Отважная семёрка и девочка из ниоткуда

Глава 5. Таня

Таня пришла в клуб на третий день.

Она пришла сама, без мамы, и встала в дверях пристройки, и сказала:

— Можно?

Клуб сидел на ящиках.

— Можно, — сказала Маша.

— Я не помешаю?

— Помешаешь.

Таня не ушла.

— Тогда я постою, — сказала она.

И стояла.

Бублик обошёл её два раза, обнюхал валенки и лёг рядом, и это было как печать.

— Он тебя принял, — сказала Поля.

— А что, он мог не принять?

— Мог. — Поля показала на Севку. — Его принимал три недели.

— Я не виноват, что у меня ботинки, — сказал Севка.

Таня села на свободный ящик, и её приняли.

Первое, что Таня сделала в клубе, — это потеряла варежку.

Она сняла её, чтобы поздороваться, положила на ящик, а через минуту варежки не было.

— Бублик, — сказала Поля.

Бублик лежал у печки и смотрел в сторону так честно, что сразу стало ясно.

— Отдай, — сказала Таня.

Бублик не двинулся.

— Он не отдаст, — сказала Вера. — Он теперь её любит.

— Он её не любит, он её жуёт.

— Это у него одно и то же.

Варежку достали из-под печки, и она была мокрая и с одним большим зубом-следом.

— Извините, — сказала Таня.

— Ты чего извиняешься? — удивился Севка.

— Не знаю. Я всегда извиняюсь.

— Это надо прекращать, — сказала Маша. — У нас в клубе не извиняются. У нас в клубе доказывают.

— А если я не права?

— Тогда доказываешь, что не права, и все это принимают.

Таня посмотрела на неё с недоверием.

— Так бывает?

— Редко, — сказал Гриша. — Но бывает.

— Рассказывай, — сказала Маша.

— Что?

— Всё. По порядку.

Таня рассказала.

Она рассказывала долго и путано, потому что одиннадцать лет — это когда всё интересно и ничего не по порядку.

Она родилась в Норильске. Она видела море два раза. У неё была кошка Дуся, и Дуся ушла в подвал и не вернулась, и это было в мае.

— Не про кошку, — сказала Вера.

— А про что?

— Про деда.

Таня замолчала.

— Про деда я знаю всё, — сказала она.

— Всё?

— Всё, что рассказывали.

Она рассказала, что дед был высокий. Что у него была больная нога, и он ходил с палкой, а потом с двумя. Что он говорил не «здравствуй», а «здорово». Что он не любил суп, а ел, потому что нельзя выбрасывать. Что он называл её стрекозой, когда она была совсем маленькой.

— Погоди, — сказала Маша. — Какой маленькой?

Таня посмотрела на неё.

— Маленькой. Я и сейчас маленькая.

— Тебе одиннадцать. Ты родилась… — Маша остановилась и посчитала в уме. — Ты родилась, когда его уже не было.

В пристройке стало тихо.

— Да, — сказала Таня. — Ну и что.

— Как он мог тебя называть?

— Он меня не называл. — Таня сказала это спокойно. — Так мама рассказывает. Она говорит: он бы тебя так называл.

Клуб переглянулся.

— А ты?

— А я привыкла, — сказала Таня. — Когда тебе про кого-то рассказывают каждый день, он как будто есть.

Вера отвернулась и стала смотреть в стену.

— Каждый день? — тихо спросила Поля.

— Не каждый. Часто.

— А что именно?

Таня стала вспоминать, и получалось у неё плохо, потому что вспоминать чужое — это как пересказывать сон.

— Что он работал на железной дороге. Что у него были часы «Победа» и он их заводил перед сном. Что в Дудинке ветер, и он всегда ходил в одном и том же пальто. Что он говорил: «Ты не смотри, что я старый, я ещё приеду».

— Куда приедет?

Таня подняла глаза.

— Не знаю. Он так говорил.

Маша сидела очень прямо.

— А мама?

— Что мама?

— Твоя мама что говорит? Она его видела?

— Она жила рядом, — сказала Таня. — Он был сосед. Она ему носила суп.

