Отважная семёрка и дом с семью окнами

Глава 5. Кто знает наши имена

Сарай в ту ночь не закрывался до половины двенадцатого.

Маша зажгла лампу, Гриша принёс из дома чайник, Вера — печенье, которое ей велели не брать, а Поля — Бублика, который это печенье почти всё и съел, но никто не сказал, потому что все смотрели на стол.

На столе лежали семь листков.

Маша разложила их в том же порядке, в каком они лежали на стульях, начиная от двери.

— Значит, так, — сказала она. — Слушаем и не спорим. Спорим потом.

— Когда потом? — спросил Лёшка.

— Потом — это когда я скажу.

— Просто уточняю.

— Первый листок: «Найдёт дверь, которую не заперли». — Маша подняла глаза. — Кто у нас в клубе находит двери?

Все посмотрели на Тимку.

— Тимка, — сказала Вера. — Ты в прошлом году нашёл шуруп в решётке.

— Я и в этом году найду, — сказал Тимка.

— Второй листок: «Спросит про огонь».

— Это Поля, — сказал Севка.

— Почему я?

— Ты про него спросила в первый же день.

Поля открыла рот, потом закрыла. Она не помнила, чтобы спрашивала. Но спорить не стала, потому что Севка считал.

— Третий: «Сосчитает то, что все видят, но не считают».

— Севка, — сказали все хором.

Севка кивнул. Он не удивился.

— Четвёртый: «Испугается, но пойдёт первой».

— Это опять Поля, — сказала Вера.

— Это не я!

— Поля, ты в дом пошла первая.

— Я за Машей пошла.

— Все шли за Машей. А ты шла первой из тех, кто боялся.

Поля задумалась и вдруг успокоилась.

— Ладно, — сказала она. — Это обо мне.

— Пятый: «У него карманы-склад».

Все посмотрели на Гришу.

— У меня есть, — сказал Гриша.

— Шестой: «Лёшка Гущин. Ушёл и не вернулся».

Лёшка поднял руку.

— Я никуда не уходил.

— Тут так написано.

— Значит, тут написано неправильно.

— Или, — сказала Маша очень ровно, — тут написано про другого Лёшку Гущина.

Все замолчали.

— Сколько у нас Гущиных? — спросил Гриша.

— Севка, — сказала Маша.

Севка уже считал.

— В Сосновке четыре семьи Гущиных, — сказал он. — У них двенадцать человек. Из них двое Лёшки: наш и тот, который живёт на Виноградной и ему шестьдесят два года.

Лёшка посмотрел на листок.

— Шестьдесят два, — сказал он. — У меня ещё есть время.

— О нём тоже надо будет узнать отдельно, — сказала Маша. — Потому что «ушёл и не вернулся» — это не «я у тебя в клубе». Это что-то плохое.

— Не обязательно плохое, — сказала Поля. — Может, он просто обиделся.

Ромка сидел в самом углу, на ящике, и держал в руках круглый значок.

Он до сих пор молчал.

— Ромка, — сказала Маша. — Ты что-то знаешь.

— Я не то чтобы знаю.

— Ромка.

Он поднял голову.

— Этот листок. «Лёшка Гущин. Ушёл и не вернулся». — Он повертел значок. — Я уезжал два года назад. Мама тогда говорила: «Ты вернёшься». А я не вернулся. И письма я не писал. То есть писал, но не отправлял.

— Это другие вещи, — сказала Вера.

— Для меня не другие.

Поля подошла и села рядом с ним.

— Ромка, — сказала она. — А почему тогда листок про тебя, а на нём Лёшка?

Ромка посмотрел на неё.

— Вот это, — сказал он, — хороший вопрос.

И тогда Маша сказала:

— У нас есть одна версия, и я её сейчас скажу, и все будут злиться.

— Не надо, — сказала Вера.

— Надо. — Маша стояла очень прямо. — Первая версия: Ромка всё это подстроил.

В сарае стало тихо-тихо. Даже Бублик перестал жевать.

Ромка медленно поставил значок на стол.

— Слушаем, — сказал он.

— У тебя был ключ. — Маша говорила быстро, будто торопилась сказать всё до того, как передумает. — У тебя была фотография. Ты приехал за три дня до того, как к нам пришёл. Ты ночью ходил вокруг дома. Ты знал про окно. И ты пришёл к нам не с вопросом, а с готовым делом.

— И что?

— И то, что всё в этой комнате мог расставить ты. — Маша показала на листки. — Ты два года жил в городе, ты знал, что мы без тебя остались шестеро. Тебе надо было войти и снова стать седьмым.

