Отважная семёрка и дом с семью окнами

Глава 1. Восьмой

— Проверка значков! — сказала Маша и три раза стукнула ложкой по кружке.

Дождь шёл третий день. Он стучал по крыше сарая так ровно, будто кто-то очень терпеливый перебирал горошины. В щели тянуло сыростью, и пахло мокрой доской, псиной и сухарями.

Значки полезли доставать все сразу.

— У меня, — сказала Вера.

— У меня, — сказал Гриша.

— У меня, — сказала Поля и посмотрела на всех, будто ждала, что кто-нибудь скажет «а может, не надо».

Никто не сказал. Поля вздохнула и повесила значок обратно на шею.

— У меня, — сказал Лёшка. — И я повторю то, что говорил в прошлом году, и в позапрошлом, и вообще всегда: мы проверяем значки, которые ни разу не терялись. Это как проверять, есть ли у тебя голова.

— Это ритуал, — сказала Маша.

— Это проверка головы.

— Лёшка.

— Молчу.

Севка, самый маленький, сидел на краешке стула и держал свой чёрный шнурок в кулаке. Он не проверял значок. Он его просто держал. И смотрел, как в кружке у Маши покачивается вода.

— Севка, — сказала Маша. — Ты где?

— Я посчитал, — сказал Севка.

— Что ты посчитал?

— Дождь. Он идёт третий день, семь часов и примерно двадцать минут. — Севка подумал. — Если так пойдёт, к субботе река поднимется на полметра.

— Спасибо, — сказала Маша. — Очень бодрит.

Бублик под столом вздохнул. Он вздыхал так громко, что его было слышно в самые тихие минуты собрания. Такса лежала на боку, положив голову на чей-то ботинок, и во сне дёргала лапой.

— Так, — сказала Маша. — Второй пункт. Гриша, у тебя?

Гриша встал и вытащил из кармана листок, сложенный вчетверо.

— Опись, — сказал он. — На сарае висит замок, который не запирается. На двери снаружи цифра семь, краска облезла на два сантиметра. Внутри семнадцать предметов, которые надо бы разложить по ящикам. Ящиков — три. Половина предметов — верёвки. Половина верёвок — не наши.

— А чьи?

— Не знаю. Но они хорошие. — Гриша сел.

— Лёшка, третий пункт.

— У нас кончилось лето, — сказал Лёшка. — Это факт. В субботу в школу. Это второй факт. И у нас в клубе семь значков, шесть стульев и одна собака, которая съела восьмой значок. Это третий факт, и он мне нравится больше всего.

— Почему?

— Потому что он единственный, который можно проверить.

Маша постучала ложкой.

— Хватит, — сказала она. — Значит, так. До школы три дня. Планов на эти три дня у нас нет. Это плохо. Клуб без дела — это не клуб, а кружок по интересам.

— У нас есть интересы, — сказала Вера. — Например, сухари.

— Например, спать, — сказал из-под стола Бублик. Ну, то есть сказал бы, если бы умел. Он просто вздохнул ещё раз, и все поняли.

И тут в дверь постучали.

Не как стучат взрослые. Взрослые стучат кулаком, коротко и сердито: тук-тук, и сразу «откройте». А тут получилось иначе.

Два коротких. Один длинный. Два коротких.

В сарае стало тихо. Даже дождь как будто притих.

— Это пароль, — прошептала Поля.

— Это стук, — сказала Маша.

— Стук — это пароль!

— Пароль — это слова, — сказала Маша. — Стук — это стук.

Она встала и подошла к двери. За дверью кто-то переминался с ноги на ногу. Под досками скрипело.

— Пароль? — спросила Маша.

— Семь огней, — сказал за дверью голос.

Голос был незнакомый. Голос был низкий, и в нём уже что-то ломалось, как ломается голос у мальчишек к тринадцати годам.

Вера перестала крутить резинку.

Гриша зачем-то взял со стола молоток и тут же положил обратно.

