Сказание замершего Лукоморья

Глава 1

Глава 1. Клетка для сирин

Солнце висело над Лукоморьем багровым, погасшим глазом — оно было на месте, как и полагается солнцу, но тепла в нём осталось не больше, чем в чужой монете. Даждьбог забрал колесницу давно, и с тех пор светило просто стояло на небе по привычке, как стоит на пепелище печь, из которой десять лет как вынесли огонь.

Под ним лежала Явь — не мёртвая ещё, но уже и не совсем живая: снег, что не таял с прошлой осени, реки, вставшие подо льдом там, где раньше торговый люд гонял плоты, леса, которые роняли листву не по сроку, а будто устав ждать тепла, что так и не пришло. Кто-то однажды сказал бы, что в этом есть своя красота — в том смысле, в каком красивы кладбища поздней осенью. Никто давно не говорил этого вслух: слишком уж холодно было для лирики, а те, кто ещё помнил слова для красоты, давно предпочли им слова для выживания.

Ближе к сердцу Чернолесья, там, где деревья стояли особенно плотно, будто до сих пор пытались загородить собой что-то важное, из земли поднималась обитель волхвов. Стены её не были сложены из камня — они выросли, много поколений назад, из живых некогда дубов, чьи стволы сплели и сросли в подобие сводов, а корни ушли так глубоко в почву, что образовали залы под землёй прежде, чем кто-то додумался вырыть их лопатой. Резьба на стенах — солнца, птицы, спирали — когда-то славила ту самую природу, именем которой волхвы теперь клялись, водя ножами по чужой коже.

В одной из верхних зал этой мёртвой рощи, там, куда через узкие бойницы всё же проникал скудный дневной свет, стоял человек, ожидавший вызова с той выправкой, что вырабатывается не молитвой, а годами строя.

Лютобор не любил ждать. Не потому что был нетерпелив — нетерпение было роскошью для тех, кто мог себе позволить не рассчитывать каждую минуту дня, — а потому что ожидание оставляло слишком много места для мыслей, которые он давно научился не подпускать ближе определённой черты. У него была для этого своя система, отработанная годами: считать шаги караульных за дверью, считать трещины в бойнице, считать что угодно, лишь бы не считать то единственное число, которое всегда оказывалось на дне любой тишины длиннее нескольких вдохов, — число людей, вышедших с ним на лёд, и число тех, кто с него вернулся.

Сегодня система не срабатывала. Слишком уж день был не похож на обычные.

— Ты звал меня, — сказал он, когда дверь наконец отворилась и в проёме показался Кручин — старший из волхвов, тот, чьё слово в этих стенах стояло выше любого другого, кроме, быть может, самих богов, если бы боги всё ещё считали нужным здесь появляться.

— Звал, — подтвердил Кручин, жестом приглашая его войти. Голос старика был сухим, лишённым той дрожи, что звенела в голосах младших служителей этим утром — все они знали, какой сегодня день, и все, кроме, кажется, самого Кручина, боялись его. — Сегодня мы завершаем то, что начали много лет назад с девчонкой-птицей.

Лютобор молча ждал продолжения. Он давно усвоил, что Кручин не любит, когда его торопят вопросами, — предпочитает выкладывать мысль целиком, неспешно, как выкладывают на стол карты в игре, исход которой уже решён заранее. За те годы, что Лютобор служил обители, он успел изучить эту манеру до последней чёрточки: старик никогда не лгал напрямую — просто раскладывал правду так, чтобы она сама подводила слушателя к нужному выводу, оставляя ему иллюзию, будто вывод этот он сделал сам.

— Ритуал должен пройти чисто, — продолжал старик, подходя к узкой бойнице и глядя на багровое небо с тем безразличием, с каким смотрят на нечто, давно переставшее удивлять. — Но чистых ритуалов в моей жизни было ровно два, Лютобор. Оба — не сегодняшний.

— Ты ожидаешь, что она вырвется.

— Я ожидаю, — сказал Кручин, оборачиваясь, и в этом движении была та же неспешность, что и в голосе, — что двоедушница, в которой годами спала ярость, о которой мы можем только догадываться, отреагирует не так, как нам бы хотелось, в момент, когда эта ярость наконец получит повод проснуться. Я немолод, но не глуп. Готовься к тому, что план сорвётся, и тогда провал не будет провалом — будет просто вторым планом, о котором знаешь только ты.

— Что от меня требуется?

— Если она вырвется — а Око останется с ней, в чём я почти уверен, — твоя задача простая, — Кручин говорил теперь тише, будто самим тоном хотел подчеркнуть, насколько простой на самом деле была задача, несмотря на всё, что она в себе несла. — Верни её. Живой, если получится. Верни Око, если не получится вернуть её. Не дай ей уйти дальше границы Чернолесья — там, за деревьями, начинается мир, который не простит нам второй попытки.

Лютобор кивнул — коротко, по-военному, тем движением, что не оставляло места сомнению, даже если сомнение внутри и находило себе место. Он давно научился делать так, чтобы одно не противоречило другому: тело могло быть уверенным, пока голова оставалась свободна взвешивать всё заново, раз за разом, не показывая этого никому, даже самому себе.

— Ты понимаешь, зачем я поручаю это тебе, а не кому-то из младших воинов храма? — спросил Кручин, и в вопросе впервые прозвучало нечто похожее на человеческое любопытство, не только приказ.

— Потому что я не задаю лишних вопросов.

— Отчасти. — Старик слабо улыбнулся — сухими, почти безгубыми губами. — Но главным образом потому, что ты единственный из моих людей, кто по-настоящему понимает цену провала. Твоя дружина заплатила эту цену однажды. Я не сомневаюсь, что ты не позволишь себе заплатить её снова.

Лютобор ничего не ответил. Внутри, там, где годами жила отточенная, почти безупречная логика его собственных решений, что-то тронулось — едва заметно, как трогается лёд под тяжестью первого шага, — но лицо его осталось таким же ровным, каким было всегда, когда речь заходила о дружине, которую он больше не позволял себе оплакивать вслух.

Он помнил тот лёд лучше, чем помнил собственное детство. Помнил, как принял решение — единственно верное, единственно возможное в тех обстоятельствах, — отвести людей от прямого столкновения с тем, что ждало их на другом берегу, и обойти его севернее, где лёд, как ему доложили разведчики, держал крепче. Доклад оказался неверным. Или, может быть, верным, но опоздавшим на день. Он так и не узнал наверняка, потому что узнавать было уже некому: из полусотни, ушедшей с ним на тот манёвр, вернулся один. Он сам.

Годами после этого он искал в собственном решении трещину — ту самую ошибку, за которую можно было бы держаться, чтобы объяснить случившееся не капризом судьбы, а собственной виной, которую хотя бы можно было бы искупить. Не находил. Решение было правильным — так он себе говорил каждый вечер, так говорил себе и сейчас, стоя в этой зале перед человеком, который умел бить точнее любого клинка, просто произнося вслух то, что Лютобор годами предпочитал не произносить даже про себя.

— Я не подведу, — сказал он.

— Знаю, — ответил Кручин, снова отворачиваясь к бойнице, будто разговор уже исчерпал себя. — Именно поэтому ты стоишь здесь, а не кто-либо другой. Ступай. Собери людей. Ритуал начнётся с заходом того, что мы всё ещё по привычке зовём солнцем.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.