Ромка смотрел на неё и не злился. Это было самое неприятное. Он не злился. Он смотрел, будто проверял, действительно ли она это сказала.

— И зачем мне тогда стулья? — спросил он. — Если мне надо было стать седьмым, я бы просто пришёл и стал. Как ты и сказала на первом собрании.

— Не знаю. Может, тебе была нужна игра.

— Игра, — повторил Ромка. — Стулья, листки, старики, которые ходят с фонарями возле дома. Ты правда думаешь, что я всё это придумал?

— Я думаю, что ты очень похож на человека, который придумал.

— Маша, — сказал Лёшка.

— Что?

— Вторая версия.

Маша обернулась.

— Есть вторая, — сказал Лёшка. — Если мы сегодня будем спорить только про Ромку, мы ничего не найдём. У нас есть улика.

Он взял два листка и положил рядом.

— Смотрите. Пятый: «У него карманы-склад». Шестой: «Лёшка Гущин. Ушёл и не вернулся».

Все смотрели и не понимали.

— Ну?

— Смотрите на буквы, — сказал Лёшка. — Пятый листок написан о Грише. Шестой — про меня. Но они написаны не одинаково.

— Все одинаково.

— Нет. — Лёшка пододвинул лампу. — Смотрите. Вот «Лёшка» — «ё» с двумя точками. А ниже в слове «Гущин» нет твёрдого знака, тут так и надо. Но вот «карманы» — посмотрите, на первом листке карандаш идёт вниз. А на листке про меня он идёт ровно.

Маша наклонилась.

— Ты прав, — сказала она. — Тут разные руки.

— Или одна рука в разные дни.

— Ещё что?

— Ещё вот. — Лёшка перевернул листок. — Бумага. Она не из тетрадки. Это старая писчая бумага, толстая, с сеткой. Такая была у деда Гриши.

— У деда Гриши, — сказал Гриша, — такая лежит в сундуке. На досках, которые крышка. Он её берёг, чтобы письма писать.

— Ну вот. Значит, человек, который писал, взял бумагу из сундука старого человека.

— Или у него своя такая же, — сказал Тимка. — Она у всех была одинаковая. Это же писчая.

— Опять мимо, — сказал Лёшка.

— Тогда давайте по-другому, — сказала Вера. — Все посмотрите на имена.

Все посмотрели на имена.

— Тут два имени, — сказала Вера. — «Лёшка Гущин» и... — она подвинула листки. — И всё. Остальные без имён.

— И что?

— А то, что вот тут, — Вера ткнула пальцем туда, где на краю шестого листка стояла стёртая карандашная пометка, — тут что-то стёрли.

— Дай, — сказала Маша.

Она поднесла листок к свету. Потом к самой лампе. Потом наклонила.

— «Пишет без твёрдого знака», — прочитала она. — «Не тот. Спросить у старика».

Все молчали.

— Это его заметка, — сказала Вера. — Он сам себе написал.

— «Не тот», — повторила Маша.

— Значит, он сначала думал, что это Лёшка. А потом понял, что не тот.

— То есть он нас не знает, — сказал Тимка.

Все обернулись к нему.

— Тимка, — сказала Маша медленно. — Тимка, повтори.

— Он нас не знает. — Тимка поднял палец. — Смотрите. «Дверь, которую не заперли». Это же про меня, да? Про меня. Но он не написал ни моего имени, ни «тот, кто в клубе чинит всё». Он написал так, будто... будто знает что-то одно.

— Что ты чинишь?

— Нет. — Тимка замотал головой. — Не так. Он написал не то, что мы о себе говорим. Он написал то, что можно узнать с чужих слов.

Лёшка сел и медленно потёр лицо.

— Вот это уже похоже на правду, — сказал он. — Все наши приметы кто-то рассказал. А имена он перепутал.

— Кто мог рассказать? — спросила Поля.

— Кто-то из взрослых. — Маша обвела всех глазами. — Кто-то из взрослых, кто нас любит и кто знает, что мы клуб.

— Пал Палыч, — сказала Вера.

— Пал Палыч за нас летом варил уху, — сказала Маша. — Он бы сам всё нам рассказал.

— Митрич, — сказал Гриша.

— Митрич в прошлом году чуть не пострадал от того, что мы его не поверили, — сказала Маша. — Он бы тоже не стал.

— Петровна, — сказала Поля.

Все посмотрели на неё.

— Петровна, — сказала Поля. — Она всем всё рассказывает.

Лёшка засмеялся.

— Петровна, — сказал он. — Это же гениально. Петровна знает всё про всех. И она рассказывает это всем, кто спрашивает.

— А кто спрашивает? — спросила Вера.

В сарае стало очень тихо.

— Тот, у кого есть трость, — сказал Севка.