— Восьмого не бывает, — сказала Маша.

— Уже бывает, — сказал голос.

Дверь открылась.

На пороге стоял мальчик. Высокий, выше Лёшки, в чёрной куртке не по погоде и с рюкзаком на одном плече. Мокрый чуб прилип ко лбу. На ногах — кроссовки, которые в Сосновке не продавали.

Он стоял и молчал. И все молчали.

Первым узнал не человек. Бублик вылез из-под стола, подошёл к чужим кроссовкам, обнюхал их, сел и посмотрел вверх.

А потом завилял всем телом. Так, как виляет только совсем счастливая такса.

— Ты, — сказала Поля. — Ты.

— Я, — сказал Ромка.

— Ромка! — закричала Поля.

Дальше стало шумно.

Половина клуба кинулась к двери, половина осталась сидеть с открытыми ртами, а Бублик бегал вокруг и лаял три раза подряд, потом ещё три, и было понятно, что он тоже всё понял и очень рад.

Ромка обнял Полю, потом Гришу, потом неловко пожал руку Лёшке — они два года назад прощались как-то криво, и теперь это «как-то криво» вернулось на секунду.

— Здорово, — сказал Лёшка.

— Здорово, — сказал Ромка.

— Ты вырос.

— Ты тоже.

— Я всегда был высокий.

— Я помню.

Маша стояла в стороне и ничего не говорила. Она смотрела на Ромку так, как смотрят на человека, который обещал прийти в шесть и пришёл через два года.

Ромка это заметил.

— Маша, — сказал он.

— Привет.

— Я писал.

— Я получила два письма, — сказала Маша. — В первом было «привет, у вас там как». Во втором — «извини, что не писал».

— Я писал ещё.

— Значит, они не дошли.

Стало тихо. Бублик перестал лаять и сел между ними, глядя снизу вверх и явно не понимая, почему все не радуются так же сильно, как он.

— Ладно, — сказала Вера. — Хватит. Он приехал. Это главное.

— Это главное, — согласился Гриша. — Садись. Ты, наверное, замёрз.

Ромка сел на свободный стул и огляделся.

Он смотрел на полку, где лежали банки. На карту, нарисованную на стене. На «ЖУРНАЛ НАХОДОК. ТОМ ВТОРОЙ», который лежал в центре стола. Он смотрел на всё это, как смотрят на старую фотографию, где тебя ещё нет.

— У вас тут ничего не изменилось, — сказал он.

— У нас тут всё изменилось, — сказала Маша. — У нас теперь том второй.

— Я вижу.

— И у нас был случай. Настоящий. С фонарями.

— Я читал, — сказал Ромка. — Бабушка мне писала. Про фонари, про склад, про то, что вы там всех подняли на уши.

— Не всех.

— Половину, — сказал Ромка. — Бабушка говорит: половину точно.

Поля засмеялась. И все вдруг засмеялись, хотя смешного было немного.

— А ты надолго? — спросила Вера.

Ромка помолчал.

— Я теперь тут живу, — сказал он. — У бабушки. Мама уехала в район, там работа. А я остался.

— Насовсем?

— Насовсем.

Маша смотрела в кружку. Кружка была старая, с отбитой ручкой, и в ней уже остыл чай, которого никто не пил.

— Тогда нам надо решить одно дело, — сказала она. — Сразу.

— Какое? — спросил Ромка.

Маша встала.

— У нас в клубе семь номеров, — сказала она. — Семь значков. Семь шнурков. Так было с первого дня. Нас всегда было шестеро ребят и одна собака, и мы считали, что седьмой — Бублик, потому что он съел значок и по-другому отметить его было нельзя.

— Это было очень удобно, — сказал Лёшка. — Собака не спорит.

— А теперь, — сказала Маша, — нас семеро. И собака. Итого восемь.

Ромка медленно выпрямился.

— Итого восемь, — повторил он.

— Да.

— Маша, — сказала Поля. — Может, не сейчас?

