалькони. Он не улыбался, не шутил и не произносил лишних слов. Он просто указывал на ошибки и заставлял повторять снова.
Тренировки на симуляторе по четыре часа в день. Физиотерапия. Упражнения на шею с эспандером. Дыхательная гимнастика. Диета: никакого сахара, никакого алкоголя, только белок и сложные углеводы.
Энцо объяснил просто, без лишних сантиментов: «Перегрузки не прощают слабых. Если твои мышцы не держат голову, ты разобьёшь лицо о шлем. Если сердце не выдерживает — ты умрёшь. Всё просто».
Когда я влез в противоперегрузочный костюм, я похудел на восемь килограммов. Собственные брюки висели на мне, как на вешалке. Я смотрел в зеркало и не узнавал себя. Кости лица выступали резче, глаза провалились в глазницы. Я выглядел как человек, который готовится к войне.
Потому что так оно и было.
День первого заезда. Карелия, июнь, белые ночи.
Солнце не заходило за горизонт, заливая карьер призрачным серебристым светом. Пахло сосновым лесом, влажной землёй и свежим асфальтом — трассу уложили за месяц до старта. Этот аромат будоражил меня сильнее, чем любой двигатель и казался мне самым прекрасным на свете. Каждый пилот успел сделать от силы два-три тренировочных заезда. Несколько после этого отказались от участия. Симулятор — это симулятор. А живая трасса — совсем другая история.
В воздухе висела та особенная тишина, какая бывает перед началом чего-то грандиозного. Тишина, в которой слышно, как бьётся сердце. Как хлопают ресницы, когда моргаешь. Когда время замедляется от обострённого внимания к деталям.
На стартовую решётку выкатили двенадцать машин. Bugatti, Koenigsegg, Pagani, SSC Tuatara, Ferrari, Lamborghini, Rimac, Hennessey. Полмиллиарда евро на асфальте. Я стоял у своей машины и смотрел на трассу. Та самая, которую я видел на голограмме в Цуге. Вживую она была иной, более грандиозной и атмосферной. Асфальт уходил вверх, в небо, растворялся в облаках и падал вниз, в глубину карьера, где пряталась «Петля Королёва». От мысли, что мне предстоит пройти через это, вжимая газ в пол, внутри холодело.
Энцо подошёл, положил руку на плечо.
— Не смотри на трассу. Смотри на поворот. Только на тот, который сейчас перед тобой. Остальное не имеет значения.
Я кивнул. Сегодня я понял, почему он был лучшим.
Квалификация. Я занял четвёртое место. Максимальная скорость — четыреста двенадцать километров в час на спуске с «Иглы». Быстрее, чем я проходил на симуляторе. Быстрее, чем я вообще когда-либо ездил.
Когда я вышел из машины, руки дрожали от осознания, что я сделал это. Я прошёл «Иглу». Я выжил. Сердце колотилось где-то в горле, колени подгибались, но я был счастлив.
Впервые за десять лет я чувствовал себя живым.
Энцо смотрел на меня с лёгкой усмешкой. Впервые я видел его почти улыбающимся.
— Ты проехал «Иглу» быстрее, чем я думал. — Он протянул мне бутылку воды. — Но гонка будет тяжелее. Ты готов?
— Да, — сказал я.
Но сам не знал, лгу или говорю правду.
Гонка началась утром. Солнце висело низко над горизонтом, окрашивая небо в багровые и оранжевые тона. Асфальт блестел от росы — ночь была влажной. Шины скользили на прогревочном круге, и я постоянно боролся с машиной, пытавшейся уйти из-под контроля.
Первые три круга прошли чисто. Я держался третьим, ощущая, как Koenigsegg дышит подо мной, норовя показать свой буйный характер. Каждый поворот, каждое нажатие на газ — всё это требовало полной концентрации. Не было времени думать о прошлом или будущем. Только настоящий момент. Только трасса. Здесь и сейчас.
На четвёртом круге, при входе в «Петлю Королёва», меня настиг порыв бокового ветра. Он ударил с левой стороны, внезапно и сильно — как удар кулаком. Машину сместило на полметра. Аэродинамика Koenigsegg, рассчитанная на прямые автобаны, не справилась с турбулентностью. Заднюю ось повело.
Я вывернул руль, сбросил газ, пытаясь стабилизировать машину. Всё решила доля секунды.
Я прошёл «Петлю» в метре от края. Всего метр до падения в бездну. Я видел, как асфальт обрывается, и внизу, в глубине, мелькает дно карьера.
Когда я вылетел на прямую, сердце колотилось так, что я слышал его даже сквозь шум двигателя. Но я не отпускал газ. Я продолжал ехать. Потому что, если бы я остановился, я бы никогда не сел за руль снова.