— Севка!

— Ну он же с тростью. И он старый. И его видел Ромка. И он приносил маме свёрток. — Севка смотрел в лицо Маши. — Он спрашивал Петровну. А Петровна рассказывала. А он записывал.

— И перепутал Лёшку, — сказал Лёшка, — потому что Петровна, когда говорит, за собой не следит.

— Эй, — сказала Вера. — Это и вправду про Петровну.

Ромка встал.

Он встал первый раз за весь вечер.

— Маша, — сказал он. — Я не расставлял стулья.

— Я знаю.

— Ты только что говорила, что я.

— Я говорила версию. Версию надо сказать, чтобы её проверить. — Маша посмотрела на него. — Я её проверила. Не сходится. Ты бы не перепутал Лёшку.

— Спасибо.

— Не надо спасибо. Просто сходится не сходится, а не обижайся не обижайся.

Ромка смотрел на неё и вдруг улыбнулся.

— Ты стала злая, — сказал он.

— Я стала нормальная.

— Это одно и то же.

— Ладно. — Маша стукнула ложкой по кружке. — Слушаем план.

Гриша вытащил листок.

— Первое, — сказала Маша. — Мы не бегаем за стариком. Он ходит быстро для своих лет, а мы ещё быстрее, но это ничего не даёт: он знает тут каждый угол.

— У нас же собака, — сказал Гриша.

— У нас собака, которая сегодня проспала самое интересное.

— Идём к Петровне, — сказала Вера.

— Да. Идём к Петровне и спрашиваем, кто из нашего посёлка спрашивал про клуб.

— Она не скажет.

— Скажет. — Маша улыбнулась. — Ей будет приятно, что с ней советуются по-взрослому.

— Второе? — спросил Гриша.

— Второе. Идём к бабе Нюре.

— Кто это?

— Соседка напротив дома, — сказала Маша. — Пал Палыч сказал: живёт сто лет, всех знает, никого не любит.

— Зачем она нам?

— Потому что она живёт напротив. Если старик ходит в этот дом, она его видит.

— Третье?

— Третье. — Маша помолчала. — Мы смотрим, что написано на седьмом листке, а там ничего не написано.

— Пустой листок, — сказала Поля.

— Пустой листок. И у нас есть значок без шнурка.

— И что?

— И то, что нам кто-то очень настойчиво говорит, что в клубе есть восьмой.

Бублик поднял голову.

— А может, — сказал Гриша очень медленно, — это собака.

Все посмотрели на Бублика.

Бублик посмотрел на всех и положил голову на лапы.

— Нет, — сказала Поля. — Он не согласен.

Утро выдалось туманное.

Туман стоял по пояс, и в нём были видны только крыши. Севка шёл и считал: двадцать шесть домов до магазина, семь луж, одна ворона.

— Ты каждый день считаешь, — сказала Вера.

— Каждый день по-новому.

— И зачем?

— Чтобы не забывать, как считать, — сказал Севка. — Если долго не считать, потом начнёшь ошибаться.

Петровна стояла за прилавком и выкладывала конфеты «Ромашка».

— О, — сказала она. — Все. В полном составе, — она пересчитала, — одна, две, три... восемь? — Она нахмурилась. — Ромка? Это ты, что ли?

— Здравствуйте, Петровна.

— Смотри ты, вырос. — Петровна вытерла руки о фартук. — Ты чего пришёл?

— У нас дело, — сказала Маша.

— У вас всегда дело. — Петровна облокотилась на прилавок. — Ну? Гипс? Краска? Гвозди?

— Нет. Мы хотим спросить, кто из нашего посёлка расспрашивал про наш клуб.

Петровна выпрямилась.

— Это вы почему?

— Потому что к нам в сарай приходят листки, на которых написано про нас, — сказала Маша. — А в них ошибка. Значит, писал человек, который знает нас с чужих слов.

Петровна долго смотрела на неё. Потом села на табурет у прилавка, и было видно, что переполох в её жизни бывает редко, но когда бывает, она садится.

— Ох, — сказала она. — А я ведь правда рассказывала.

— Что рассказывали?

— Про вас. — Петровна развела руками. — Ну а что? Меня спрашивают, я и рассказываю. Всем рассказываю, это не секрет. У нас же весь посёлок про вас знает, про фонари-то.

— Кто спрашивал? — очень мягко сказала Вера.

Петровна подумала.

— Старик. — Она нахмурилась. — Тот, с палкой. Он ходит иногда на рынок за семечками и заходит ко мне. Раньше заходил чаще, теперь реже.

— Как его зовут?

— Вот хоть убей. — Петровна покачала головой. — Все его зовут Фёдор Ильич, а фамилию я не знаю.