— Сейчас, — сказала Маша. — Потому что если мы это не решим сейчас, мы будем спорить об этом всю осень. А потом всю зиму. Я знаю, как это бывает.

— Хорошо, — сказал Ромка. — Давайте решим. — Он положил руки на колени. — Только сначала скажите мне одну вещь. Кто из вас сейчас седьмой?

Все посмотрели на Бублика.

Бублик посмотрел на всех.

— Бублик — собака, — сказал Гриша.

— Я понимаю, что собака. Я спрашиваю: кто седьмой?

— Мы считали, что он, — сказала Вера.

— Мы так считали, потому что нас было шестеро, — сказала Маша. — Шесть значков на людях, седьмой съеден. Всё сходилось.

— А теперь, — сказал Ромка, — значков всё ещё семь. А людей — восемь. И кого-то надо отнять.

— Или прибавить, — сказала Поля.

— Кого прибавить?

— Номер прибавить.

— Номеров не бывает восемь, — сказала Маша. — Название тогда менять.

В сарае стало очень тихо. Ромка обвёл всех глазами и вдруг засмеялся — негромко, но по-настоящему.

— Вы тут два года, — сказал он. — И у вас был склад, призрак и половина посёлка на ушах. А вы застряли на том, кто седьмой.

— Это важно, — сказала Маша.

— Это очень важно, — сказал Ромка. — Я не спорю. Я просто говорю: я уехал, а вы остались, и вы всё это время считали меня.

— Никого мы не считали.

— Маша.

— Ну ладно, — сказала Маша. — Считали.

Ромка посмотрел на неё.

— Тогда давайте так, — сказал он. — Я не претендую на номер. Я даже не знаю, зачем я пришёл. Меня не было два года, и я не собираюсь входить и говорить: «здравствуйте, я ваш седьмой».

— А зачем ты пришёл? — спросила Вера.

Ромка молчал. Он всё молчал, и это было видно: он пришёл не для того, чтобы сесть за стол и пить остывший чай.

Он полез в рюкзак.

— У меня есть одна вещь, — сказал он.

И положил на стол ключ.

Ключ был маленький. Латунный, потёртый до того мягкого желтоватого блеска, который бывает у старых вещей, которые долго носили в кармане. Бородка была простая, как у ключей от сарая. А вот головка — головка была не такая, как у всех.

Головка была цифрой «7».

Все наклонились. Гриша наклонился так близко, что чуть не стукнулся лбом о стол.

— Красивый, — сказал он. — Тяжёлый?

— Тяжёлый.

— Я видел такие, — сказал Севка.

Все обернулись к нему.

— Где? — спросила Маша.

Севка задумался. Он думал долго, и все ждали, потому что у Севки надо было ждать.

— В магазине у Петровны, — сказал он наконец. — В банке с гвоздями. Только тот был не золотой, а серый.

— Это не тот, — сказал Ромка.

— Я не говорю, что тот. Я говорю: такие бывают.

Тимка взял ключ и поднял его к лампе.

— Латунь, — сказал он. — Старая. Литьё. Такую сейчас не делают. — Он повернул ключ. — У него на одной стороне цифра семь, а на другой... — Тимка прищурился. — Тут буквы. Маленькие. Я не разберу.

— Дай, — сказала Маша.

Она посмотрела и вернула ключ.

— «Семь окон», — сказала она. — Там написано «семь окон».

В сарае снова стало тихо. Дождь стучал по крыше, и Бублик перелёг с бока на бок, и никто не сказал ни слова.

— От какой двери этот ключ? — спросила Вера.

Ромка положил ключ обратно в карман. Он не спешил и смотрел не на них, а на стену, где висела карта.

— Он был у меня в коробке, — сказал Ромка. — В коробке из-под ботинок. Там лежали фотографии. Я разбирал их, когда мы переезжали, и в одном конверте нашёл ключ.

— Чей конверт?

— Не знаю. — Ромка помолчал. — Он старый. Там был адрес и марка. Марка из семидесятых.