— Сосед?

— Ну да. Она работала в столовой, и он не мог ходить, и она носила. — Таня пожала плечами. — Она всегда так говорит: «Я ему носила суп три года».

В пристройке стало очень тихо.

— Три года? — переспросил Гриша.

— Три года.

— А потом?

— А потом он умер, — сказала Таня. — И мама плакала. Она до сих пор плачет, когда про него говорит, только отворачивается.

Маша смотрела на неё и не знала, что сказать.

Всё сходилось и всё не сходилось.

Если Алексей Гущин — её дед, то почему мать Тани говорит о нём как о соседе?

А если сосед — то откуда свидетельство?

— А как ты узнала, что он твой дед? — спросила Вера.

Таня задумалась.

— Мне мама сказала.

— Когда?

— Осенью. — Таня почесала нос. — Мы сидели, и она сказала: «Таня, у тебя есть дед. Настоящий. Он умер, но он есть». И заплакала.

— И всё?

— И дала фотографию.

Таня достала из кармана фотографию.

Она была маленькая, тёртая, с белым уголком, и на ней был человек в пальто и в кепке, стоящий у стены.

Стена была кирпичная, за стеной был снег, а человек смотрел не в камеру, а куда-то вбок, как будто его позвали.

— Это он, — сказала Таня.

Севка взял фотографию и посмотрел на свет.

— Тут ничего не написано, — сказал он.

— На обратной стороне ничего нет.

— А на этой?

— Эта одна.

Маша взяла фотографию и стала смотреть.

Человек был старый. Не такой старый, как баба Нюра, а старый по-другому: ссохшийся, с длинными руками, и в глазах у него было то самое выражение, которое бывает у людей, которые давно живут одни и уже не ждут гостей.

— Похож на бабу Нюру, — сказала Поля.

— Не похож.

— Глаза похожи.

— Глаза у всех похожи.

Фотография пошла по кругу и вернулась к Тане, и Таня убрала её в карман, и это было как будто она что-то спрятала обратно.

— Ладно, — сказала Маша. — Ещё вопрос. Ты знала, что у него был дом?

— Какой дом?

— Тот, на Заводской. Семь окон.

Таня посмотрела на неё.

— Нет, — сказала она. — Я думала, что у него была комната.

— Почему комната?

— Потому что мама говорила «комната». — Таня нахмурилась. — Она говорила: «У него была комната и окно, из которого видно трубу».

Клуб молчал.

— А про дом?

— Про дом — нет. — Таня подумала. — Один раз сказала: «У нас был дом». Но я решила, что это в Норильске.

Витя встал и прошёлся по пристройке.

— Вот этого не бывает, — сказал он.

— Чего?

— Так не бывает. — Он остановился. — Если у человека есть дом и в доме семь окон, он про него рассказывает. Он не рассказывает про комнату.

— Может, он и не рассказывал, — сказала Вера.

— Тогда откуда мама знает про окно и трубу?

— Потому что она у него была.

— Тогда она была в доме. — Витя повернулся. — А дом этот — здесь. И если она здесь была, она должна была сказать.

Таня смотрела на него и молчала.

А потом сказала очень тихо:

— Она не любит про это говорить.

— Почему?

— Не знаю. — Таня пожала плечами. — Я спрашивала. Она говорит: «Потом».

— Когда потом?

— Вот это и плохо, — сказала Таня. — Что «потом» бывает всегда.

Маша встала.

— Ладно, — сказала она. — Тогда так. Ты будешь нам помогать?

— В чём?

— Во всём.

Таня посмотрела на неё, и в лице у неё что-то изменилось.

— А вы мне верите? — спросила она.

— В этом и дело, — сказала Маша. — Мы ещё не знаем, верить или нет. Но пока не знаем — будем вместе.

— Это как?

— Это значит, что мы будем искать правду, — сказала Поля. — И если правда окажется, что ты не Гущина, мы всё равно не будем тебя выгонять.

— Почему?

— Потому что ты уже сидишь на ящике, — сказал Севка.