Финишировал четвёртым. Из двенадцати стартовавших доехали девять. Трое разбили машины о заграждения. Один пилот вылетел с трассы в воды карьера. Он сломал ключицу от натяжения ремней безопасности, но его вытащили спасатели.
Через три дня я прочитал его интервью. Журналист спросил: «Вы жалеете?» Пилот посмотрел в камеру с пустыми, уставшими глазами и сказал: «Нет. Я бы повторил. Это стоило того».
Я перечитывал эту фразу несколько раз. В ней не было позы или бравады. Только правда человека, который нашёл смысл там, где другие видели безумие.
Я вышел из кокпита на финише, и меня вырвало прямо на асфальт от переизбытка адреналина.
Энцо подошёл, протянул бутылку воды и сказал то, что я запомнил навсегда:
— Для первого раза — отлично. Ты прошёл «Петлю». Не каждый способен на это.
— Я чуть не разбился, — ответил я, вытирая рот.
Он посмотрел на меня с той же лёгкой усмешкой.
— Все чуть не разбиваются. Вопрос в том, смог ли ты удержать. Ты удержал. Значит, ты гонщик.
Я поднял голову и посмотрел на трассу. Она светилась в лучах утреннего солнца, как серебряная змея, извивающаяся над бездной. Я смотрел на неё и знал: я вернусь. Обязательно вернусь.
Я не знал тогда, что «Петля Королёва» станет для меня символом. Не просто поворотом на трассе. Символом того, что границы существуют только в твоей голове. Что скорость — это не цифры и не километры в час. Это состояние. Это способ быть живым.
И я хотел чувствовать это снова. Снова и снова.
Глава 2. Как умирают короли
Второй сезон изменил всё.
Я помню тот день, когда впервые увидел «Архангела» на трассе. Это было на этапе в Испании, на «Сердце Иберии» — новой трассе, которую построили в старом карьере под Барселоной. Трёхкилометровая петля, подвешенная над пропастью, с одним прямым участком, где можно было разогнаться до четырёхсот.
Я проходил по пелотону мимо стартовой решётки. Моя Bugatti Veyron Super Sport стояла в третьем ряду. Я модернизировал её за зиму: установлен новый турбокомпрессор, усилена подвеска. Я был уверен, что на этот раз поборюсь за подиум.
«Архангел» стоял на поуле.
Я никогда не видел этой машины раньше. Она не была похожа ни на один гиперкар, который я знал. Угловатый кузов из чёрного матового карбона, огромное заднее антикрыло, выхлопные трубы, торчащие из-под бампера, как дула артиллерийских орудий. Никакой эстетики. Никакого дизайна ради красоты. Только брутальная эффективность.
Я спросил у Энцо, который стоял рядом, что это за монстр.
— «Архангел», — сказал он. — Команда из Москвы. Трое выпускников Бауманки и один спонсор — бывший олигарх, который всё потерял, кроме страсти к двигателям. Они построили её с нуля. Углепластиковый монокок, двигатель V12 от старого BMW, переделанный под четыре турбины от грузовика.
— Турбины от грузовика? — переспросил я.
— Да. Они вварили их в выхлопной коллектор. Никакого допуска на дороги. Никаких компромиссов. Только скорость.
Я смотрел, на «Архангела», и ловил себя на том, что улыбаюсь от восхищения.
Кто-то взял и построил машину с нуля. В гараже. Из подручных материалов. Без миллионов евро. Без корпоративной поддержки. И этот кто-то стоял на поуле.
Старт. «Архангел» сорвался с места, как выстрел. Я видел, как он уходит вперёд, оставляя позади Bugatti, Koenigsegg, Ferrari. К четвёртому повороту он оторвался от ближайшего преследователя на три секунды.
На финише преимущество составило двенадцать секунд. Двенадцать секунд — это пропасть. Это вечность. Это разница между специально построенным болидом и дорожной машиной, даже самой совершенной.
Позже, я смотрел запись гонки и наблюдал, как «Архангел» проходит почётный круг. Из выхлопных труб вырывалось синее пламя. Метанол. Я понял это по цвету. Они использовали метанол. Смесь, которую никто не использовал в серийных машинах из-за коррозии, токсичности и высокого расхода. Они просто взяли и сделали.
В тот вечер я сидел в своём номере в отеле, смотрел на море и думал. Моя Bugatti стоила три миллиона евро. Я потратил ещё полмиллиона на модернизацию. А эти парни из Москвы построили машину за сто тысяч, из «говна и палок», и разгромили всех.
Я не злился, ко мне приходило осознание — серийные гиперкары умирали.