— А что за адрес?

— Заводская, семь.

Лёшка засмеялся.

— Заводская, семь, — сказал он. — И ключ с семёркой. И клуб «Отважная семёрка». Всё совпадение.

Ромка посмотрел на него.

— Это не совпадение, — сказал он.

— Это три совпадения подряд, — сказал Лёшка. — Я в прошлом году читал про это. Три совпадения подряд — это уже почти правило.

— А ты знаешь, какой дом на Заводской, семь? — спросил Ромка.

Лёшка перестал смеяться.

— Знаю, — сказал он. — Там никто не живёт. Я там один раз мимо проходил.

— И что ты видел?

— Стены.

— А окна?

Лёшка помолчал.

— Окна заколочены, — сказал он.

— Всё?

— На первом.

— А на втором?

В сарае стало так тихо, что было слышно, как в углу капает на жесть.

— На втором не заколочены, — сказала Поля очень медленно. — Там занавески. Там мама говорила, что туда никто не ходит.

Ромка вынул из рюкзака ещё одну вещь.

— А вот это я нашёл вместе с ключом, — сказал он и положил на стол фотографию.

Фотография была выцветшая, с белой рамочкой по краю, какие делали раньше. На ней стоял дом. Он был каменный, старый, с крутой крышей, и окон в нём было семь: четыре на первом этаже, три на втором.

На крыльце стояли дети.

Семеро.

Они стояли ровно, как на празднике, и все смотрели в одну сторону. Мальчик в кепке, девочка с косами, ещё двое мальчишек, ещё две девочки и самый маленький, с фонарём в руках.

Фонарь был керосиновый. Тот самый.

— Это оно? — спросила Маша.

— Это оно.

Маша взяла фото и перевернула. На обороте были буквы. Полинялые, написанные карандашом, наискосок.

— «Семь окон — семь огней», — прочитала она вслух.

Она подняла глаза.

— Ромка. Откуда у тебя ключ от этого дома?

Ромка выдохнул.

— Я не знаю, — сказал он. — Правда не знаю. Я думал, что вы знаете.

— Мы? — сказала Вера. — Мы даже не знали, что это дом!

— Я знал, что вы не знаете, — сказал Ромка. — Я поэтому и пришёл.

Он посмотрел на них и всё-таки сказал то, ради чего пришёл.

— Я там был, — сказал он. — Ночью. Я не смог найти вход, но я обошёл дом кругом. И я видел, что в нём горит окно.

— Ночью? — спросила Поля.

— Да.

— А кто его зажёг?

— Вот это, — сказал Ромка, — я и хочу узнать.

Бублик встал. Он подошёл к столу, поставил передние лапы на край и посмотрел на фотографию. Долго. Потом у него поднялась шерсть на спине, и он тихо, коротко зарычал.

— Бублик, — сказала Поля. — Ты что?

Пёс не смотрел на неё. Пёс смотрел на фотографию.

И тогда Тимка сказал то, что все подумали.

— Мы хотим вступить в клуб, — сказал он. — Ты привёз два предмета и одну непонятную ночь. Так дела не делаются.

— А как они делаются?

— Покажи нам дом, — сказал Тимка.

Глава 2. Легенда старого дома

Фотографию положили в центр стола и накрыли сверху лампой, чтобы было виднее.

Клуб сидел вокруг и смотрел на семерых детей с фотографии. Дети смотрели обратно, и всем было немного не по себе.

— Они как будто ждут, — сказала Поля.

— Они позируют, — сказал Лёшка. — Так раньше фотографировали. Скажут «стойте», все стоят и не дышат.

— А фонарь у маленького настоящий, — сказал Тимка. — Видите, стекло блестит? Это не нарисовано, это правда.

Маша перевернула фотографию и посмотрела на надпись ещё раз.

— «Семь окон — семь огней», — прочитала она. — Карандашом. Очень аккуратно.

— Кто-то писал на коленке, — сказал Гриша.