Дети переглянулись.

— А что он спрашивал? — спросила Маша.

— Всё. — Петровна даже руками показала. — Сколько вас, кто в клубе главный, есть ли у вас пароль, какой у вас значок, какая собака, что вы едите, где собираетесь.

— И вы рассказали?

— А что я, секретов, что ли, храню? — Петровна оскорбилась. — Про вас весь посёлок после прошлого лета рассказывал. Вы сами себя прославили.

— Спасибо, — сказала Вера.

— Не за что. — Петровна вздохнула. — Только я вам вот что скажу. Он однажды спросил меня: «А сколько у них значков?» Я говорю: семь. Он говорит: «А детей сколько?» Я говорю: шесть и собака. Он тогда долго на меня смотрел и говорит: «Стало быть, седьмой значок свободен».

Все замолчали.

— «Стало быть, седьмой свободен», — повторила Маша.

— Ну я тогда ещё удивилась. — Петровна вдруг понизила голос. — Я его спрашиваю: «А зачем тебе?» А он мне: «Мне не мне. Мне — дому».

Дети вышли на улицу и остановились у крыльца.

— «Мне не мне. Мне — дому», — прочитал Тимка. — Это что значит?

— Это значит, что человек не в себе, — сказала Вера.

— Или что он говорит не про себя, а про дом, — сказала Маша. — Как про живое.

— Как про живое, — сказала Поля и взяла Бублика на руки. — Мне это не нравится.

— Мне тоже, — сказал Ромка.

Тимка посмотрел на них и вдруг сказал:

— Я понял, чего я не понял.

— Чего?

— Мы всё думаем, что он что-то делает с нами. — Тимка показал в сторону дома. — А он, может, делает это с домом. И мы ему просто нужны, чтобы он вышел из дома.

— В смысле?

— В смысле, что дому нужны люди, — сказал Тимка. — Не знаю. Как-то так.

Бублик на руках у Поли вдруг зарычал.

Все обернулись.

К магазину подъехала машина. Большая, белая, чистая, и в ней играло радио.

Из машины вышел человек в чистой куртке, в чистых очках и с папкой. Он огляделся, нахмурился, посмотрел на магазин, потом на детей.

— Скажите, пожалуйста, — сказал он вежливо. — Как пройти к дому Коростелёва?

— Зачем вам? — спросил Гриша.

— Оценить. — Человек улыбнулся. — Хозяин просил оценить.

— А кто хозяин? — спросила Маша.

Незнакомец поправил очки.

— Племянник хозяина, — сказал он. — Поздно, но всё же. Теперь дом будет продаваться.

Глава 6. Баба нюра

Баба Нюра жила в доме напротив, через дорогу, и её двор был единственным на Заводской, где что-то росло.

Росло много: георгины, капуста, три куста крыжовника и одна яблоня, у которой нижние ветки были подвязаны, чтобы не мешали ходить. На верёвке сушилось бельё, и бельё было такое белое, что резало глаза.

— Она злая, — сказала Поля шёпотом.

— Она просто старая, — сказала Вера.

— Это одно и то же?

— Нет.

— А почему тогда все говорят «злая»?

— Потому что она кричит, — сказал Гриша. — Я слышал, как она кричала на почтальона.

— За что?

— За то, что он газету в лужу бросил.

Поля подумала.

— Это не злая, — сказала она. — Это справедливая.

— Вот и я говорю, — сказал Гриша.

Калитка была на крючке. Маша постучала. Никто не ответил. Она постучала ещё раз, громче.

Из-за дома вышла женщина в мужской куртке, в резиновых сапогах и с тяпкой в руках.

Она была маленькая, сухая, с лицом, на котором каждая морщина шла в свою сторону и ни одна не улыбалась. Она посмотрела на детей, потом на Бублика.

— Такса, — сказала она. — Хорошая.

Бублик вильнул хвостом.

— Здравствуйте, — сказала Маша. — Мы к вам.

— Вижу, что ко мне. — Баба Нюра поставила тяпку к стене. — Соседский дом смотреть приходили?

Все вздрогнули.

— А вы откуда знаете? — спросил Тимка.

— У меня окна на ту сторону. — Баба Нюра кивнула на дом напротив. — Вчера в семь у меня свет в зале не горит, я сижу в темноте. А они там ходят, светят.

— Мы светили тихо, — сказал Гриша.

— Тихо — это когда по одному.

Поля восхитилась.

— А вы не боитесь? — спросила она.

— Я с сорок третьего года ничего не боюсь, — сказала баба Нюра. — Проходите. И собаку ведите, только чтоб не гадила.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.