Сезон за сезоном, этап за этапом. Владельцы тратили миллионы на модернизацию, заказывали карбоновые обвесы, ставили активную аэродинамику, нанимали лучших инженеров. Но база оставалась прежней — дорожный автомобиль, спроектированный с оглядкой на юристов, экологов и страховые компании.
Формула Ноль больше не принадлежала им.
Я смотрел на «Архангела», пролетающего над моей головой, и впервые за много лет захотел не купить, а построить.
Третий сезон стал подтверждением. «Архангел» доминировал на всех этапах. К ним присоединились другие команды — «Каратель» из Штутгарта, «Дракон» из Шанхая, «Молот» из Милана. У каждой был свой подход. У каждой своя философия.
«Каратель» строился вокруг немецкой инженерной школы: V8 с двумя турбинами, сухая картерная смазка, семиступенчатая роботизированная коробка. Они делали ставку на надёжность и предсказуемость. «Каратель» никогда не ломался, никогда не ошибался. Он просто ехал быстрее, чем все остальные.
«Дракон» пошёл другим путём. Электрический передний привод, два мотор-колеса, активная аэродинамика с изменяемой геометрией. Они сделали ставку на управляемость в поворотах. На прямых они уступали, но «Петлю Королёва» проходили быстрее всех.
Каждая из этих команд была собрана энтузиастами. Людьми, которые не покупали готовое, а разрабатывали и строили сами. Они не ездили на своих машинах по дорогам. Они не выставляли их на аукционы. Они просто гонялись. Потому что не могли жить иначе.
Я наблюдал за ними и учился. Я смотрел записи гонок, разбирал траектории, анализировал время прохождения поворотов. Я видел, как «Архангел» теряет на торможении из-за перегретых дисков. Как «Каратель» дрожит на прямиках из-за вибрации двигателя. Как «Дракон» не может удержать темп на длинной дистанции из-за разряжающихся батарей.
Я видел их слабости. И я хотел построить машину, у которой этих слабостей не будет.
Но прежде, чем я начал, случилось то, что изменило всё.
Глава 3. Трагедия и трансформация
Я не был в Японии, когда это случилось.
Я должен был быть там. Мой Koenigsegg был заявлен на этап, я планировал вылететь за два дня до квалификации. Но в последний момент позвонил юрист по поводу судебного разбирательства с одним из подрядчиков, и я решил остаться в Москве. На одну гонку. Всего на одну.
Я смотрел трансляцию из своего кабинета.
«Лезвие самурая» — трасса, вырезанная в склоне горы на острове Хоккайдо. Семь поворотов, три из которых проходили на скорости выше трёхсот. Спираль на входе — самый опасный участок, где скорость падает до двухсот, но перегрузка остаётся запредельной.
На третьем круге, когда пелотон входил в спираль, «Феникс» — команда из Монако, которой управлял молодой пилот по имени Анри Дюбуа — потерял сцепление на влажном асфальте. Его машину занесло, и она ударила «Титан» — болид из Милана, который шёл следом. «Титан» перевернулся, врезался в опору, упал в пропасть. «Феникс» загорелся на трассе.
Я смотрел, как дым поднимается над горами, и не мог отвести взгляд.
Оба пилота погибли мгновенно. Анри Дюбуа было двадцать три года. Пилот «Титана», Марко Риччи, — тридцать один. У него осталась жена и дочка.
Я выключил трансляцию и долго сидел в тишине. За окном падал снег — Москва, ноябрь, серая хмарь. Я смотрел на снежинки, которые таяли, не долетая до земли, и думал о том, что всё это значит.
Через три дня я полетел в Цюрих на экстренное совещание организаторов. Зал был полон — владельцы команд, инженеры, врачи, юристы. В воздухе витало напряжение вперемешку со страхом. Все понимали: если мы не найдём решение, чемпионат закроют. Правительства уже начали давление — Япония пригрозила отозвать лицензию на проведение гонок, Италия требовала ужесточения правил безопасности, Франция говорила о полном запрете.
Я стоял у стены и слушал, как люди кричат друг на друга.
— Мы не можем продолжать! — орал владелец «Феникса», красный от ярости. — Моя команда потеряла пилота! Мы потеряли двух пилотов за неделю! Это не спорт, это бойня!
— Мы не можем остановиться! — кричал в ответ владелец «Карателя». — Мы создали лучший чемпионат в истории! Если мы остановимся, всё было зря. Все деньги, все годы, все мечты — в мусор!
На трибуну поднялся Лукас Мейер — один из основателей Формулы Ноль. Я запомнил его ещё с первой презентации в Цуге — молодой, бледный, с холодными глазами и тихим, но твёрдым голосом. Тогда он говорил о трассах. Теперь он говорил о смерти.