— Почему на коленке?

— Потому что буквы вниз уходят. — Гриша показал пальцем. — Вот «окон» уже ниже, чем «семь». На столе так не напишешь, стол ровный.

— У тебя все буквы на коленке, — сказала Вера.

— Это не оскорбление, — сказал Гриша. — Это факт.

Севка подтянул фотографию к себе и стал считать вслух.

— Окон четыре внизу. Три вверху. Всего семь. — Он пересчитал. — Детей семь. Мальчиков четверо, девочек трое. У маленького фонарь. У второго слева — кепка. У девочки с косами — лента.

— И что это даёт? — спросил Лёшка.

— Ничего, — сказал Севка. — Но я люблю, когда всё сходится.

— Это ключ, — сказал Тимка и взял его со стола.

Он поднёс ключ к самому стеклу, покрутил, посмотрел сквозь головку на свет.

— Внутри дырка не простая, — сказал он. — Она с бороздкой. Такие делали, чтобы ключ нельзя было подделать гвоздём.

— Куда такой нужен? — спросила Поля.

— Куда-нибудь, где лежит что-то важное.

— Например?

— Например, шкаф.

— Ты всегда говоришь «шкаф».

— У меня опыт, — сказал Тимка.

Ромка сидел молча. Он вернулся в Сосновку три дня назад, и всё это время ходил по посёлку как чужой: здоровался не с теми, кто здоровался с ним, и удивлялся местам, которые никуда не делись.

— Мы с тобой так и не поговорили, — сказала Маша.

— Мы разговариваем.

— Мы обсуждаем ключ. Это не то.

Ромка посмотрел на неё и ничего не ответил.

— Ладно, — сказала Маша. — Тогда так. Мы идём к Пал Палычу.

Пал Палыч сидел на скамейке в своей мастерской и чинил мотор от лодки. Мотор был старый, чёрный, и из него торчали провода, как нитки из старого пиджака.

— О, — сказал он. — Войско.

— Мы по делу, — сказала Маша.

— У вас всегда по делу. — Пал Палыч вытер руки. — Кто это у вас новый?

— Ромка, — сказал Ромка. — Кузьмин. Мы к вам ходили два года назад.

Пал Палыч посмотрел на него внимательно.

— Кузьмин, — сказал он. — Бабушка твоя тут живёт? Ну да, на Виноградной.

— На Огородной.

— У меня Огородная с Виноградной всегда путается. — Пал Палыч отложил мотор. — Говорите.

Ромка вынул фотографию и положил ему на колени. Пал Палыч подошёл к свету и долго молчал.

— Ох, — сказал он.

— Вы знаете этот дом? — спросила Вера.

— Это дом Коростелёвых. — Пал Палыч перевернул фотографию. — На Заводской. Он там один такой, каменный, все остальные деревянные. Его ещё до войны начали строить, а после войны достроили.

— А кто там жил?

— Мастер. — Пал Палыч подал фотографию обратно. — Коростелёв. Он делал наши фонари. Не все, конечно, те, что постарше. Он их чинил, перебирал, стёкла вставлял. Хорошие руки были.

— А сейчас?

— А сейчас его нет.

Ромка поднял голову.

— Нет — это как?

— Это «нет», — сказал Пал Палыч. — Помер лет двадцать назад. Или больше. Я уж не помню.

Все притихли. Поля посмотрела на Тимку. Тимка на Машу. Маша на Лёшку. Лёшка ни на кого не смотрел.

— А дети? — спросил Ромка. — С фотографии.

— Дети выросли, — сказал Пал Палыч. — Кто куда. Сейчас в доме никто не живёт. Дом закрыт.

— А он не снится? — сказала Поля тихо.

— Что?

— Ну... — Поля прижала к груди фонарик. — В таких домах всегда что-нибудь. Мама говорит, что в него не ходят, потому что там как-то не так.

Пал Палыч фыркнул.