Таня засмеялась, и это был первый раз, когда она засмеялась при них по-настоящему, а не из вежливости.

— Ладно, — сказала она. — Я согласная.

— Согласна на что?

— На всё. — Она вытерла нос. — Только у меня одно условие.

— Одно?

— Я хочу посмотреть письма.

Клуб переглянулся.

— Письма у бабы Нюры, — сказала Маша. — И они личные.

— Я знаю. — Таня смотрела прямо. — Но они мои.

Спорили весь вечер.

Поля говорила, что чужие письма читать нельзя.

Витя говорил, что они не чужие, а Танины.

Гриш говорил, что надо спросить у той, кому они адресованы, а не решать за неё.

Вера говорила, что можно прочитать вслух только то, что не про любовь.

— А как мы узнаем, что не про любовь, если не прочитаем? — спросил Севка.

— Вот в этом и проблема, — сказала Вера.

Пошли к бабе Нюре.

Она сидела на кухне и чистила картошку.

— Письма? — Она не подняла головы. — Какие письма?

— Те, что привезла Ольга.

— Они не у меня. — Баба Нюра бросила картошку в кастрюлю. — Они у неё.

— А у вас?

Баба Нюра вытерла руки и встала.

— У меня одно, — сказала она. — Идёмте.

Она достала с полки жестянку из-под печенья, с выцветшей картинкой и погнутой крышкой, и поставила её на стол.

В жестянке лежал один конверт.

Он был в таком состоянии, что его нельзя было взять за угол: бумага крошилась, как сухой лист, а по сгибам была подклеена прозрачным скотчем, пожелтевшим от времени.

— Вот, — сказала баба Нюра. — Шестьдесят пятый год. Я его тридцать лет перечитывала, пока он не начал рваться. А потом перестала.

— Почему?

— Потому что стало рваться.

Клуб смотрел на конверт, как смотрят на что-то, что нельзя ронять.

— А остальные семь? — спросила Поля.

— Остальные — у неё.

— Вы их видели?

— Видела. — Баба Нюра села. — Один раз, в тот вечер. И больше не просила.

— Почему?

— Потому что не могла. — Она посмотрела в стену. — Она мне их показывает, а я смотрю и думаю: он писал восемь раз, а я получила один. И я не знаю, что мне с этим делать.

Таня стояла у двери и не садилась.

Пошли к Ольге.

Та сидела в комнате и что-то складывала в сумку, и когда они вошли, убрала руки.

— Мы хотели спросить, — сказала Маша.

— Спрашивайте.

— Можно мы прочитаем письма?

Ольга долго молчала.

— Можно, — сказала она.

— Все восемь?

— Все восемь. — Ольга взяла папку и положила на стол. — Только читайте вслух. Я не могу.

Письма высыпали на клеёнку.

Баба Нюра поставила рядом свою жестянку и своё единственное письмо, и оно лежало отдельно, как будто было не такое, как остальные.

— Восемь, — сказал Гриша и пересчитал. — И одно ваше. Всего девять?

— Нет, — сказала Ольга. — Ваше — это одно из этих восьми.

— Как?

— Я его отдала ей, — сказала Ольга. — В тот вечер. Я же говорю: я всё отдала.

Баба Нюра не подняла глаз.

Маша взяла верхний конверт.

— Это которое?

— Не знаю. — Ольга отвернулась. — Я их не читала.

Клуб замолчал.

— Как не читала? — спросила Таня.

— Вот так.

— Мама… — Таня сказала это тихо. — Они же к нам.

— Они не к нам, — сказала Ольга. — Они к ней.

В комнате стало тихо так, что было слышно, как в печке оседает уголь.

— Ладно, — сказала Маша. — Тогда по-честному. Читаем по одному. Вслух. По кругу.

— И записываем даты, — сказал Гриша.

— И складываем обратно, — сказала Вера. — В тот же конверт.

Баба Нюра встала.

— Читайте без меня, — сказала она.

— Опять?

— Опять. — Она надела платок и остановилась в дверях. — Я их слышала один раз в жизни. Мне хватило.

И вышла, и дверь за ней закрылась очень тихо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.