— В него не ходят, потому что он чужой и старый. Туда даже свет не проведён. — Он подумал. — И ещё потому, что у соседки с той стороны всю жизнь был характер и голос.

Поля облегчённо вздохнула.

— Но! — сказал Пал Палыч.

Поля снова заволновалась.

— Но я вам одного не советую. Не лазайте туда. Дом чужой. Найдётся хозяин — будет разговор.

— А кто хозяин?

— Не знаю, — сказал Пал Палыч. — И, честно, не хочу.

— А вы знаете, что в нём каждую ночь горит окно? — спросила Маша.

Пал Палыч помолчал чуть дольше, чем надо было.

— Городской свет, — сказал он. — Вода на лампе. Мне баба Нюра тоже рассказывала, а я в такие дела не лезу.

— А кто такая баба Нюра?

— Соседка. Дом напротив. Она сто лет живёт, всех знает и никого не любит.

Поля подумала, что это самое грустное, что она слышала за день.

Петровна про дом говорила охотнее.

В магазине было душно и пахло хлебом и мылом. Петровна стояла за прилавком и выкладывала в вазочку конфеты «Ромашка».

— Ой, — сказала она. — Все пришли. Здравствуйте, все. Или вы по одному не ходите?

— У нас вопрос, — сказал Гриша.

— У вас всегда вопрос. — Петровна вытерла руки. — Ну?

— Про дом Коростелёва на Заводской.

Петровна посмотрела на них внимательно и вдруг стала как будто чуть меньше.

— И что вы про него знаете?

— Ничего, — сказала Маша. — Поэтому и спрашиваем.

Петровна поправила вазочку.

— Дом как дом, — сказала она. — Большой. Каменный. Внутри мебель, всё стоит, накрыто тряпками. Там хозяин был с характером.

— А сейчас кто там бывает?

— Никто.

— Совсем?

— Совсем, — сказала Петровна. И, помолчав, добавила: — Сказывают, что мастер иногда приходит. Свои фонари пересчитать.

Поля вцепилась в Гришин рукав.

— Это вы серьёзно? — спросила Вера.

— Я что, похожа на сказочницу? — Петровна нахмурилась. — Я говорю, что сказывают. А сказывают всегда глупые.

— А сами вы видели?

Петровна хотела сказать «нет». Все видели, как она хотела.

— Свет я видела, — сказала она. — Один раз. Шла домой, а у него на втором окно горит. Жёлтым. И так мне это не понравилось, что я до дома дошла быстрее, чем ходила всю жизнь.

— А окна там заколочены? — спросил Тимка.

— Внизу. Наверху нет.

— А что наверху?

— Комната, — сказала Петровна. — Одна. Отчего там окна заколачивать, ума не приложу.

Митрич сидел на лавочке возле своего дома и смотрел, как куры ходят по ограде.

Он ни капли не удивился, что к нему пришли. Он вообще с тех фонарей ничему не удивлялся.

— Дом Коростелёва, — сказал Митрич. — Ну-ка. — Он пожевал губами. — Тридцать лет его Коростелёвым зовут, а правильно — дом под номером семь. Это потому, что его семь семей строили.

— Семь? — переспросила Маша.

— Семь. Тогда на реке семь семей было. Семь домов. И каждая ставила на тропе свой фонарь. Ты, — Митрич посмотрел на Машу, — в прошлом году этого не спрашивала. Почему?

— Мы тогда про ворованные фонари спрашивали.

— А надо было спросить, кто их придумал. — Митрич поднял палец. — Придумал-то как раз Коростелёв. И не сам он придумал, а совет.

— Какой совет?

— Обыкновенный. — Митрич постучал пальцем по виску. — Семь ребятишек. Каждое лето выбирали семерых из всех домов. И они за огнями смотрели: где лампа не горит, где стекло треснуло, где дождь налил. Совет семи. Так и звали.

Маша переглянулась с Верой.

— Значит, семь детей, — сказала Вера. — Как на фотографии.

— На какой фотографии? — резко спросил Митрич.

Ромка показал.

Митрич долго смотрел. Потом вынул из кармана платок, протёр щёку — и ещё раз взглянул.

— Тут и Пашка Коростелёв, — сказал он. — Вон, третий слева. Я его знал, он был старше меня, потом уехал в Челябинск. — Он ткнул пальцем. — А маленький с фонарём — это не помню кто. Нет, не помню.

— А мастер? — спросила Поля. — Он правда приходил после?

Митрич посмотрел на неё.

— Я тебе так скажу, девонька, — сказал он. — Про всякую ерунду люди выдумывают с удовольствием. Про хорошее — редко. Если говорят, что кто-то ходит, значит, кто-то хороший остался, а его жаль. Вот и досказали себе, что ходит.

— Это не ответ, — сказала Маша.

— Это лучший ответ, который у меня есть.

Он вернул фотографию и положил руки на колени. А потом сказал то, из-за чего клуб не спал всю ночь:

— В этом доме на втором этаже есть комната. Дверь в неё запирали всегда. Даже при людях. Даже когда гости были.

— Почему?

Митрич помолчал.

— Потому что там стулья, — сказал он. — Семь штук. Кругом.

Клуб вышел от Митрича и остановился у забора.

Дождь кончился, и в воздухе висело то особенное, что бывает только в начале сентября: пахнет мокрой травой, и мокрая пыль, и немного холодом.

— Значит, так, — сказала Маша. — План.

Гриша вытащил листок. Он всегда вытаскивал листок, когда Маша говорила «план», и это было уже почти ритуалом.

— Первое, — сказала Маша. — Мы идём к дому завтра. В семь, когда начнёт темнеть.

— Почему в семь? — спросила Вера.

— Потому что днём нас увидит вся улица. А в семь уже темнеет, но ещё не ночь.

— Второе?

— Второе. Идём все. — Маша обвела всех глазами. — Идём тихо. Не разговариваем на улице.

— Третье?

— Третье. Тимка берёт телефон и снимает всё. Вера ничего не трогает руками. Гриша берёт фонарь и верёвку.

— У меня есть верёвка, — сказал Гриша с достоинством.

— Севка считает. Поля держит Бублика.

— Бублик тоже идёт? — обрадовалась Поля.

— Бублик идёт всегда, — сказала Маша. — Он член клуба. Или закончим этот спор.

Лёшка поднял руку.

— Четвёртое.

— У нас нет четвёртого, — сказала Маша.

— Теперь есть. — Лёшка посмотрел на Ромку. — Четвёртое. Ромка объясняет, как он узнал про дом. Не «нашёл конверт». А как узнал.

— Я не мог найти конверт случайно? — спросил Ромка.

— Мог. Только ты приехал в Сосновку в понедельник, а к нам пришёл в четверг. Что ты делал три дня?

— Ходил по посёлку.

— Вокруг дома ходил?

Ромка посмотрел на него и вдруг улыбнулся, и от этой улыбки стало понятно, что он вырос не только в длину.

— Я ходил вокруг дома дважды, — сказал он. — Ночью. Сам. Без вас.

— Почему без нас?

— Потому что я не был уверен, что вы меня помните.

Стало тихо.

— Помним, — сказала Поля.

— Я тоже так думал, — сказал Ромка. — А потом пришёл и увидел, что у вас тут том второй и призрак и всё, что было, — и понял, что вы без меня прожили два года и ничего не потеряли.

— Мы потеряли, — сказала Маша.

— Что?

— Седьмого.

В сарае было темно и тепло. Бублик спал под столом, положив голову на Гришин ботинок, и ему снились сухари.

Маша сидела и смотрела на фотографию.

— Ты правда веришь в привидение? — спросила Вера.

— Нет. Я верю в ключ. — Маша перевернула фотографию. — Смотри. Ключ с семёркой. Фотография с семью окнами. Дом, где семь стульев. Кто-то очень старался, чтобы вышло семь семь семь. Так не бывает само.